Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


Александр Неверов — Поросёнок

Александр Неверов — Поросёнок

1

К вечерне звонят. Матушка у окна штопает батюшкино полукафтанье. Маленький рыжеволосый батюшка, о. Афанасий ходит в одних чулках, запрокинув голову, лениво гнусавит стихиру.

— Яко по суху пешетествовав Иизраиль.

На сундуке облизывается кошка. Тикает маятник за перегородкой. На улице падает мокрый снежок. Кошка вдруг прыгает с сундука, царапает дверь.

— Вот дрянь: то в комнату, то из комнаты. Лови мышей иди.

Входит Отроков высокий дьячок с хлебными крошками на усах. Пальто распахнуто, шапка на боку. Несколько секунд стоит молча, разглядывая лужицы от сапог.

— Слякоть начинается.

Садится у стола, поднимая ногу в уровень со столом, вздыхает.

— Молиться не хочется. Дон, дон — какая польза? Бывало разделишь братскую кружку — двадцать рублей, тридцать рублей, а сапоги стоили четыре с полтиной. Купил я раз шагреневые за восемь рублей — полтора года таскал. Подбил подметки — еще год прошмыгал.

Матушка говорит от окна, обкусывая нитку.

— Теперь надо схоронить человек пятьдесят да обвенчать человек пятьдесят ежедневно, а брать по двести тысяч с каждой жизнюшки. Религию не надо, духовенство не надо. Связались со своей коммуной и тискают всем.

Отроков оглядывается.

— С коммуной они не пропляшут. Крышка ей.

— Разве что слышно?

— Англия поднимается.

— Откуда вы слышали?

— Факт. Только это по секрету между нами.

Входит старуха Проскурина с мешком. Крестится одной рукой, а в мешке поросенок хрюкает. Сердце у батюшки прыгает радостно-радостно. Псаломщиково сердце сжимается.

— Неужто попу одному?

Держит старуха поросенка вниз головой, говорит смиренным голосом, поглядывая на духовных.

— Помяните за покой раба божьего Яфима.

Отроков первый тянется с рукой к поросенку, о. Афанасий опережает его. Берет поросенка за левую ногу.

— Какой тяжелый, бог с ним. Фунтов на десять будет.

— Нет, на десять не уложишь—говорит Отроков и опять тянется с рукой к поросенку.

— Стойте, стойте—волнуется о. Афанасий, — Матушка, возьми на его.

Матушка берет поросенка на руки, ласково чешет ему за ушами.

— Свинка что ли?

— Свинка, свинка. Он так и наказывал покойный: когда говорит опоросится племенная свинья, отнесите батюшке свинку. Пускай помолится за меня.

О. Афанасий гладит бородку.

— Ну, дай бог ему, хороший был человек царство небесное.

Отроков стоит нахмуренный, ноздри раздуваются.

— По-моему, это — не свинка.

— Все равно, и боровок не хуже свинки.

Отроков отворачивается, чтобы спрятать задрожавшие губы, на глазах выступают слезы. С сердцем дергает поросенка за хвост.

— Дуралей какой!

2.

В церковь о. Афанасий летит на крыльях, высоко поднимая ноги. По-бабьи придерживает подол полукафтанья, подмигивает.

— Какие мы люди! Ропщем, жалуемся, а Господь невидимо посылает. Вот, мол- тебе Афанасий маловерный, — свидетельствую.

В ризнице забывает поцеловать епитрахиль, страшно торопится. Звонко поет из алтаря тенорком.

— Благословен бо-ог на-аш…

Отроков на клиросе не отвечает. Стоит с зажженным огарком в руке, мучительно думает.

— Имею ли я право на этого поросенка?

О. Афанасий шепчет в южные двери.

— Василий Спиридоныч, начинайте.

Отроков молчит. Мерит батюшку пылающим взглядом и вдруг отворачивается.

— Василий Спиридоныч, возглас подай. Отроков злобно стискивает зубы.

— Аминь.

Пока читает часы, перескакивая с пятого на десятое, о. Афанасий с книжечкой в руке перед царскими вратами весело думает.

— Я его обязательно выкормлю. Месяца через два он у меня во — какой будет.

Отроков на клиросе говорит себе голосом успокаивающим.

— Ты тоже духовное лицо. Если в поросенке четырнадцать фунтов, то четыре две третьих тебе приходится. Этим шутить нельзя.

От вечерни идут подавленные. Отроков молчит. Около палисадника неожиданно улыбается.

— Хороший всё-таки русский народ.

— Что?

— Народ, говорю, хороший. Смотрите, какой кусок попал сегодня нам с вами.

— Ах, вон что!

О. Афанасий щурит левый глаз, легонько вздрагивает. Под рубашкой жарко. в виски ударяет кровь.

— Вы тоже в долю метите?

— А вы как думаете?

— Немножечко иначе, Василий Спиридоныч.

— Т. е., как иначе?

— Очень просто. Когда опоросится еще одна свинья и поросенка принесут в мой дом, тогда мы будем делить его пополам.

— Позвольте, позвольте, батюшка!

— Да, да, Василий Спиридоныч. Когда опоросится еще одна свинья.

Меня крайне возмущает такое отношение и я приписываю его исключительно вашей зловредности.

О. Афанасий идет на крылечко с гордо поднятой головой. Отроков стоит около палисадника. камнем ушибленный в лоб. Быстро догоняет батюшку, задыхаясь кричит.

— Примите Христа ради!

— Не замахивайтесь!

— Фарисей! Книжник!

Не находит Отроков третьего ругательного слова, с сердцем плюет на резиновую галошу о. Афанасию. О. Афанасий загорается, поднимает ногу.

— Это что?

Грозит указательным пальцем.

— Василий Спиридоныч, не забывайтесь!

Отроков тоже грозит указательным пальцем.’

— Я вас выучу.

Падает мокрый снежок.

3.

Вечером Отроков хворает. Рубаха распоясана, ворот растегнут. То поднимется, то снова упадет лицом в подушку. Стонет. Закроет глаза, а поросенок тут как тут: белый, породистый, с большими ушами. Часы за перегородкой бьют семь раз. Отроков прыгает на пол, стоит часовым около косяка.

— Чтобы такое сделать?

Выходит на улицу, пробует загородку у батюшкиного палисадника—хилая. Тащит на себя — трясется. Тащит сильнее — падает.

— Я вас выучу.

О. Афанасий сидит на полу в одних чулках, сколачивает корытечко. Волосы рассыпаны по вискам, за ухом— карандаш. Рядом — доски, гвозди, топор, пила, молоток. Теперь он плотник. Щурит левый глаз, поправляет волосы, задумывается, легонько гнусавит стихиру.

— Видя потопляема, Богу победную песнь поим, вопияше.

Отрокову душно. Смотрит в окно из палисадника, строит козни. Сначала мысленно бьет по ногам поросенка. Поросенок хромает. Мало. Травит собаками на пустыре. Мало. Поросенок все ещё жив. Загонит в угол на дворе у себя, бьет два раза по голове, — поросенок мертвый.

Вот, ночью тащит на огород.

— Я вас выучу.

4.

За ужином псаломщица говорит.

— Беда. Вчера щи не доели, сегодня опять не доедим, каша остается, куски. Поросенка бы что ли купить?

Отроков хмурится.

— Какая жизнь. Целый год мяса не видим. Нынче постное — завтра постное — с ума сойдешь. Ты поищи. Вася, где-нибудь, он незаметно подрастет около нас.

Отрокову тяжело. С сердцем бросает ложку на стол, кричит не своим голосом.

— Брось! Не надо об этом.

Успокоившись, рассказывает историю о пожертвованном поросенке. Теперь псаломщица кричит.

— Умница, из рук упустил!

— Я не виноват.

— Молчи, молчи. Раз старуха сказала «помяните» — значит обоим вам. Если бы она сказала «помяни батюшка» — да и то не приходится. Ты тут был. И так и эдак—обоим вам.

5.

О. Афанасий с корытечком в руке, весело говорит поросенку.

— Блюдо сделал тебе, дурак ты эдакий, не скули Щами будем кормить тебя, растолстеешь. Вырастешь большой, принесешь нам поросяток штук десять. Вку-ус-ных!

По комнате на одной ноге прыгают попята — Володька с Женькой. Володька кричит

— Папа, пускай одиннадцать принесет.

— Ну, это дело. И десять хорошо. Будем кушать тогда поросятину. Женьке — ухо. Владимиру — ухо. Сла-адкое!

Псаломщица входит неожиданно. Платок коньком на голове, губы подергиваются.

— Здравствуйте, батюшка. Добрый вечер, матушка.

О. Афанасий вздрагивает, чуть корытечко не роняет из рук. Матушка прижимает поросенка к сердцу, как детище, которое хочет отнять нечестивый царь Ирод. Псаломщица показывает на корытечко.

— Гробик что ли кому сделан?

О. Афанасий мысленно.

— Ведьма!

Но не теряется, спрашивает.

— Разве кто помер у вас?

Псаломщица наступает вперед

— Который здесь поросенок?

Матушка с поросенком отступает назад.

— Марья Захарьевна, как вам не стыдно?

— А вам не совестно?

Между ними— о. Афанасий

— Марья Захарьевна, дело было вот как:

Ставит перед лицом у нее указательный палец, часто мигает.

Дело было вот как…

— Врете, врете!

О. Афанасий прыгает с корытечком в руке.

— Позвольте, позвольте я не люблю сутяжничать. Дело было вот как. Если бы поросенка положили нам в кружку, тогда да. Спорить тут нечего — факт. Но какое вы имеете право теперь? Поросенка принесли в мой дом, отдали мне в руки, сказали — «помяни, батюшка».

— Не правда! Старуха сказала «помяните, батюшка», а Вася тут был. Она даже поглядела на него.

О. Афанасий смеется.

— Марья Захариевна, это же юриденция, с позволения вам сказать. Я не адвокат -разбираться в тонкостях. А что касается Василия Спиридоныча, то он очутится в дому у меня совершенно случайно.

Псаломщица подходит вплотную.

— Хорошо значит, вы присваиваете поросенка?

— Странно.

— Значит, вы хотите один растолстеть?

— К чему такой допрос?

Псаломщица ногой топнула.

— Н —нет! Мы не будем есть, и вы не будите есть.

О. Афанасий схватывает себя за виски обеими руками, трагически кричит.

— Боже мой. лучше бы совсем не приносили мне этого поросенка.

Входит Отроков в одном пиджаке. Лицо взволновано, губы дрожат.

— Этого дела я так не оставлю. Имейте в виду.

О. Афанасий обиженно.

— Кляузник.

Шея у Отрокова вытянута, голова на бок

— Как вы сказали? Повторите пожалуйста.

О. Афанасий держится рукой за грудь, очень уж сердце стукает ненормально.

— Идем, Маруся. Этого я так не оставлю.

6.

Ночь. Поет сверчок за печкой.

Отроков пишет жалобу на О. Афанасия. Уже заполнен целый лист — до конца далеко невозможно вместить обиду на одном листе, посматривает на другой. Время четыре часа, глаза слипаются. Пишет, склонив голову на бок.

— Он — кадет, против коммуны слова говорит непристойные ведет агитацию. Эго не выдумка, можете подтвердить, если назначите следствие

Читает написанное, долго думает. Опять пишет.

— Сам я беспартийный, сочувствую всему коммунизму. Если представится подходящая должность, могу уйти из псаломщиков, к каковому нет естественного желания. Имею четыре класса образования и ревностное стремление.

Пищат мыши в подполье. Кашляют дети во сне. Тяжело дышет псаломщица носом. Отроков задумывается. Перечеркивает слово «стремление», вписывает «усердие». Опять перечеркивает. В голове висит паутина, мысли бьются, как мухи. Из устало-прищуренных глаз смотрит серая полузаспанная скука. Отроков прислушивается к мышиному писку, долго сидит неподвижно, и вдруг засыпает, положив голову на стол. Снится ему о. Афанасий. Подходит к столу, кладет заднюю ногу от зарезанного поросенка.

— Возьми и не греши.

— Извините, батюшка, теперь уже поздно. Я начинаю судебное дело.

О. Афанасий становится на колени, вынимает из кармана вторую поросячью ногу.

— Возьми и не греши.

— Извините, батюшка, я начинаю судебное дело.

Вскакивает о. Афанасий, начинает кричать.

— Вы жалобу пишите? Я тоже напишу в трибунал. Что рассказывал про коммуну? Крышка ей? Я так и поставлю: «Эго не выдумка. Можете подтвердить, если назначите следствие».

Отроков просыпается потным, глаза непонимающие. Мыши в подполье пищат, сверчен за печкой поет. Псаломщица на кровати скоблит в голове обеими руками.

— Что уж ты, Вася весь керосин пожег.

— Злобно шипит на жену. Спи.

И сам ложится через минуту. Испуганный вскакивает, над кроватью сюит Трибунал в красной фуражке, пальцем показывает на Отрокова.

— Вот, этот самый Коммуну ругал.

7.

О. Афанасий ходит около сломанного палисадника утром. Ростом маленький, шапка подвинута по уши. Похож на гриб с большой головой. На ногах матушкины калоши.

Остров на крылечке посмеивается.

— Попишка!

А сердце бьет тревожно.

О. Афанасий налегает, подпрыгивает.

— Вы зачем палисадник сломали?

— А вы видели?

— Эго подлость! Наглость!

— Батюшка, не выражайтесь, я не ручаюсь за самого себя.

Выходит псаломщица с криком.

— Все равно не жить вашему поросенку!

На нее — матушка с криком.

— Убьете?

— Своими руками задушу.

— А если ваши куры зайдут ко мне? Мои куры не заходят к вам.

— Нет, заходят.

— Нет, не заходят. Отроков кричит.

— Одна уж хромает, Маруся.

— Которая?

— Черная. С большим хохолком.

Псаломщица ничего не видит, кроме черной курицы с большим хохолком. Ещё минута — ударит матушку по губам. О. Афанасий порывается что-то сказать. Отроков ловит его за руку.

— Позвольте, я сам видел, как ваши ребята гонялись за моей курицей.

Около палисад

ника собирается народ.

— В чем дело?

— Поросенка батюшка убил.

— Какого поросенка?

— Курицу.

Кто-то кричит из толпы.

— Записать его на красную армию, лучше будет.

Отрокову легче.

8

Дома о. Афанасий обиженно ежится, грустно сидит за столом.

— Не суждено. Матушка, где попик?

— Зачем тебе.

— Нужно. Дай брусок.

Матушка догадывается

— Эх, чунька, Дунька.

О. Афанасий заочно говорит поросенку ласковым голосом.

— Не чуешь, брат ножик точить хочу. Не пришлось нам пожить — злые люди на горло наступают.

Поросенок бегает из угля в угол по кухне, скулит, прыгает на лавки, роняет чугун с водой. Вахром, церковный сторож ловит его за ногу.

— Не ори.

Когда заносит правую руку с ножом, о. Афанасий кричит:

— Стой! Стой!

Отвернувшись, долго думает. Видит псаломщика, «Комиссаров» отбирающих поросенка на красную армию, решительно говорит.

— Режь.

Отроков в это время гоняет батюшкиного петуха по двору у себя. Петух бросается вверх, падает вниз. Свой петух стоит на заборе с красными обезумевшими глазами. Отроков говорит ему.

— Ты не бойся. Тебе ничего не будет.

Батюшкин петух лежит на боку, дрыгает ногами. Глаза мутнеют, заволакиваются. В последний раз вытягивает шею, как будто подавился, остается лежать неподвижно.

Отроков берет его за ноги, выкидывает со двора.

— Я вас выучу.

Падает мокрый снежок. Вечер спускается. Слякоть…


Leave a Reply