Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


Космонавтика

Джеффри Клюгер — «Аполлон-8». Захватывающая история первого полета к Луне — Глава 3

Posted by

Глава 2Глава 4


Лето – осень 1965 г.

Пока экипаж «Джемини-7» проходил тренировку перед своим первым космическим полетом, астронавты узнали много нового, в том числе выяснилось, что каждый врач в НАСА почему-то считал, что если за неделю он не смог прицепиться ни к одному из астронавтов, то неделя не удалась. Медицинские эксперты воспринимали астронавтов как объект одного из грандиознейших контролируемых экспериментов за всю историю науки: небольшая группа тщательно отобранных, превосходно обученных мужчин – представителей биологического вида, специально созданного для существования на Земле, в условиях стандартной земной гравитации 1 g, определенного температурного режима и защиты от радиации. И вот их вынут из этого инкубатора и поместят совсем в другую среду на часы, дни или более долгие периоды, а научное сообщество будет наблюдать за реакцией подопытных на такую резкую смену места обитания.

Более того – этих летающих «лабораторных крыс» не приходилось даже упрашивать отдаться в руки экспериментаторов. В отличие от студентов, которых на эксперименты заманивали обещаниями карманных денег или дополнительных баллов, астронавты сами просились на эту работу, даже истово соперничали ради ее получения и соглашались выполнять чуть ли не даром. Врачам оставалось лишь кое-как себя сдерживать.

Первая партия астронавтов выдержала почти бесконечные обследования, и никто не скрывал, что медицинские опыты, перенесенные пилотами ради вступления в ряды астронавтов, были изматывающими, инвазивными и откровенно унизительными. Во время публичной пресс-конференции 1959 г. в Вашингтоне, когда астронавтов впервые представили публике, им простили бы даже спотыкание по пути к трибуне. Посреди тщательно срежиссированного действа один из репортеров крикнул что-то пресс-секретарю НАСА, который передавал вопросы публики астронавтам. Пресс-секретарю явно не хотелось повторять вопрос, но деваться было некуда.

– Тут спрашивают… э-э-э… не согласятся ли джентльмены ответить… э-э-э… какое медицинское обследование им больше всего не понравилось?

Репортеры захохотали, руководство НАСА неловко заерзало, астронавты с улыбкой переглянулись. Вопрос был в самый раз для Уолли Ширры.

Уолли Ширра уже успел зарекомендовать себя хулиганом и любителем розыгрышей. Он никогда не мог удержаться от соблазна – обычно на официальных приемах в присутствии высоких чинов ВМС – громко спросить коллегу-офицера: «Эй, ты морская черепаха?» У спрошенного оставалось по обычаю два варианта на выбор: либо ответить «да, можешь поклясться своей задницей», либо промолчать – во втором случае он обязан поставить выпивку всем присутствующим. Ни тот ни другой вариант не вызывали у жертвы никакого восторга, но по жестким правилам летчицкого братства спрошенный обязан безоговорочно выбрать одно из двух.

На пресс-конференции 1959 г. Уолли был готов выпалить ответ на неловкий вопрос, однако Джон Гленн его опередил:

– Сложно сказать, так сразу и не выберешь: если вспомнить, сколько отверстий в человеческом теле и как глубоко можно в них залезть… – Гленн сделал паузу и подмигнул репортеру почти как Уолли. – А теперь ваша очередь: какое обследование было бы самым неприятным лично для вас?

Зал разразился хохотом, Гленн очень кстати (и очень привлекательно) зарделся и сел обратно в кресло.

Даже Ширра был вынужден сдаться:

– Я думаю, он ответил за всех нас, – сказал он.

А теперь, в начале 1965 г., на этапе планирования полета «Джемини-7», врачи имели в лице Фрэнка Бормана и Джима Ловелла многообещающие лабораторные образцы, на которых намеревались поэкспериментировать всласть. На две недели в космос еще никто не летал, а это значило, что задолго до начала полета врачам требовалось снять беспрецедентное количество показаний, чтобы иметь четкую картину изначального состояния организма. Борману и Ловеллу пришлось заново вытерпеть множество отвратительных процедур, которые они проходили перед зачислением в астронавты: заборы крови, впрыскивание контрастного вещества, электроиглы, центрифуга, электроэнцефалограммы, электрокардиограммы, электромиограммы…

Особый, почти навязчивый интерес врачи испытывали к проблеме сохранения кальция в организме. Если человека отправить в космос надолго, то скелет вдруг окажется не у дел (ведь без гравитации ему не нужно поддерживать тело) и он перестанет тратить силы на сохранение костей в функционирующем состоянии. Усваиваемый с пищей кальций, который обычно идет на укрепление костной ткани, напрямую выводится из организма.

Задуманный эксперимент поставили с тщательностью, доведенной почти до абсурда. Оба астронавта должны были собирать и сохранять каждую каплю мочи и каждый грамм кала, выделенные в течение девяти предстартовых дней, 14 суток полета и четырех дней после приземления, и затем вручить все это врачам. Этого, впрочем, все равно казалось недостаточным, так что перед полетом медики намеревались собирать еще слезы и пот. После этого Бормана и Ловелла, раздетых до белья, нужно поставить в низкий бассейн и поливать дистиллированной водой, после чего собрать и проанализировать каждую каплю на наличие кальция. Перед полетом и после него нужно в конце каждого дня сохранять и отдавать врачам нижнее белье – нестиранное, разумеется. Из него планировалось извлечь для анализа пот из самых интимных частей мужского тела, впитавшийся в ткань за 18 часов или около того.

Кровяное давление, устойчивость, пульс, дыхание, острота зрения – все это тоже предстояло исследовать до полета и затем периодически во время полета. Оценка зрения, впрочем, была связана с затруднениями. В небольшой кабине, рассчитанной на двоих, невозможно разместить проверочную таблицу на нужном расстоянии. Но даже в более просторной кабине у врачей все равно оставались бы сомнения, честно ли астронавты проводят проверку: а вдруг пилоты не скажут правды насчет ухудшившегося зрения, вдруг будут опасаться, что их вернут на Землю досрочно?

Поэтому никаких проверочных таблиц на борт решили не брать. Вместо этого в Техасе, недалеко от Ларедо, наземная служба НАСА должна была сгладить и разровнять восемь участков грунта – квадраты со стороной около 600 м каждый – и заполнять части квадратов белым пенополистиролом и темным дерном. Астронавтам, пролетающим над объектом, предстояло описать получившийся черно-белый узор, который могли бы менять между прохождениями корабля над Ларедо. С такой таблицей уж точно не сжульничаешь!

А под конец врачи захотели невозможного.

– Если вам придется жить в космосе две недели, то лучше заранее потренироваться на Земле, – заявил один из врачей.

– Мы и так половину времени проводим на тренажерах, – ответил Борман.

– Всего по несколько часов за один раз, – возразил врач.

– Мы можем и увеличить время, – сказал Ловелл, и Борман согласно кивнул.

– Это да, – ответил врач. – Но мы предлагаем имитировать полный срок, все две недели, с начала и до конца. Чтоб уж наверняка.

Борман не поверил своим ушам.

– Вы хотите, чтобы мы две недели пролежали в плоских креслах? В нормальной земной гравитации? Без перерывов на поход в душ?

– Ну… да, – подтвердил врач.

– Вы что, спятили? – рявкнул Борман.

На это врачам не нашлось что сказать: если бы ответ существовал, они бы непременно его огласили. Волей Бормана как командира экипажа эксперимент был благополучно вычеркнут из списков.

* * *

Если что-то и облегчало Борману мысль о том, что ему придется торчать две недели в гофрированной жестянке по имени «Джемини-7», то это перспектива провести время с Джимом Ловеллом.

Борман познакомился с ним во время отбора в астронавты, когда вместе с группой других кандидатов они проходили проверку физической подготовки на авиабазе Брукс в Сан-Антонио, и Ловелл понравился ему с первого взгляда. Среди прочего Борману импонировал темперамент Ловелла. Армия по большей части состояла из резких типов вроде Гриссома, пересмешников вроде Ширры и, как вынужден был признать Борман, из целеустремленных и самоотверженных трудяг вроде него самого. Добродушные прямые парни, никогда не срывающиеся в злобу, оказались в дефиците. Их всегдашнее спокойствие шло не от легкомыслия или неспособности оценить опасность: они попросту не склонны сердиться и раздражаться.

Среди астронавтов даже сложилась поговорка: «Уж если ты не ладишь с Ловеллом – ты ни с кем не поладишь».

Борману нравилось также и то, что у них с Ловеллом был за плечами схожий опыт. То, что Ловелл выбрал не Вест-Пойнт, а Военно-морскую академию США в Аннаполисе, Бормана не смущало: каждому в Вест-Пойнте известно, что у любого человека в жизни есть одна суровая ошибка. Зато Ловеллу, как и Борману, пришлось изрядно потрудиться, чтобы попасть в выбранное учебное заведение. Он тоже оказался третьим на очереди в ожидании освобождающегося места, однако в его случае ожидание не завершилось успехом, и он провел два года в Висконсинском университете и затем вновь подал заявление в Аннаполис. На этот раз его приняли, но университетские годы не засчитывались, и Ловелла могли зачислить только новобранцем: он решил, что если в итоге его ждет диплом Военно-морской академии и морское звание, то дело того стоит.

Путь Ловелла в НАСА стал еще более запутанным, чем в Аннаполис, и точно так же, как и Фрэнку, ему нашлось что рассказать о Гасе Гриссоме. Ловелл подал рапорт в НАСА на первом же раунде набора астронавтов в 1958 г. и даже благополучно прошел изрядную часть отборочных испытаний; наконец, попав в финальную группу из 32 кандидатов, он споткнулся на медицинской мелочи: высокий уровень билирубина в крови. Даже сам врач, который сообщил ему огорчительную весть, признал, что аномалия несерьезна, однако остальные кандидаты – 31 человек – такой аномалии не имели, а мест выделили всего семь. Хочешь не хочешь, кого-то пришлось отбраковывать.

Медицинские обследования проводились в частной клинике Лавлейса в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, и теперь Ловеллу предстояло вернуться на обычное место службы – авиастанцию Патаксент-Ривер в Мэриленде. Остальные кандидаты, прошедшие очередной тур, должны были отправиться на авиабазу Райт-Паттерсон в Огайо, где их ждал очередной этап испытаний. Ловелл заскочил в свою комнату собрать вещи перед отбытием, но уехать не успел: ему передали, что Мэрилин, его жена, звонит ему по межгороду на телефон в штабе авиабазы. Ловелл, которому не очень-то хотелось рассказывать о неудаче, медленно вошел в кабинет, взял трубку, но не успел ничего сказать – жена его опередила.

– Не возвращайся домой, – выпалила она.

– Что?

– Не возвращайся домой. Из НАСА звонят целый день, тебе надо ехать прямиком в Райт-Паттерсон на очередные испытания.

– А здешние врачи говорят, что нет.

– Так сказал тот человек по телефону. Он велел тебе немедленно туда ехать и к вечеру заселиться в гостиницу для офицеров.

Ловелл, у которого на руках оказалось два взаимоисключающих приказа, поступил так, как в подобной ситуации положено поступать разумному офицеру: выбрал наиболее подходящий для себя вариант. Он прилетел в Райт-Паттерсон, заселился и немедленно начал разведывать ситуацию. Зная, что на испытания НАСА посылает команды по семь человек, он начал выискивать знакомые лица и считать по головам. Он узнал одного, затем другого и следом третьего кандидата из Лавлейса, счет остановился на шестом: значит, седьмым был он сам. Следовательно, никакой путаницы. Что бы ни говорили врачи о билирубине, их решение явно отменено кем-то из более высокого военного начальства.

На следующее утро за завтраком счастливый Ловелл обсуждал с остальными шестью, что такого могут сделать с ними врачи в Райт-Паттерсоне, чего еще не сделали врачи у Лавлейса, как вдруг совершенно здесь ненужный, с точки зрения Ловелла, летчик со смутно знакомой наружностью появился на пороге офицерской столовой и направился прямиком к их столику.

– Гриссом, – рявкнул он, представляясь группе и пожимая руки ближайших соседей. – Приношу извинения за опоздание. Проблемы с транспортом.

Теперь за столом сидели восемь человек, и каждый из восьмерки чувствовал себя неловко. Ловелл кое-как впихнул в себя завтрак и отправился в комиссию НАСА, расположившуюся в госпитале. Да, сказали ему там, переданный ему приказ явиться сюда был ошибкой; нет, отбор он не прошел, дисквалификация из-за билирубина. То ли Гриссом, то ли кто-то другой занял его место.

Ловелл, как было приказано, вернулся домой, но, как и в случае с Военно-морской академией, решил считать отрицательный ответ временным, который в будущем сменится правильным. В 1962 г., когда НАСА объявило второй набор кандидатов в астронавты, пришел положительный ответ.

Столь же романтичной была история женитьбы Ловелла на Мэрилин. Как и Борман, Ловелл познакомился с будущей женой еще в старших классах школы. И точно так же, как Борман, перед отъездом в академию Ловелл договорился с Мэрилин, что после выпуска они поженятся. Только Ловелл, в отличие от Бормана, не пытался импульсивными порывами загубить отношения на первом же курсе.

Пока Ловелл учился в Военно-морской академии, Мэрилин Герлах – тогда еще под этой фамилией – изучала гуманитарные науки в Университете Джорджа Вашингтона. В Аннаполис к Ловеллу она приезжала почти каждые выходные, как и многие другие невесты курсантов – или «спутницы», как на курсантском жаргоне называли девушек, в школьные годы становившихся неотъемлемой частью жизни старшеклассников. В Аннаполисе Мэрилин останавливалась в одной из местных гостиниц – аккуратном доме в несколько этажей, к хозяйке которого Мэрилин и другие девушки обращались только «матушка Каштан»: если у нее и было другое имя, его никто не знал.

Однажды, на пятом году обучения в академии и на седьмом году знакомства, Ловелл и Мэрилин отправились погулять по центру Аннаполиса и по пути наткнулись на ювелирный магазин. Оба знали, что здесь курсанты покупали своим «спутницам» перстеньки – миниатюрную дамскую версию фирменного перстня морской академии, с бриллиантом в середине: такой перстенек служил обручальным кольцом в том случае, когда завтрашний офицер решал, что пора жениться.

У витрины ювелирного магазина Джим взглянул на Мэрилин и осторожно сказал:

– Вот, значит… выбирай, какое нравится.

– Какое нравится? – переспросила Мэрилин. То ли она не понимала сути предложения, то ли старательно разыгрывала непонимание. В любом случае Ловелл пришел в замешательство.

– Ну, обручальное кольцо.

– Обручальное кольцо? Вот так прямо сразу?

– Гм… Я просто считал… после семи лет как-то само подразумевается…

– Само? Подразумевается? – возмутилась Мэрилин. – Джеймс Ловелл, ничего тут само не подразумевается, пока ты не попросишь как положено.

И прямо там же, на тротуаре, молодой курсант опустился на колено и попросил ее руки как положено, и Мэрилин ответила «да». Недаром говорили: уж если ты не ладишь с Ловеллом…

* * *

Прежде чем «Джемини-7» получит шанс подняться в космос, должен состояться полет «Джемини-6». Миссии «Джемини-3», «Джемини-4» и «Джемини-5» в основном оказались успешны, главной вехой стал выход в открытый космос Эда Уайта на «Джемини-4» – первый для американца, ставший и знаком растущего престижа девятки астронавтов второго призыва. «Джемини-6» должен стартовать менее чем за два месяца до полета Бормана и Ловелла, запланированного на декабрь 1965 г. Оба астронавта планировали дела так, чтобы во время старта «Джемини-6» с Уолли Ширрой и новичком Томом Стаффордом на борту наблюдать за взлетом.

Утро 25 октября на побережье Флориды выдалось ясное. День выдался необычно жарким для осени, но это не помешало десяткам тысяч зрителей, разбивших палатки в окрестностях, заполнить до отказа все побережье вокруг стартовой площадки; здесь же заняли места представители трех главных телекомпаний и крупнейших газет.

Зрители и пресса стекались и к стартам «Меркурия», и к запускам первых трех «Джемини». Однако толпа, собравшаяся посмотреть на «Джемини-6», оказалась больше предыдущих – главным образом из-за того, что в то утро вместо одного запуска ожидалось два, с разницей всего в 90 минут. Для зевак это означало два обратных отсчета и вдвое больше эмоций. Для любителей крушений и для прессы это означало вдвое больше шансов стать свидетелями катастрофы.

Борман и Ловелл, наблюдая за происходящим из сектора для особо почетных гостей, об авариях не думали. Риски они вполне представляли себе и с обыденной точки зрения, и с профессиональной. Они понимали, что одна из ракет или обе сразу могут взорваться, но могут и уцелеть. Арифметика простая: либо одно, либо другое. Сегодня оба астронавта были рады хоть ненадолго отвлечься от 16-часового рабочего дня, занятого тренировками, и посмотреть на запуск со стороны, как все остальные.

Слева от них находилась стартовая площадка LC-14, где стояла полностью заправленная горючим ракета «Атлас» с космическим аппаратом «Аджена», вся в парах жидкого кислорода, готовая взмыть на четкую круговую орбиту в 298 км над Землей. Это был необитаемый аппарат, поэтому и взгляды, и телекамеры не баловали его вниманием, хотя всего через полчаса именно «Атласу» предстояло первому в тот день взлететь с космодрома.

Гораздо более важное происходило на стартовой площадке LC-19, предназначенной для запуска пилотируемых кораблей. От площадки LC-14 она отстояла почти на 2 км, а от сектора для особо почетных гостей – и того дальше. На ней готовилась к взлету куда более крупная и более важная ракета-носитель «Титан», увенчанная космическим кораблем «Джемини» с Ширрой и Стаффордом на борту. Этот-то запуск и был главным событием дня.

Если все пойдет так, как планировало НАСА, то «Атлас» стартует в 10:00 утра. Минут через десять ракета выведет «Аджену», 8-метровый летательный аппарат, оборудованный с одного конца ракетным двигателем, а с другого – стыковочным узлом, на заданную орбиту, и всего за 90 минут космический аппарат завершит первый облет Земли. Вскоре после 11:30, пока «Аджена» будет пролетать над космодромом, Ширра и Стаффорд последуют за ней в космос. За день они нагонят «Аджену» и пристыкуют «Джемини» носом к стыковочному узлу «Аджены», так что два корабля станут одним летательным аппаратом.

Такой маневр требовалось отработать ради лунных планов НАСА: в будущем лунный экскурсионный модуль, который конструкторы называли четким односложным сокращением LEM[10], взлетит с поверхности Луны, имея на борту двух астронавтов. Он состыкуется с обращающимся по орбите командным модулем, в котором будет еще один астронавт. Как только все трое воссоединятся на борту командного модуля, посадочный лунный модуль сбросят, и троица вернется на Землю. Опыта такой стыковки даже на околоземной орбите не было ни у США, ни у Советского Союза, и астронавтам предстояло отработать маневр, поставить еще одну галочку в графике подготовки к лунным экспедициям и заодно утереть нос русским. Полет «Джемини-6» планировался всего на двое суток, но после него космическая гонка уже не была бы прежней.

Пока что ситуация выглядела обнадеживающей. «Обратный отсчет для ракеты “Атлас-Аджена” идет без малейшей заминки, как часы», – рапортовал со стартовой площадки корреспондент CBS Чарлз фон Фремд телеведущему Уолтеру Кронкайту, который вел репортаж о запуске, сидя в 5 км от ракеты: там, на безопасном расстоянии, расположились передвижные студии телекомпаний. Стремясь развеять недоверие некоторых зрителей, сомневающихся в способности «Атласа» благополучно взлететь (у этой межконтинентальной баллистической ракеты было свойство взрываться при запуске), фон Фремд заявил, что ракета «в последних запусках выбивает 28 из 30».

Когда до запуска оставалось чуть меньше трех минут, телекамеры переключились с корреспондентов на стартовую площадку «Атлас-Аджены». Электронные цифры, выведенные на экран, отсчитывали секунды до старта, и ровно в тот миг, когда показался ноль, полыхнул пламенем двигатель непилотируемой ракеты.

– Старт вовремя, секунда в секунду! – воскликнул Кронкайт. – Вот он, знакомый огненный рев «Атласа»!

Кронкайт, ведший репортажи о запусках ракет с самых первых стартов, питал особую привязанность к этой темпераментной ракете, которая вывела на орбиту американских астронавтов после того, как русские вырвались вперед в космической гонке. Запуски «Атласа» он комментировал с особым энтузиазмом.

Однако на исходе пятой минуты полета, в момент предполагаемого отделения «Аджены» от носителя, станция слежения на Канарских островах доложила, что сигнал от аппарата потерян, мониторы на Канарах и в Центре управления полетом ничего не показывали. Затем вместо обычных сигналов от аппарата, поднимающегося на орбиту, появилось самое страшное: наземные радары уже видели не один быстро поднимающийся объект, а пять отдельных точек, разлетающихся по небу, что могло означать только взрыв.

– Это не обязательно катастрофа, – перекрывая голос Кронкайта, сказал Пол Хейни, комментатор НАСА.

Однако ничем, кроме катастрофы, это быть не могло. Десятки тысяч зрителей, заполнивших побережье в надежде посмотреть двойной запуск ракет, могли об этом не подозревать, но люди в секторе для почетных гостей – по крайней мере те, что работали в НАСА, – все отлично понимали. Понимали это и Ширра со Стаффордом, пристегнутые к креслам в корабле на стартовой площадке, и все прильнувшие к мониторам специалисты в центре запуска.

Пройдет целых 50 минут, пока станция слежения на Канарах подтвердит гибель «Аджены» и, соответственно, отмену запуска «Джемини-6» незатейливыми словами «плохо дело, плохо». Борман и Ловелл тем временем уже перебрались из зрительского сектора в Центр управления запуском; настроение у всех было предсказуемо мрачным, однако здесь летали и сумасшедшие искры гениальной импровизации.

Крис Крафт совещался с Уолтером Бёрком – главным конструктором корпорации McDonnell Aircraft, создателем ракеты «Титан», – и помощником Бёрка Джоном Ярдли. Троицу окружала толпа начальства из НАСА и McDonnell. Об инженерных проблемах и жестких сроках знали все. На оснащение новой «Аджены» и на отладку ее совместимости с «Атласом» может потребоваться до полугода, в этом случае полет «Джемини-6» придется сильно сдвигать и до него состоятся другие. Или, возможно, НАСА затормозит всю программу пилотируемых полетов до тех пор, пока «Джемини-6» не будет готов к старту, но при запланированном декабрьском запуске «Джемини-7» через 40 дней и запуске «Джемини-8» всего через 15 недель получится слишком плотный график. И к тому же неизвестно – вечно неизвестно! – что там придумают русские во время этой заминки. Стоя посреди тесной группы, в которую теперь входили Борман и Ловелл, Ярдли произнес вслух то, о чем думали пока немногие:

– А что, если вместо «Аджены» использовать «Джемини»? – И для тех, кто мог не сразу понять суть предложения, добавил: – Запустить первым «Джемини-7» и сделать его мишенью для «Джемини-6».

– Ты с ума сошел, – немедленно отозвался Крафт. – Это невозможно.

Однако уже произнося эти слова и ему, и всем присутствующим стало ясно, что на самом деле это вполне осуществимо. По правде говоря, эта идея просто напрашивалась.

Совместный полет означал, что на орбите одновременно окажутся четыре человека. И это при том, что космическая программа еще четыре года назад делала все возможное, чтобы отправить хотя бы одного-единственного астронавта в суборбитальный полет – выглянуть в космос на пять минут. Четверо астронавтов и четыре семьи на Земле – выглядело намного привлекательнее, чем сегодняшний план отправить в полет двух человек для стыковки с безликой машиной по имени «Аджена».

Между двумя «Джемини», выведенными на орбиту, полная стыковка невозможна: конструкция кораблей этого не позволяла. Однако наиболее сложной и важной частью процесса стыковки было сближение – когда два корабля размером с пикап, движущиеся на скорости 28 000 км/ч, должны отыскать друг друга среди миллионов кубических километров околоземного пространства и сойтись на минимальное расстояние. Астронавты окажутся так близко, что смогут узнать друг друга в иллюминаторах. В рамках космической программы такая точность сближения станет огромным шагом вперед.

Двойной запуск не означал сдвига «Джемини-7» на более раннее время: помимо прочего, у Бормана и Ловелла запланирован еще месяц тренировок. Однако кораблям предстояло стартовать в обратном порядке: после того как запустят «Джемини-7» и выведут его на орбиту, у наземной команды останется восемь-десять дней на то, чтобы вывезти на старт и отправить в космос «Джемини-6», когда останется еще несколько дней до окончания двухнедельного полета «Джемини-7». Такой порядок событий не казался невозможным, однако ради него пришлось бы кое-где «срезать углы», особенно если учесть, что стартовая площадка, оборудованная для пилотируемых полетов, существовала в единственном экземпляре.

Обычно на восстановление и ремонт пусковой установки после рукотворного пожара, называемого стартом ракеты, требовалось около месяца. Частью работ по восстановлению стала уборка и покраска – на функциональность площадки это совершенно не влияло, но было необходимо для того, чтобы визитеры из Конгресса, частенько посещавшие космодром, видели, что Флорида не зря тратит вашингтонские деньги. На этот раз НАСА решило обойтись без косметических обновлений.

Для экономии времени также решили поменять местами ракеты-носители. «Титан» для «Джемини-6», прошедший предварительные испытания, уже стоял на стартовой площадке. Его можно было там и оставить, а позже подкатить к нему «Джемини-7» – оборудованный более мощными батареями[11] и системами жизнеобеспечения, необходимыми для долгого полета, – и водрузить на верхушку ракеты. Тем временем «Джемини-6» вернется в ангар и его установят на тот «Титан», который раньше предназначался для «Джемини-7».

Пока Крафт и прочие обсуждали осуществимость этого импровизированного проекта, двое из четверых астронавтов – кандидатов для нового полета – еще оставались на площадке 19. Сейчас они, вероятно, спускались на лифте с технологической вышки, по-прежнему в скафандрах, предназначенных для космической орбиты, а не для флоридского зноя. К обсуждению они присоединятся позже.

Однако те два астронавта, что присутствовали в Центре управления запуском, не замедлили выразить свое мнение о проекте.

– Мне нравится, – с чувством заявил Борман.

– Отличный план, – добавил Ловелл.

Помимо воли Крафт вынужден был признать, что склоняется к принятию этого безумного плана. Правда, для начала НАСА придется решить некоторые проблемы: найти возможность переделать глобальную систему слежения, рассчитанную на один космический корабль, для слежения за двумя; выяснить, удастся ли вовремя разработать навигационные алгоритмы для компьютеров, помогающих вести оба корабля. Однако за решение таких задач и получали жалованье «разработчики-мозголомы», и именно в таких внезапных импровизированных заданиях всегда мечтали участвовать астронавты. Крафт почти не сомневался, что Ширра и Стаффорд, услышав о новом плане, откликнутся на него с тем же энтузиазмом, что и Борман с Ловеллом.

* * *

Всего через трое суток после гибели «Аджены», 25 октября, на ранчо президента Линдона Джонсона в техасском Остине состоялась пресс-конференция, в ходе которой на трибуну поднялся Билл Мойерс. Для Джонсона он был не первым официальным представителем и даже не вторым: пресс-секретари у Джонсона не задерживались, однако к Мойерсу, которому исполнился всего 31 год, он питал симпатию. Помимо молодости и искренности Мойерс обладал еще одним ценным качеством: он был техасцем, как и сам Джонсон. Кроме того, он входил в число полутора десятков человек на фотографии, запечатлевшей трагическое и преждевременное рождение администрации Джонсона неполных два года назад: до боли пронзительный кадр изображал нового президента принимающим присягу в салоне «борта номер один», за его плечом виднелось потрясенное лицо Жаклин Кеннеди, мужа которой убили всего два часа назад. Мойерс в тот день показал себя незаменимым сотрудником, и с тех пор он так или иначе присутствовал рядом с Джонсоном.

Когда администрация Кеннеди сменилась администрацией Джонсона, внутри космической отрасли волнений было немало. Кеннеди смело пообещал добраться до Луны до 1970 г., и в НАСА многие сомневались, удастся ли новому президенту с его сонным взглядом сравняться пророческой энергией с предшественником. Однако внешность была обманчива.

В действительности именно Джонсон, тогда лидер партии большинства в сенате, в 1958 г. добился принятия Закона об аэронавтике и исследовании космического пространства, в результате чего и было создано НАСА. И именно Джонсон в последние недели сенатской деятельности после выборов, приведших его и Кеннеди к власти, без лишней шумихи добился поправки к этому закону, так что к большинству пунктов, возлагавших ответственность на президента США, теперь было добавлено «или на вице-президента США». Всего через шесть дней после гибели Кеннеди Джонсон объявил в транслируемой по телевидению речи, что мыс Канаверал теперь будет переименован в мыс Кеннеди, так что электорат и налогоплательщики получили мощную гарантию того, что новый президент лично проследит за исполнением мечты Кеннеди о полете к Луне.

Сегодня пресс-секретарю Джонсона предстояло удивить собравшихся журналистов: у него была наготове новость, и к тому же новость на космическую тему, излюбленную репортерами. Утреннюю встречу Мойерс начал с того же, с чего начинал любые публичные обращения в тех случаях, когда Белый дом организовывал временную ставку на ранчо: с описания относительно спокойного президентского утра.

– Президент встал в шесть утра, – доложил он. – Некоторое время провел за рабочим столом, разбирая бумаги. Продиктовал несколько меморандумов и писем. Затем они с миссис Джонсон немного прогулялись по дороге, 5–6 км, туда и обратно.

– Билл, о какой дороге речь? – спросил кто-то из прессы.

– Грунтовая дорога в передней части ранчо, – ответил Мойерс.

Репортеры записали эту мелочь – пока что единственную живую подробность.

– Сидя за рабочим столом, – продолжал Мойерс, – президент обсудил с министром обороны МакНамарой некоторые вопросы, в частности относящиеся к Южному Вьетнаму.

Тоже не такая уж важная новость. В те дни президент то и дело разговаривал с МакНамарой, и всегда о Вьетнаме. Корреспонденты ждали от Мойерса чего-нибудь еще, и пресс-секретарь смилостивился.

– Президент рассмотрел некоторые материалы по ситуации в космической отрасли, и я представляю вам меморандум, подготовленный для президента Джеймсом Уэббом, руководителем Национального управления по аэронавтике и космосу. Согласно меморандуму, во время полета «Джемини-7» НАСА попытается осуществить запуск «Джемини-6» и свести пилотируемые ракеты на орбите в совместном полете.

Вот это была новость так новость! Даже неважно, что Мойерс назвал корабли «ракетами», хотя к моменту выхода обоих «Джемини» на орбиту ракеты-носители «Титан» уже рухнут в океанские воды. Репортеры, знакомые с космической темой, напишут правильно, а остальных поправят редакторы, проверяющие их тексты.

– Такого раньше не было? – выкрикнул кто-то из репортеров.

– Нет, такое впервые.

– Раньше об этом не объявляли?

– Нет.

– А «шестерка» будет пилотируемая?

– На «шестерке» будут два астронавта – те же самые, что готовились к нынешнему запуску.

– И «семерка»? – настойчиво допытывался кто-то, то ли не расслышав сказанного, то ли не веря своим ушам.

– Верно, – терпеливо ответил Мойерс и для полной ясности добавил: – В космосе будут одновременно находиться четыре астронавта.

Затем он дал прессе подробности касательно каждого из четверки: имя, возраст, звание, родной город, состояние летной готовности – все, кроме Ширры, полетят в космос впервые. Тремя разными пояснениями Мойерс уточнил: да, два корабля будут сведены на орбите; нет, невозможно конкретно сказать, на каком расстоянии друг от друга («порядка нескольких футов»); нет, стыковки точно не будет («корабли не соприкоснутся»).

– Билл, можно нам перерыв минут на пять, оформить информацию? – попросил кто-то из собравшихся.

Молодой пресс-секретарь кивнул: времени было не жалко.

– У меня все, – объявил он и отошел от трибуны. Пусть теперь пресса делает свое дело.

10 Lunar Excursion Module. С мая 1966 г. именовался просто Lunar Module (LM). – Прим. науч. ред.(обратно)

11 «Джемини-7» запитывался не от аккумуляторов, как «Джемини-6», а от топливных элементов. – Прим. науч. ред.(обратно)


Leave a Reply