Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


Космонавтика

Джеффри Клюгер — «Аполлон-8». Захватывающая история первого полета к Луне — Глава 4

Posted by

Глава 3Глава 5


4 декабря 1965 г.

Когда в ракете «Титан» под астронавтом впервые производится зажигание – это всегда неожиданно. Пилоты считают, что они к такому готовы: ведь те, кто их тренировал, клялись, что так оно и будет. Но когда этот миг приходит, астронавты понимают, что инструкторы и понятия не имели, как оно случается в действительности.

Первое, о чем астронавтам никогда не рассказывали, – это буль-буль-булькающий звук, который начинается за 30 секунд до включения двигателей. Более 120 000 л двух компонентов взрывоопасного топлива плещутся внутри 31-метрового корпуса ракеты, и, чтобы та хоть куда-нибудь полетела, эти летучие химические вещества должны быть поданы куда нужно и смешаны. А поскольку топливные насосы второй ступени расположены довольно высоко, в нескольких метрах под водруженным на верхушке ракеты кораблем «Джемини», то звук, похожий на бульканье гигантской ванны, из которой вытекает вода, невозможно не заметить и невозможно воспринимать с удовольствием.

Астронавты не были готовы и к тому, как будет раскачиваться под ветром ракета в ожидании запуска. Чем выше, тем больше раскачивание, а это значит, что больше всего мотает двух астронавтов, втиснутых в «Джемини» на самой верхушке. И, несмотря на многие часы, проведенные в центрифуге для привыкания к перегрузке в 7 g, которую им предстояло выдержать после долгожданного старта, они еще не понимали, насколько быстро почувствуют эту тяжесть – почти сразу после того, как ракета взлетит с площадки. Это было еще одной родовой чертой «Титана» как баллистической ракеты: если оружие взмывает в небо для защиты родины от нападения, ему не время медлить на старте.

А хуже всего был звук зажигания. Во время бесконечных тренировок на имитаторах специалисты никогда не пытались воспроизвести этот звук, потому что даже самый лучший тренажер не может повторить пушечного рева двигателей «Титана» – тут надо находиться внутри самой пушки, а это случится именно в день старта и больше никогда. Без помощи радиосвязи было невозможно докричаться до коллеги в соседнем кресле: закрытый шлем приглушал голос астронавта, а грохот ракеты поглощал все прочее. Даже при том, что микрофон в шлеме располагался всего в паре сантиметров от губ, астронавтам приходилось кричать, чтобы их услышали.

4 декабря 1965 г., в 14:30 по местному времени, ровно в день и час, запланированный баллистиками НАСА, невзирая на режим свободной импровизации в планировании, который царил здесь в последние полтора месяца, Фрэнк Борман и Джим Ловелл впервые испытали на себе немыслимо мощный толчок ракеты «Титан».

– Уже летим, Фрэнк! – прокричал Ловелл Борману.

Тот, болтаясь в левом кресле, что-то сказал, но ответ безнадежно потерялся в шуме, даже сам Борман его не расслышал. Второй ответ, на этот раз намеренно короткий, звучал утвердительно: «Точно!»

– Связь с кораблем немного осложнена шумами, – сказал комментатор НАСА Пол Хейни, обрисовав ситуацию для десятков миллионов телезрителей намного более бледными красками.

Дни перед запуском оказались предсказуемо нагружены делами не только для Бормана и Ловелла, но и для запасной команды – Эда Уайта и новичка из третьего набора, Майка Коллинза. В качестве дублеров оба должны находиться в постоянной готовности, чтобы в случае осложнений в любой момент заменить основной состав.

Коллинз, который при необходимости мог занять правое кресло вместо Ловелла, Борману нравился: сообразительный, обаятельный, со сдержанным, но точно бьющим в цель юмором и почти поэтическим языком. Трудно было не заметить также, насколько точно Коллинз чувствовал характер окружающих. Много позже Борман узнал, что в нем самом Коллинз видел упорного и целеустремленного лидера, активного и способного целиком отдаваться делу, напоминающего манерой поведения политика перед близящимися выборами. В этом случае, как и в большинстве остальных, Коллинз попал в самую точку.

Однако еще больше Бормана радовало то, что его собственным дублером стал Эд Уайт. Борман достаточно долго был военнослужащим и астронавтом, чтобы научиться устанавливать дружеские отношения с окружающими. Однако простое товарищество и близкая дружба – не одно и то же; товарищей у Бормана появилось немало, но дружба с Уайтом оказалась особенно прочной. Борманы и Уайты жили через дорогу друг от друга, семьи ладили на удивление хорошо. Так тесно, как Сьюзен и Пэт, не общался почти никто из жен остальных астронавтов. Сыновья Бормана Фред и Эд дружили с детьми Уайтов, Эдвином и Бонни Линн, и на долю единственной девочки среди трех мальчишек доставалось на удивление мало дразнилок. Обе пары вместе с детьми часто проводили вместе выходные, и астронавты не упускали случая порыбачить и поговорить о космических делах – или же порыбачить и поговорить о чем-то другом.

В день запуска «Джемини-7» Борман, Ловелл и оба дублера проснулись в семь утра. Оба экипажа занялись тщательными предстартовыми сборами; прежде чем Борман и Ловелл забрались в капсулу, Уайт и Коллинз провели в ней около часа, проверяя системы и готовя корабль к полету. Перед самым полуднем дублеры выбрались наружу, два основных астронавта загрузились в кабину и пристегнулись в креслах. Затем были задраены оба люка над их головами.

Часы перед зажиганием тянулись невероятно медленно. Борман порадовался, что утром они с Ловеллом плотно позавтракали: то была последняя нормальная трапеза, теперь долго таких не будет. На борту корабля имелось множество продуктов, заготовленных на 14 дней полета; названия звучали отлично – курица с овощами, креветки в томатном соусе, говядина с подливкой, пудинг с масляным кремом, упакованные фрукты, – но все это либо запаяно в пленку, либо выморожено почти до бесчувствия, и есть придется ложкой из пластиковой упаковки, которую полагается вскрывать хирургическими ножницами. Фруктовый пирог здесь тоже был – нескончаемое количество кусков, упакованных, как сосиски, длинной цепочкой и спрятанных за креслом Ловелла. Они были питательными и высококалорийными, но никто не обещал, что в космосе они будут хоть чуточку вкуснее, чем на земле.

Впрочем, сейчас – во время взлета и нарастания перегрузок – о еде никто из астронавтов не думал. Через 2 минуты и 36 секунд полета, точно по графику, отработала и ушла первая ступень, из-за чего Бормана и Ловелла бросило вперед так, что в креслах они удержались лишь благодаря ремням. Через миг заработала вторая ступень, и их вновь вжало в кресла. Перегрузка росла по графику от 4 g до 5, 6, 7 – за какие-то три минуты два человека, весившие на Земле около 70 кг, теперь на весах гравитационной физики весили около полутонны каждый.

А потом, через 5 минут и 40 секунд после взлета с побережья Флориды (дойти пешком от стартовой площадки до кафетерия на мысе Кеннеди – и то заняло бы больше времени), двигатель смолк, корабль вышел на орбиту, и вдруг наступила невесомость[12]. Тело ничего не весило, вокруг лениво плавали пылинки и случайные болты и гайки, неминуемо остающиеся в кабине даже после самой тщательной уборки. Как и все новички, испытывающие невесомость впервые, Борман и Ловелл с улыбкой потыкали пальцами в летающий мусор, а затем улыбнулись друг другу.

– «Джемини-7», разрешаем орбитальный полет, – передал из Хьюстона оператор связи, которого здесь звали «капком» (capsule communicator).

– Вас понял, – ответил Борман, – спасибо.

– Отличный у вас полет на тренажере, лучше всех, – пошутил капком.

Борман и Ловелл, которые теперь официально и навечно стали частью крошечного братства людей, летавших в космос, просто улыбнулись в ответ.

* * *

Очень скоро полет на «Джемини-7» превратился в ту самую 329-часовую пытку, какой его все заранее считали. Целых две недели два взрослых человека должны были провести взаперти в капсуле, где обитаемого пространства не больше, чем на переднем сиденье автомобиля «фольксваген-жук», а потолок даже ниже, чем в «жуке». Астронавты быстро усвоили, что разогнуть и вытянуть ноги можно, но только если согнуть тело. Или разогнуть тело, но тогда согнуть ноги. Сделать то и другое одновременно было невозможно. Кроме того, их постоянно окружали механические звуки: жужжание, тиканье, свист двигателей ориентации и вентиляторов – сердцебиение корабля, его пульс. Эти шумы в некотором смысле казались ободряющими, только они лезли в уши постоянно, не прерываясь ни на миг.

Даже спать было не так-то просто, поскольку к постоянному шуму добавлялись переговоры с капкомом. Радиообмен с Землей также не прекращался: по действующим правилам НАСА в любой момент времени хотя бы один астронавт должен был бодрствовать, и, когда напарник находится от тебя в считаных сантиметрах, тебе слышен даже вежливый шепот, нарушающий покой.

Меню тоже не очень-то соответствовало ожиданиям. Еда, которую полагалось развести водой с помощью «водяного пистолета», отказывалась достигать нужной консистенции: сухие порошкообразные куски чередовались с липкими водянистыми, и ни одна порция не получалась правильной. Фрукты с сахарным сиропом были чуть лучше, пунш тоже. Фруктовый пирог оказался… фруктовым пирогом.

Борман с Ловеллом, не теряя времени, усиленно занимались медицинскими экспериментами и навигационными наблюдениями. Они работали с ВМС США, отслеживая ракеты «Поларис», запущенные с субмарин в океане, – такие задания требовали усилий и заодно служили развлечением, на что и надеялись психологи НАСА. Однако, как ни крути, свободного времени оставалось изрядно. Каждый из астронавтов взял с собой по книге: Борман – «Налегке» Марка Твена, Ловелл – «Барабаны в долине Мохок» Уолтера Эдмондса, бестселлер 1936 г. Выбор пришелся по вкусу НАСА: именно такие полезные книги, по мнению агентства, и должен увидеть мир в руках астронавтов на орбите. Однако в действительности книги по большей части оставались нераскрытыми, лишь Ловелл время от времени писал фразу-другую в дневник, который взял с собой в полет.

Даже скафандры стали невыносимыми. Обычные скафандры военных летчиков с твердыми шлемами для двухнедельного полета не годились, поэтому НАСА заказало более легкие и мягкие скафандры с матерчатым шлемом: он пристегивался «молнией», и его можно было откинуть назад, как капюшон обычной куртки. Астронавты и большинство сотрудников НАСА сразу отнесли такие скафандры к классу «срочно вниз», поскольку они не годились для выходов в космос и практически ни для чего другого, кроме защиты астронавтов от внезапной разгерметизации кабины при выведении на орбиту и при входе в атмосферу. Скафандры липли к телу, в них было невыносимо жарко. Снимать их, чтобы остаться в нижнем белье, куда более удобном, НАСА не позволяло: «спусковой» скафандр не может защитить при спуске, если ты спускаешься без него.

Поэтому Борман, сидя в скафандре, изнемогал от жары, и повернутый до отметки «холодно» регулятор вентиляции помогал лишь чуть-чуть. Ловелл же в первые дни из скафандра постепенно вылезал. Сначала он высвободил плечи – уж точно НАСА не будет возражать. Затем он спустил скафандр до пояса и, наконец, до колен. Оба астронавта докладывали о дискомфорте на Землю, и за следующие шесть дней вопрос «скафандр или белье» поднялся по инстанциям до самых верхов: капком передал его руководителю полета, тот – Крису Крафту, дальше дошло до первого заместителя администратора НАСА в Вашингтоне, который потребовал консультации главного летного врача. Да, доложил тот, получаемые с корабля биомедицинские данные показывают, что Ловелл (чей трюк с «исчезновением» скафандра уже ни для кого не был секретом) демонстрирует куда более здоровый уровень кровяного давления и пульса, чем бедолага Борман в своем скафандре. И обратно по инстанциям было спущено мнение руководства НАСА: преимущества полета без скафандра перевешивают достоинства его постоянного использования, так что экипажу «Джемини-7» было официально позволено летать в одном белье.

Подходила к концу первая неделя полета. Немытые и небритые астронавты мало-помалу покрывались грязью и зарастали щетиной. Перед ними неотступно стояла проблема сохранить последний клочок личного пространства – не говоря уже о достоинстве – в космическом корабле без надлежащего санитарного устройства. Помочиться в космосе не проблема, и врачи, как оказалось, решили, что образцов мочи им много не понадобится, так что можно их собирать лишь изредка. Это позволило астронавтам в большинстве случаев облегчаться в специальную трубку, а ее содержимое сбрасывать через небольшой клапан наружу, где жидкость в тот же миг взрывалась дождем сверкающих кристаллов – Ширра метко назвал это явление «созвездием Уриона».

Однако справить малую нужду было не единственной проблемой; чтобы справить другую нужду, требовалось использовать пластиковые пакеты и одноразовые салфетки и ловко маневрировать для достижения нужного эффекта. Партнер при этом либо делал вид, что ничего не замечает, либо всячески подчеркивал свое присутствие и забрасывал соседа вопросами, чем же тот наелся перед полетом. Ловелл попросту смирился с фактом, что ему придется пользоваться чудовищными пакетами НАСА для сбора испражнений: для него это была невеликая цена за возможность полететь в космос.

Борман же изобрел собственное решение проблемы: он решил с ней не встречаться. Если человек не властен над собственным кишечником, считал Фрэнк, то он не властен ни над чем другим: если надо держать в повиновении кишечник 14 дней подряд – то так тому и быть. Одной лишь силой воли и упрямством Борман продержался всю первую неделю и восьмой день. Ловелл, преследуя собственный интерес, даже болел за его победу. Однако никому не дано сдерживаться вечно.

– Джим, – сказал Борман на девятый день. – Кажется, я больше не могу.

– Фрэнк, осталось-то всего пять дней, – шутливо возразил Ловелл. Однако пять дней слишком долгий срок, и Борман, ранее полагавший, что любое препятствие можно преодолеть, неожиданно для себя на первобытном уровне убедился, что препятствия бывают и непреодолимыми.

* * *

Уолли Ширра и Том Стаффорд начали процедуру запуска утром 12 декабря. Это был девятый день полета «Джемини-7», и он же должен был стать первым днем полета «Джемини-6», если судьба, погода и «железо» не подведут. Астронавтам предстоял обычный завтрак из бифштекса с яичницей, сока и кофе, после него – облачение в скафандры (стандартные, с жестким шлемом), затем традиционная прогулка до микроавтобуса и улыбки для прессы и, наконец, спокойная дорога к стартовой площадке. Уолтер Кронкайт водворится в своей выездной студии, репортеры снаружи будут говорить в камеру на фоне ракеты и ее башни обслуживания вдали, а традиционные десятки тысяч зрителей заполнят побережье. Впрочем, на этот раз будет еще два особых зрителя – в 300 км над земной поверхностью.

– Как там старт «шестерки»? – спросил у Хьюстона Борман, когда до запуска оставалось меньше часа: он знал, что к тому времени Ширра и Стаффорд уже должны сидеть в кабине, пристегнутые к креслам.

– С «шестеркой» все отлично, – ответил астронавт-новичок Эллиот Си, севший за пульт капкома вскоре после того, как экипаж погрузился в космический корабль. – У них 25-минутная задержка.

– У них уже 25 минут задержки? – переспросил Борман, ошибочно решив, что какая-то незапланированная пауза длится 25 минут и техники на стартовой площадке выясняют причины какой-нибудь неисправности.

– Это встроенная задержка, – заверил его Си. На самом деле ЦУП заложил в график 25-минутную задержку на отметке T-3 минуты на проверку всех систем[13]. – Хьюстон говорит, все идет нормально.

– Вас понял, – с облегчением ответил Борман.

Проведя в полете уже неделю с лишним, Борман и Ловелл, естественно, соскучились, а появление гостей обещало новизну – даже если забыть о сложных маневрах, которые понадобятся для сближения кораблей. Траектория их полета пролегала так, что Борман и Ловелл должны были оказаться над мысом Кеннеди в тот самый миг, когда включатся двигатели «Джемини-6». Если погода не испортится, они увидят огненный вихрь при старте «Титана»: с высоты в 300 км он будет выглядеть не крупнее вспышки от спичечной головки, но зато станет понятно, что друзья уже в пути.

Сидя в телевизионной студии, Уолтер Кронкайт жаждал старта не меньше, чем Борман и Ловелл.

– Это будет наш самый волнующий день в космосе, затмеваемый разве что самыми первыми полетами в космос, – говорил он зрителям.

Обратный отсчет шел гладко; Ширра и Стаффорд, пристегнутые к креслам на верхушке ракеты, слышали, как он подходит к нулю. Началось буль-буль-бульканье. В 09:54 утра раздался рев, который ни с чем нельзя было спутать, и корпус ракеты задрожал от мощи запускаемых двигателей.

– Мое время пошло! – перекрикивая грохот, доложил Стаффорд, имея в виду часы полетного времени на приборной панели, которые были запрограммированы считать каждую секунду полета с того мига, когда корабль отрывается от старта и расстыковывается хвостовой разъем ракеты.

Однако в эфире немедленно раздался голос Эллиота Си:

– «Джемини-6», выключение.

И действительно, Ширра со Стаффордом услышали, как рокотавшие двигатели стихли.

Протокол на случай отключения двигателей Ширра знал: полагалось немедленно дернуть рукоятку с D-образным кольцом в передней части кресла, между ногами. «Титан», поднявшийся хотя бы на несколько сантиметров и потерявший тягу, сядет обратно с резким толчком, от которого может легко загореться топливо в баках, и тогда облако смертоносного пламени поглотит весь корабль. Дернуть кольцо – значит задействовать катапультируемые кресла (самые мощные из тогда существовавших), и в этом случае астронавтов выбросит из капсулы со скоростью большей, чем скорость распространения пламени, но ценой этому будет ударная перегрузка в 20 g. Такой удар может убить человека, но лучше пойти на риск, чем неминуемо погибнуть от пламени.

Ширра отрабатывал эту ситуацию на тренажере бесчисленное количество раз, но, когда нужный миг настал, он решил не делать ничего. Двигатели запустились, бортовое время пошло, но Ширре чего-то не хватало – а конкретно того, что должно было ощущаться в буквальном смысле как пинок под зад: толчка и удара мощной машины, начавшей двигаться. Ощущение малозаметное, почти неразличимое в рокоте и тряске «Титана», но Ширра был уверен, что толчка не было. Часы в кабине солгали: время почему-то пошло, но ракета не двинулась. Пинка не было.

Ширра, не теряя спокойствия, взглянул на приборную панель: датчик давления показывал, что ракета стравливает баки и возвращается в безопасный режим – как и положено после безопасного отключения двигателей.

– Давление топлива снижается, – ровным голосом доложил он Центру управления.

– Вас понял, – отозвался Си.

Если Ширра и рисковал своей жизнью и жизнью Стаффорда, то это был хорошо просчитанный риск, и Ширра выиграл, а в процессе сберег себе последний шанс отработать сближение на орбите. Дерни он за кольцо – они со Стаффордом то ли выжили бы, то ли нет, но их корабль оказался бы ощутимо продырявлен на месте двух люков, которые отстрелились бы при катапультировании. Не было возможности ни отремонтировать, ни заменить корабль до того, как «Джемини-7» придет время возвращаться на Землю.

Борман и Ловелл не могли с орбиты заметить пламя на площадке LC-19, которое едва вспыхнуло и тут же погасло. О происшедшем они узнали от Эллиота Си[14].

– Зажигание и сразу отключение, – четко и лаконично сказал он.

Борман с Ловеллом уныло переглянулись. Они по-прежнему болтались на околоземной орбите, ожидая обещанных гостей.

– Вас понял, – ответил Ловелл. – «Семерка», ваш преданный партнер по отработке сближения на орбите, ожидает дальнейших указаний.

* * *

Когда сообщили о неудавшемся – опять! – запуске «Джемини-6», президент Линдон Джонсон и без того пребывал в дурном состоянии духа. Утренние газеты ничем не радовали, The New York Times сообщала, что республиканцы в Конгрессе и пять губернаторов-республиканцев выпустили единодушную декларацию, предупреждающую, что обостряющийся конфликт, развязываемый Джонсоном во Вьетнаме, начинает походить на «бесконечную войну в джунглях, наподобие корейской». Таких сравнений Джонсон всеми силами старался избегать, однако они становились все более модными. Пораженческие разговоры он мог бы вытерпеть от пацифистского левого крыла собственной партии, однако при том, что Республиканская партия (или Великая старая партия, как ее называли неофициально) всегда была более склонна к стычке с коммунистами, этот удар оказался более болезненным.

С не меньшим раздражением Джонсон узнал, что влиятельная группа из 30 чернокожих законодателей и активистов Демократической партии выдвинули заявление, требующее большего участия в деятельности партии и отборе кандидатов. Джонсон знал, что их жалоба обоснованна, однако он уже потратил такой объем политического капитала, какого хватило бы на всю карьеру, на продвижение Закона о гражданских правах и Закона об избирательных правах через непокорный Конгресс. Такая поддержка стоила ему верности белого электората южан, которые начали перетекать на сторону республиканцев, не очень жалующих законодательные инициативы Джонсона, касающиеся равноправия. Если Джонсону не удастся заменить эту часть электората черными новобранцами, только что получившими права, то он станет изгоем в собственной партии.

А тут еще и космическая программа, обычно служившая утешением, рушилась на глазах. Джеймс Уэбб и остальные руководители космического агентства знали подход Джонсона: неудачи вроде повторяющейся отмены запуска «Джемини-6» должны разруливаться быстро. Однако на тот случай, если его не поняли в точности, президент дополнительно выпустил тщательно сформулированное публичное заявление. Дважды в двух предложениях подряд он упомянул о последнем фиаско. Тщательно подобранными словами Джонсон дал понять, что новые разочарования ему не нужны.

И они не появились. Запуск «Джемини-6» произошел всего двумя днями позже благодаря зоркому инженеру, которого направили изучить внутренности «Титана» и определить, почему после зажигания двигатели выключились. Много часов спустя он прибежал со стартовой площадки на мысе Кеннеди и доложил, что внутри 10-этажного «железа» нашел пластиковую крышку размером с десятицентовик, блокировавшую обратный клапан, который в нормальном состоянии должен быть открыт. Крышку поставили тремя месяцами раньше на сборочном заводе в Балтиморе, когда техник снял газогенератор для чистки и, как требовалось по документации, закрыл получившееся отверстие, чтобы избежать засорения. Однако крышка не бросалась в глаза, и вторую часть инструкции, предписывающую снять крышку перед вторичной установкой генератора и допуском «Титана» к полету, он не выполнил. При включении двигателей этот мелкий клочок бесполезного материала блокировал взлет гигантской ракеты.

Теперь крышку сняли, ракету вновь заправили топливом, и астронавты повторили все ту же утреннюю процедуру. 14 декабря в 10:28 утра «Джемини-6» наконец покинул Землю.

– Время пошло! – прокричал Ширра, когда двигатели «Титана» запустились и на этот раз не выключились. – По-настоящему!

– Траектория отличная, – прокомментировал Си, который опять сидел за пультом капкома в Хьюстоне.

– Вас понял, – ответил Ширра. – Прямо как мечта.

– У вас все нормально, «Джемини-6».

– И вам не хворать! – ответил Ширра.

Борман и Ловелл, которые вновь проходили прямо над побережьем Флориды, вначале ничего не увидели: мыс Кеннеди закрывала плотная облачность. Однако, когда Ширра и Стаффорд прорвались сквозь облачную завесу, Борман увидел белую полосу конденсационного следа, оставленного ракетой, и мелкую, как светлячок, яркую точку – «Титан».

– Вижу, вижу след! – объявил Борман.

Ловелл, вытянув шею, выглянул в иллюминатор Бормана и тоже увидел ракету.

– Тут скоро будет тесно, – заметил он.

Требовалось четыре витка, чтобы создать «толпу» из двух космических кораблей. И почти шесть часов наземные радиолокаторы, до этого следившие только за «Джемини-7», должны были думать еще и о «Джемини-6». Тем временем инженеры в ЦУП, взаимодействуя с астронавтами и компьютерами, рассчитывали положение двух крошечных кораблей в огромном околоземном пространстве и затем подводили их все ближе друг к другу.

Борман и Ловелл влезли в ненавистные скафандры, лишь оставив шлемы незастегнутыми и откинутыми. Правила НАСА ни за что бы не позволили двум кораблям сблизиться на расстояние, хоть сколько-то чреватое столкновением, без соблюдения мер безопасности: если произойдет авария и корпус «Джемини» получит повреждение, астронавты должны быть защищены.

«Джемини-7» в течение нескольких дней летал по орбите в режиме медленного кувыркания, чтобы сохранить горючее для запланированных и незапланированных маневров. Космический корабль на орбите – это не реактивный самолет в небе, который обычно летит туда, куда указывает его нос. Пока скорость и высота «Джемини-7» оставались сбалансированными нужным образом, физические законы гарантировали стабильную орбиту независимо от того, как направлен нос корабля по всем трем осям – тангажу (вверх и вниз), рысканью (вправо и влево) и вращению (вокруг продольной оси). Теперь же Борман пустил в ход двигатели и стабилизировал корабль в нужном положении носом вперед. Таков был единственно безопасный способ осуществить сближение, и, что не менее важно, по крайней мере для пилота, это был единственно приличный способ.

«Джемини-6», с его полным баком топлива для маневрирования и с заданием провести в космосе чуть больше суток, в запланированном орбитальном па-де-де должен был выполнять основную работу. Ширра, корабль которого находился на орбите пониже, чем корабль Бормана и Ловелла, включал время от времени кормовые двигатели, увеличивая скорость и высоту, пока не приблизился к назначенной точке встречи. Пока «шестерка» шла по следу, а «семерка» ждала гостей, радар сообщал обоим кораблям, что расстояние между ними сокращается, однако друг друга они пока не видели.

Когда корабли были еще более чем в 100 км друг от друга и «Джемини-6» при этом находился в тени орбитальной ночи, а «Джемини-7» уже в ярком дневном свете, Ширра выключил свет в кабине, чтобы лучше видеть цель. Первым ее увидел Стаффорд, заметивший отблеск солнечного света на задней половине «Джемини-7», которая, в отличие от темной передней части, была выкрашена в ярко-белый цвет.

– Эй! Кажется, я вижу, – произнес он в микрофон, чтобы Хьюстон тоже мог его слышать. – Уолли, это «семерка».

– Никак нет, – ответил Хьюстон, больше полагаясь на показания радара, мелькающие на экране, чем на человеческий глаз в космосе.

– Да! – ответил Ширра, тоже увидевший светящуюся точку.

– Это либо Сириус, либо «семерка», – произнес Стаффорд, допуская, что он видит всего-навсего яркую звезду, присутствующую на небе в тот момент.

Однако то была не звезда. Ширра отработал двигателями – «пыхнул» ими, как называл это Крафт и прочие сотрудники в ЦУП. Он испустил слабый «вздох» гидразиновых двигателей в кормовой части корабля, побуждая его ускориться, а затем, когда корабль набрал слишком большую скорость, включил обратную тягу от носовых двигателей. Корабли теперь разделяли лишь считаные километры, а потом и сотни метров.

Вскоре все четверо оказались столь близко, что астронавты могли видеть друг друга в полукруглые иллюминаторы: Ширра и Стаффорд – все еще свежие после утреннего душа и чисто выбритые, Борман и Ловелл – лохматые и заросшие щетиной.

– Привет! – крикнул улыбающийся Ширра и затем переключил внимание на Землю. – Мы в совместном полете с «семеркой». Тут все отлично!

Борман улыбнулся в ответ, но решил не отрываться от дела. Встреча на орбите, конечно, является критическим шагом на долгом пути к Луне, но она очень непроста и может кончиться трагедией в любой миг.

– По приборам – около 10°, 100° и 10°, – сообщил он в Хьюстон данные об ориентации корабля по двум из трех осей.

Ширра все не унимался.

– Мы тут сидим и всей компанией играем в бридж, – доложил он.

Впрочем, зная, что сближение будет длиться всего несколько витков, Ширра тоже перешел к работе. Дел было много, и в том числе – осмотр каждого из кораблей командой другого. Ни один американский астронавт раньше не видел свой корабль со стороны во время полета – кроме Эда Уайта во время короткого выхода в космос из «Джемини-4», да и то основную часть времени его больше заботило, как сохранить устойчивое положение. Теперь у НАСА появилась возможность посмотреть на корабли во время движения по орбите, и астронавтам было велено искать аномалии вроде нарушений сварки или швов, которые незаметны по данным телеметрии, но оттого не менее опасны. Осмотр корабля после возвращения давал не такие надежные данные, поскольку было невозможно узнать, какие из повреждений возникли уже при входе в атмосферу.

Ширра с удивлением обнаружил спутанные шнуры и кабели, тянущиеся за хвостом «Джемини-7», – остатки электропроводки, соединявшей корабль с «Титаном» до того, как пиросредства разъединили их.

– Ребята, у вас там сплошное непотребство с проводами и все висит, – передал Ширра по радио.

– У вас тоже один висит, – ответил Борман, тем самым отмечая в эфире, что он на орбите не единственный командир экипажа, у которого корабль в непарадном состоянии. – И он ощутимо мотался, когда ты включал двигатели.

Небольшой американский флаг и слова «Соединенные Штаты» были нарисованы на всех «Джемини», но, когда предыдущие корабли возвращались с орбиты, большая часть флага и букв оказывалась обгоревшей, и никто толком не знал, когда их так сильно пожгло – при выведении или при возвращении.

– Флаг и буквы видны, – отчитался теперь Ловелл, оглядывая маячащую рядом «шестерку». – Похоже, при взлете они повреждаются не меньше, чем при возвращении.

– У вас голубой фон практически сгорел, – ответил Стаффорд.

На протяжении более чем трех витков оба корабля сохраняли требуемое взаиморасположение – приближались, расходились, облетали один другого. Эти замечательные маневры служили обнадеживающим свидетельством того, что пируэты, необходимые при полете к Луне, вполне доступны для выполнения. В ЦУП закурили сигары и махали флагами. Обычно такое празднование оставляли на самый конец миссии, однако на этот раз Крафт позволил отпраздновать раньше.

Ширра, конечно, заготовил кое-что нетривиальное.

Многие обратили внимание на то, что в тот день из четырех человек в космосе трое были из Аннаполиса и лишь один Борман – из Вест-Пойнта, и военно-морская троица постоянно его этим подначивала. И вот когда «Джемини-6» в очередной раз обошел «Джемини-7» сзади и появился перед носом корабля, в его правом иллюминаторе красовалась табличка. Ширра умудрился протащить на борт кусок синего картона с яркими белыми буквами: «Армейцы – слабаки» (BEAT ARMY).

Борман уронил голову на руки и расхохотался, а затем деланно прищурился, якобы всматриваясь в надпись.

– Моряки – слабаки, – произнес он громко, прочитав надпись так, как ему больше нравилось.

В конце концов первый и единственный день полета «Джемини-6» и одиннадцатый день полета «Джемини-7» завершился тем, что взаимное «зависание», сохранявшееся несколько часов, закончилось. Ширра отошел назад, увеличивая расстояние между кораблями, которое он до того с такими усилиями уменьшал, и начал спуск на более низкую орбиту, готовясь ко входу в атмосферу.

Когда корабли были уже вне видимости друг для друга, Ширра вдруг вышел на связь: судя по его тону, дело было важным и срочным.

– «Джемини-7», это «Джемини-6». Вижу объект, похожий на спутник, движется с севера на юг, вероятно, по полярной орбите, – доложил Ширра. – Идет очень низко, с сильно поднятым носом. Видимо, скоро войдет в атмосферу. Ждите, сейчас попробую связаться с этой штукой.

И через миг в эфир «Джемини-7» и ЦУП – всего за десять дней до Рождества 1965 г. – полетел припев рождественской песенки Jingle Bells, исполняемый вживую на губной гармошке и небольшом наборе колокольчиков, который Ширра тоже протащил на борт контрабандой, как и картонку.

По окончании песенки Ширра гордо объявил:

– Это, «семерка», было живое исполнение, а не запись.

Затем он, снова сосредоточенный на задании, приготовился направить корабль к Земле.

– Отлично поработали, Фрэнк и Джим, – сказал он. – Увидимся на пляже.

* * *

Не прошло и часа, как «Джемини-6» приводнился в северной части Атлантического океана и был поднят на борт авианосца «Уосп». Тремя днями позже за ним последовал и «Джемини-7». Топлива у него почти не оставалось, электропитание работало из последних сил, а узкая щель за спинками кресел (единственное место на борту, пригодное для складирования) заполнилась мусором. Борман и Ловелл, шатающиеся и измученные, мечтающие лишь отмыться под душем и рухнуть спать, попав на палубу авианосца, махали руками и весело улыбались.

Чувствовали они себя немногим лучше, чем их совершенно изношенный корабль, но две изматывающие недели закончилось, астронавты выжили, а встреча на орбите состоялась. Борман, заключивший молчаливое пари сам с собой, был счастлив обнаружить, когда все точки были нанесены на карту, что «Джемини-7» приводнился ближе к «Уоспу», чем Ширра на своем «Джемини-6». Вот вам и «армейцы – слабаки».


12 Отключение ЖРД второй ступени было зафиксировано через 338,6 секунды после старта, отделение корабля прошло через 30 секунд после этого с использованием кольцевого пирозаряда и короткого включения хвостовых двигателей «Джемини-7». – Прим. науч. ред. (обратно)

13 По условиям сближения с «Джемини-7» второй корабль должен был стартовать в точно назначенный момент – 12 декабря в 09:54:06 по местному времени. Чтобы иметь временной резерв на случай неисправности, в циклограмму предстартовых операций специально заложили 25 минут ожидания – от 28-й до 3-й минуты перед стартом. Все это время часы обратного отсчета стояли на отметке T-3 мин. – Прим. науч. ред. (обратно)

14 Через оператора наземной станции на Канарских островах, который ретранслировал на борт сообщение из Хьюстона. – Прим. науч. ред. (обратно)


Leave a Reply