Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


фантастика, фентези

Георгий Павлович Тушкан — Черный смерч — читать онлайн

Posted by

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ПРЕМИЯ МАК-МАНТИ

1

Среди широко известных премий: Моргана, Нобеля, Рокфеллера, Мак-Манти, Карнеджи и других, присуждаемых в капиталистических странах за выдающиеся открытия, — учреждение генеральной премии Мак-Манти сразу привлекло к себе всеобщее внимание:

«Генеральная премия Мак-Манти в 200 000 долларов присуждается тому, чьи изобретения или открытия способствуют умножению или сохранению сокровищ Солнца. Для получения 200 000 долларов лауреат должен на практике подтвердить реальность своего изобретения личной работой в академии Мак-Манти».

Это краткое сообщение, появившееся в американской прессе, вызвало шум и явилось материалом для самых различных толков и догадок в газетах многих стран. Не изменил ли американский миллиардер Мак-Манти, один из самых могущественных финансовых олигархов, своего курса на войну с Советским Союзом?

Что же понимать под сокровищами Солнца? Одни утверждали, что речь идет о добыче небулия. Спектральные линии небулия, этого таинственного вещества туманностей, уже давно открытые астрономами, неизменно сопровождали вспышки новых звезд, этих атомных бомб вселенной.

«Не гелий, а небулий стоит у врат сокровищ атома», — пестрели заголовки газет.

Некоторые убеждали, что умножение сокровищ Солнца не что иное, как добывание золота циклотроном из свинца. «Золото алхимиков» — так была озаглавлена одна из статей. Биржа сразу ответила на это падением цен на золото.

Наконец, намекали на изобретение, позволяющее превращать солнечный свет в вещество, особые свойства которого являются драгоценными. Называли многие известные имена возможных кандидатов на получение премии.

И вдруг премия Мак-Манти через восемь дней после ее учреждения была присуждена дотоле никому не известному человеку. Официальное сообщение гласило:

«Генеральная премия Мак-Манти присуждена Аллену Стронгу».

Кто такой Аллен Стронг? Откуда он? Об этом не было ни слова.

Через полчаса станции «Радио Корпорейшен» сообщили, что Аллен Стронг состоит преподавателем физики в Буэнос-Айресе. Конкурирующие с радиокомпаниями газеты в своих экстренных выпусках утверждали, что Аллен Стронг работает у фирмы «Дюпон», на заводе, производящем «уран-235». Затем появилось сообщение, что это один и тот же человек. К вечеру выяснилось, что оба существуют. Один действительно преподает физику в Буэнос-Айресе, второй работает электромонтером на урановом заводе Дюпона.

Третий Аллен Стронг был открыт ринезотской газетой. Но этот оказался просто агрономом-энтомологом. По этому поводу газеты и журналы поместили много карикатур.

Четвертый Аллен Стронг сам выступил в печати с предположением, что на теневой стороне Луны, никогда не видимой с Земли, находятся «сокровища Солнца». Надо спешить, уверял он, с полетом на Луну, иначе большевики опередят. В редакционном примечании Луна, а заодно и Марс объявлялись американской территорией.

Испанские газеты заявили, что Аллен Стронг только псевдоним, а настоящая фамилия изобретателя остается в тайне, чтобы скрыть величайшее изобретение от большевиков. Намекали, что оно гораздо значимее, чем использование атомной энергии.

Многие пробовали высказать догадки о сущности изобретения, судя по характеру проблем, разрабатываемых академией Мак-Манти. Но это было совершенно бесплодное занятие. Не было ни одной проблемы в любой области науки, будь это атомная бомба, проблемы психологии или биологии, которыми не занималась бы универсальная академия Мак-Манти.

Причина краткости сообщения была понятна. В экономических войнах, в которые входят такие понятия, как «холодная война», «дипломатия доллара» и другие, борьба финансовых олигархов за изобретателей и ученых приобрела совершенно исключительное значение. Олигархи рассматривают ученых как источник научных открытий, способствующих получению максимальной прибыли. Многие понимали, что в интересах учредителей было скрыть подлинную сущность и значение открытия. Полное умолчание было, однако, не в их интересах. В капиталистическом мире каждая премия прежде всего является рекламой учредителя и денежной приманкой для ученых других стран.

Газеты пестрели сенсационными сообщениями. Академия Мак-Манти получила множество запросов. Все это вызвало необычайное возбуждение. Наконец, спустя несколько дней, появилось второе, также весьма краткое сообщение:

«Генеральная премия Мак-Манти присуждена Аллену Стронгу, энтомологу, доценту ринезотского колледжа».

«Это мы первые открыли Аса» — так назвала ринезотская газета Аллена Стронга по начальным буквам его имени и фамилии и острила, что ее АС, не в пример другим АССам (то есть лучшим летчикам), сумел с первого захода сбить двухсоттысячный приз.

Оказалось, что Бекки Стронг, рекордсменка по стрельбе этого года среди женщин, — его дочь. На первой странице газеты была напечатана семейная фотография Аллена Стронга. Это был пожилой мужчина небольшого роста, худощавый, с лицом отшельника, с пристальным взглядом небольших, глубоко сидящих глаз. Он выглядел не слишком представительным по сравнению со своей полной, высокой женой, поражавшей властностью осанки. Рядом стояла невысокая, стройная, смеющаяся Бекки в белом костюме, со спортивной винтовкой в руке. Озорными глазами и копной черных волос на голове она напоминала скорее мальчишку-сорванца, чем семнадцатилетнюю благовоспитанную дочь доцента.

«Миссис Дебора Стронг, жена АСа, — писала газета, — энергичный и практичный ангел-хранитель семейного очага. Без нее Аллен Стронг, при его безмерном увлечении наукой и житейской непрактичности, никогда не стал бы ни доцентом, ни лауреатом».

После того как личность настоящего Аллена Стронга была установлена, все ожидали на следующий день увидеть на страницах газет или услышать по радио интервью с ним о сущности открытия. Но, будто по мановению волшебной палочки, ни одна газета не поместила ничего в объяснение «тайны Аса», как ее в последующие дни окрестили репортеры.

В газетах появилось опять очень краткое сообщение:

«Академия Мак-Манти просит воздержаться от злонамеренных сенсационных измышлений по адресу доцента энтомолога и микробиолога Аллена Стронга и не доверяться прожектерам, выступающим под этой фамилией. Аллен Стронг работает в академии Мак-Манти монопольно. Академия не намерена делать из этого секрета. Необходимые разъяснения будут даны в свое время».

На другой день в печати не было ни строчки об АСе.

Если в вопросе о сущности изобретения АСа каждый имел собственное мнение, то насчет причины молчания газет было полное единодушие: деньги Мак-Манти заткнули рот. Говорили, что «дикая» газета «Голос фермера» напечатала обширную информацию об Аллене Стронге и его отце, Якобе Стронге, — друге и соратнике знаменитого Лютера Бербанка. Друг Бербанка, Якоб Стронг, умер, как и сам Бербанк, в бедности, разоренный мракобесами.

Толком никто ничего не знал, так как тираж «Голоса фермера» был конфискован полицией за «антиамериканский образ мыслей». Повторная попытка редактора дать информацию в следующем номере не увенчалась успехом: в типографии вдруг случился пожар, уничтоживший весь тираж газеты и типографию. Владельцы других типографий отказались печатать эту газету. Наконец один из них согласился, но с условием: не печатать ни строчки об Аллене Стронге. «Я не хочу сгореть», — заявил он.

Сообщение академии Мак-Манти о том, что Аллен Стронг был действительно «жучковед», вызвало бесчисленные толки. Многие хотели знать, какое же чудодейственное химическое вещество нашел Стронг. Ведь пенициллин и другие антибиотики были открыты в живых клетках, а не в рудах.

Единственным человеком, который в те дни ничего не знал о внезапном повороте в судьбе Аллена Стронга, был сам Аллен Стронг.

2

За пятнадцать дней до описываемых событий, в жаркое летнее утро, когда Аллен Стронг работал, в самозабвении ничего не слыша и не видя вокруг, на его стол вдруг упал большой белый конверт. От неожиданности Аллен Стронг вздрогнул, вернее — подпрыгнул в кресле, и мгновенно наклонился над столом, стараясь обеими руками и грудью заслонить исписанные листы от постороннего взора. В следующее мгновение он поднял голову и увидел под нижним краем занавески улыбающееся лицо старого посыльного колледжа негра Тома. Тот радостно улыбался, но, увидев искаженное ужасом лицо Стронга, испугался. Лицо его сразу посерело.

— Это такой же пакет, как и тот, что я приносил раньше, — виновато пробормотал он.

Но лицо Аллена Стронга продолжало по инерции сохранять выражение столь сильного испуга, что посыльный попятился от окна, не отрывая от колеблющейся занавески изумленных глаз. Он наскочил спиной на ствол дерева, примял цветы и отскочил вправо.

Отойдя в глубину сада, Том остановился и огорченно вздохнул. Он никак не ожидал такого эффекта от своего поступка. Меньше всего он хотел испугать Аллена Стронга. Добродушный старик был озадачен и расстроен. Мысль о том, что он чем-то рассердил Аллена Стронга, удручала его. Том помнил слова клерка в канцелярии: «Еще одна жалоба — и я выгоню тебя, черный пес!»

А вдруг масса Стронг пожалуется клерку? Конечно, это была непозволительная вольность со стороны негра-посыльного — так бесцеремонно вторгаться в жилище белого. Но ведь этим белым был Аллен Стронг. Местные негры хорошо знали, что Стронг иначе относится к цветным, чем другие белые. В его голосе никогда не чувствовалось оскорбительной нотки превосходства или жалостливого снисхождения. Да, будь на месте Стронга его шеф, глава кафедры энтомологии и фитопатологии, профессор Арнольд Лифкен, — тот просто натравил бы на Тома свою собаку, как он сделал с бедным Санди, нечаянно опрокинувшим стакан кофе.

Том стоял удрученный происшедшим, теряя те самые драгоценные минуты, в погоне за которыми он, невзирая на старость, носился с пакетами по обширной территории колледжа.

«А все-таки, может быть, правильней было бы, — размышлял Том, — не бросать письма в окно, а постучать в дверь и… Нет, бесполезно! Последний месяц масса Стронг запирает дверь своего кабинета на ключ и не отзывается ни на какие стуки и все пишет, пишет…»

Он даже не позволяет убрать свой кабинет, пока не спрячет все бумаги в несгораемый шкаф, ключ от которого, как заметил Том, носит у себя на груди, под рубашкой… И потом, этот конверт с золотыми буквами… О, это не так просто! Пусть у старого Тома притупились слух и зрение, да и голова стала не та, особенно после того как на войне один за другим были убиты два его сына… Но все-таки и он кое-что подметил… Взять хотя бы эту историю с почтовой корреспонденцией…

Обычно все служебные письма, в том числе и те, что прибывают на имя доцента Стронга, предварительно читал профессор Арнольд Лифкен. И только после этого Том приносил Стронгу вскрытые или небрежно запечатанные конверты. Аллен Стронг никого не проклинал и не ругал. Он молчал. Но его плотно сжатые тонкие губы, порывистые жесты и презрительно щурившиеся глаза выражали негодование. Кому, как не Тому, знать, что не все письма, адресованные Стронгу, тот получал.

И вот сегодня снова, как и месяц назад, на почте получен на имя Стронга белый пакет с золотыми буквами. Исключительно чтобы сделать приятное доброму массе Стронгу, Том принес ему этот пакет, минуя профессора Лифкена. Ведь в прошлый раз точно за такой же нераспечатанный пакет Том получил от обрадованного Стронга пять долларов.

«А сейчас…» Старый негр снова тяжело вздохнул, вспомнив обеспокоенное и испуганное лицо Аллена Стронга.

А что, если масса Стронг, не для того чтобы причинить Тому неприятность, а просто по деловым соображениям, расскажет о конверте с золотыми буквами профессору Лифкену? Ведь профессор не простит обмана!

И Том снова вспомнил слова своего начальника: «Еще одна жалоба — и я выгоню тебя, черный пес! Есть много молодых, проворных чертенят на твое место!»

«Да, — окончательно решил Том, — надо обязательно поговорить с массой Алленом наедине. Надо все объяснить ему и попросить прощения… Масса Аллен добрый». Старик повернулся и замер, озадаченный. Странно! Во всех домах полдневный летний зной заставил открыть окна настежь, а в кабинете Аллена Стронга окно теперь было плотно закрыто и стекла загадочно поблескивали под яркими лучами солнца. «Удобней всего поговорить с массой Алленом вечером, после работы», — решил Том и поплелся в колледж.

Вот почему случилось так, что старый Том, вместо того чтобы после утомительной дневной беготни спать мертвым сном в своем темном углу под лестницей, оказался поздно вечером возле коттеджа Аллена Стронга.

Это было вовсе не так просто — пробраться поздним вечером сквозь толпу горланящих студентов, выпивших по случаю победы своей футбольной команды. Надо было терпеливо выжидать в укромных углах момента, когда тучки закроют неверный свет молодой луны и все вокруг покроется тьмой, и тогда быстро перебегать от куста к кусту.

Наконец старик добрался до калитки. Отсюда можно было войти к Стронгу с черного хода. Том толкнул калитку. Она не поддавалась. Заперта на ключ! Раньше этого никогда не было. Это нарушало все планы Тома. Было уже около полуночи. Приходилось спешить.

Том решился. Он тихонько проник на соседний участок. Там жил Лифкен. Прячась в тени, Том пересек палисадник и подошел к зеленой ограде, разделявшей оба участка. Это была плотная и высокая заросль густых колючих кустов. Старик поискал лазейку, но кусты были непроницаемы. Вдруг он увидел лестницу, прислоненную к кустам. Он поднялся по ней и спрыгнул по ту сторону кустов.

Несколько минут он стоял прислушиваясь. Все было тихо. Невдалеке неясной массой темнел коттедж Стронга. Свет брезжил только из окна кабинета. Оно было заперто и завешено гардинами. Том решил тихонечко постучать в окно.

Внезапно свет в окне погас. Вслед за тем окно отворилось, и изумленный Том увидел, что кто-то спускает на веревке из окна небольшой темный предмет. Предмет опустился на землю, а вслед за ним из окна выпрыгнул человек.

«Вор!» — решил Том и притаился.

Вор быстро подхватил предмет, огляделся по сторонам и стремглав побежал в глубь сада.

Том даже обрадовался. Если он задержит вора, масса Стронг будет благодарен ему.

У старика родился план: проследить вора до людного места, а там поднять тревогу. Стараясь не отставать и в то же время соблюдая приличную дистанцию, Том следовал за быстро мелькавшим перед ним человеком. Тот юркнул в кусты крыжовника. Том подобрался к ним, осторожно раздвинул листву и заглянул.

Луна вышла из облаков. Вор поднял голову, и Том едва не вскрикнул от изумления: перед ним был Стронг. Старый негр протер глаза и вгляделся в «вора» попристальней. Сомнения не оставалось: перед ним был доцент ринезотского колледжа мистер Аллен Стронг.

Стронг сидел на корточках и разворачивал сверток. Слышались шелест бумаги, звяканье металла, иногда звон, словно от удара о стеклянный предмет.

Том не понимал поведения мистера Стронга, да он и не старался понять. Теперь он думал только об одном, как бы ему ускользнуть отсюда. «Здесь скрыта какая-то тайна. Негру лучше быть подальше от тайн белых…»

Набежавшая тучка закрыла луну.

Том приподнялся, чтобы незаметно уйти, но вдруг шагах в десяти впереди него кусты чуть-чуть зашевелились и оттуда вышел человек. Совершенно перепуганный, Том лег на землю и закрыл глаза. Он услышал сдержанный крик, приглушенный спор и наконец громкий голос Стронга:

— Какое вам дело? Оставьте меня!

Вновь пришедший сердито сказал:

— Что за секреты! Вы не имеете права! Сейчас же покажите!

Послышался шум возни.

— Пустите! — раздраженно крикнул Стронг. — Это клетка с жуками-вредителями и больше ничего.

— Тем более у вас нет причин скрывать. Покажите! Ну!

В это время позади раздались возбужденные крики: «Мистер Стронг, держите его крепче!»

Мимо Тома мелькнуло несколько теней. Потом донеслись звуки ударов и заглушенный вопль человека, которому зажимают рот. Все же схваченному удалось освободиться, ибо послышался его голос:

— Стоп! Вы с ума сошли! Это я, профессор Лифкен!

Кто-то зажег электрический фонарик. Осветилась группа студентов и посреди них человек, которому они выворачивали за спину руки.

Раздались изумленные восклицания:

— Джо, это не негр!

— Что за дьявольщина, это действительно белый!

— Мальчики, да это профессор Лифкен! Ради бога, простите, профессор…

Студенты смущенно отступили.

— Что за хулиганство! Объяснитесь! — кричал разъяренный профессор Лифкен.

— Роковая ошибка! Миллион извинений, профессор! Мы искали негра, сказал долговязый парень, стараясь смягчить гнев профессора.

— Дурацкие шутки! Вы пьяны! Я не прощу этого! — кричал Лифкен.

При свете фонариков студенты подобострастно счищали землю с костюма профессора. Его узкое лицо, украшенное длинным носом, дергалось.

— Мы выследили негра, — оправдывались студенты. — Он пробирался к дому мистера Стронга с явно преступными намерениями, мы это сразу заметили. Мистеру Стронгу угрожала опасность… Мистер Стронг! Где мистер Стронг? раздались голоса, и луч света описал круг.

Но Стронг исчез вместе с принесенной им клеткой.

— Нигер где-то здесь… Сейчас мы его сцапаем… Ищите, ребята!

Том, замирая от ужаса, пополз вдоль кустов. Он хорошо знал нрав этих буйных молодчиков. Он избегал встречи с ними даже на людных улицах. Вжимаясь в землю, старик пополз, стараясь слиться с темнотой. Студенты шныряли рядом, шаря в кустах, освещая фонариком дорожки и цветочные клумбы.

Вдруг луч света уперся прямо в лицо старику, ослепил его. В паническом страхе, не сознавая, что он делает, Том вскочил и побежал. Он метался по саду, падал под ноги преследователям.

Сад наполнился криками, свистом. Окна в домах засветились. Отчаяние придало Тому силы. Он перепрыгнул через забор и побежал по улице. Он бежал не зная куда, обезумев от испуга. Рычащий пес сшиб его с ног. Том покатился по земле, закрывая руками голову и шею от клыков собаки. Кто-то поволок его за шиворот. Старик потерял сознание.

Он очнулся под ударом холодной струи из пожарного брандспойта. Старика подняли пинками ног. Он увидел себя среди огромной галдящей толпы. Том дрожал всем телом. Кровь из рассеченного лба заливала ему глаза. Разбитыми губами он бессвязно бормотал что-то о бело-золотом пакете, о таинственном свертке, выброшенном из окна, о воре, который оказался Стронгом. Весь этот невероятный рассказ перебивался просьбами позвать Аллена Стронга, который все знает, все объяснит…

Наконец появился Стронг. Его сопровождала дочь, хорошенькая семнадцатилетняя девушка со смелыми, озорными глазами.

— Отпустите Тома, — сказал Стронг, внимательно вслушавшись в бормотанье негра. — Он действительно принес мне утром письмо и не замышлял против меня ничего плохого.

— А вы не ошибаетесь, Стронг? — вмешался подошедший профессор Лифкен. В сегодняшней почте, по-моему, не было корреспонденции на ваше имя.

Стронг что-то шепнул дочери. Она убежала.

— Было, было! — всхлипывая, сказал Том. — Такое же, как месяц назад, в белом конверте с золотыми буквами, когда я отправил телеграмму.

Из толпы раздались голоса хулиганов, терявших терпение:

— Все врет, черная собака!

— Почему столько возни с черномазым! Хватайте его!

Десятки рук протянулись к негру. Старый Том упал на колени. Он обхватил ноги Аллена Стронга и кричал:

— Масса Стронг, масса Стронг! Спасите меня!

— Стойте! — прозвучал взволнованный голос Бекки Стронг. Она пробиралась в толпе, высоко держа над головой белый конверт с золотыми буквами.

— Да, это тот самый, — подтвердил Стронг.

Профессор Лифкен взял конверт и заглянул внутрь. Конверт был пуст. Лифкен грозно посмотрел на Тома.

— Чумазая обезьяна! — процедил профессор сквозь зубы. — Так ты выполнял мои распоряжения! — И, обернувшись к студентам, профессор бросил: — Этот негр решил завести свои собственные, негритянские, порядки у нас в колледже. Спустим одному — восстанут миллионы. Наша святая обязанность пресечь и обуздать! Наведем порядок!

— Молодчага, профессор! Командуйте парадом! Наведем порядок! отозвались пьяные молодчики.

— Ради бога! Прошу вас, не надо! Сжальтесь! — молил старик. — Я ничего дурного не сделал!

Он еще сильнее обхватил обеими руками колени своего заступника. Двое молодчиков попробовали оторвать Тома от Стронга и чуть не опрокинули последнего.

— Полисмен! — закричала Бекки и сказала отцу: — Па, ведь Том страдает из-за твоих дел. Пусть вмешается полиция… Стыдитесь, Арнольд Лифкен!

Высокий студент, по-видимому заправила шайки, отпустил Тома и грубовато отстранил девушку:

— Не суйтесь не в свое дело, мисс Стронг, обожжетесь!

— Не волнуйтесь, Бекки, — добавил Лифкен. — Негру не сделают ничего плохого. Небольшой урок хороших манер, который необходимо давать время от времени каждому цветному.

— Порядок — это закон! — взволнованно сказал Стронг. — Я требую полисмена. Лифкен, или вы позовете полисмена, или…

— Полисмен! — закричал Лифкен, не дав Стронгу закончить фразу, и громко добавил: — Где Пит? Зовите толстяка Пита!

Молодчики, изумленные вначале требованием позвать полисмена, теперь охотно закричали:

— Пит! Сюда законника Пита! Пит наведет порядок!

— Сейчас доставлю Пита, — сказал долговязый студент и исчез в толпе.

— Может быть, мне и не следовало бы опекать вас, дорогой Стронг, но за вами так усиленно охотятся люди неамериканского образа мыслей, а вы человек непрактичный и неминуемо попали бы в их сети… А тогда… о, это повлекло бы крупные неприятности для вас! Вызов в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, занесение в черный список и так далее и так далее, — сказал профессор Лифкен примирительным тоном. — Пока не пришел полисмен, скажите побыстрее, кто и что вам писал. Я надеюсь, что эта переписка не скомпрометирует доброе имя нашего колледжа?

— Насколько я понимаю, директор Кэмп Дэтрик — персона вполне благонадежная, — ответил Стронг.

— О чем он вас запрашивал? — не обращая внимания на насмешку в голосе Стронга, спросил Лифкен.

— Приглашал на работу.

— А вы?

— Отказался… чтобы работать с вами, Лифкен. — В голосе Стронга слышалась ирония.

— А второе письмо, Стронг?

— Из Лиги ученых и изобретателей.

— Вот как! Интересно, что Лиге нужно от вас?

— Вообще… ну, интересуется моей научной работой… Сейчас не время говорить об этом… Прекратите это безобразие с Томом!

— Так, так… Я хотел бы напомнить вам, что скрытность мало способствует улучшению наших с вами отношений. Кому вы отправили телеграмму?

— Одному ученому на остров Барбадос.

— Интересно, что вам могло понадобиться на острове Барбадосе? — сказал профессор Лифкен небрежно, словно не придавая значения своему вопросу, но вместе с тем с любопытством посматривая на доцента.

Стронг ничего не ответил.

— Все-таки я не понимаю, Стронг, — уже с некоторым раздражением сказал Лифкен, — что вы делали ночью в саду?

— Ведь я вам говорил, Лифкен, — устало ответил Стронг, — хотел произвести опыт с жуками-вредителями…

— Оставьте! — грубо прервал его Лифкен. — Ночью! Скрытно от всех?!

В затихшей толпе, жаждущей сенсационных разоблачений, послышались смешки. Стронг поднял голову и произнес с необычайной резкостью:

— Это мое личное дело!

Бекки рассердилась:

— Па, по какому праву профессор Лифкен говорит с тобой таким тоном?

Профессор обернулся и посмотрел на Бекки:

— Вы прекрасно знаете, Бекки, что я не могу не интересоваться делами отца моей невесты! — И Лифкен взял Бекки за руку повыше локтя.

— Пустите! — И Бекки резко рванула руку, но Лифкен не выпускал ее из цепких пальцев. — Вы должны освободить Тома, если вы порядочный человек… Больно! Уберите руку! Ударю!

— Черт возьми, ведь вы моя невеста все-таки, — пробормотал Лифкен и отодвинулся.

Он подумал, что разумней будет подействовать на доцента через его супругу. Миссис Дебора Стронг относилась к профессору Лифкену с явной благосклонностью. Профессор был уверен, что с ее помощью он сумеет узнать, что же скрывалось в конверте с золотыми буквами и что делал Стронг ночью в саду.

— Почему нигер залез в сад через изгородь с ножом в руках? — раздался чей-то нетерпеливый голос. — Почему нигер пытался бежать?

— Это только маленький перочинный ножик, — оправдывался Том. — Простите, профессор Лифкен, всего только три письма и одну телеграмму я не показал вам. А все остальные письма и телеграммы для мистера Стронга и от него я приносил вам, и вы их читали, масса Лифкен!

— Нет! Мы не дождемся полисмена! — в бешенстве закричал профессор Лифкен, чтобы прервать откровенные излияния Тома. — Берите негра и везите… в полицейский участок. Там разберутся!

— Вы не захотите убить старика, у которого два сына, два… — Том поднял правую руку над головой, показывая два пальца, — погибли на фронте, сражаясь против фашистов. Я бедный старый негр… Я никому не делал зла…

В этот момент его схватили за правую руку.

— Я хотел добра массе Стронгу. Он добр к бедным неграм!

Толпа пришла в движение.

— Ты не мужчина, Алл! — закричала подбежавшая Дебора Стронг. — Не позволяй цветному пачкать кровью твой костюм!

Толпа зашумела. Тома схватили и поволокли к машине.

— Масса Стронг, мисс Бекки! — отчаянно взывал Том.

— Старик ни в чем не виноват! — закричал Стронг, пытаясь вырваться из мощных объятий жены.

— Не смейте трогать Тома, оставьте его! — кричала Бекки.

— Аллен, Бекки, глупая девчонка, молчите! — сказала Дебора и схватила Бекки за руку. — Защищая цветного, вы позорите себя, меня и Арнольда Лифкена. Доброе имя мне дороже сотни негров. Ты сам себе не можешь помочь… Я еле-еле свожу концы с концами. Лучше употреби свою энергию на пользу семьи! — И Дебора еще сильнее сжала своей мощной рукой плечи мужа.

— Сто на одного старика! Трусы и негодяи! — кричала Бекки, стараясь освободить свою руку из сильных пальцев матери.

3

Первый большой белый конверт с золотыми буквами, о котором вспоминал посыльный Том в ту злосчастную ночь, очень взволновал Аллена Стронга. Письмо было из Лиги ученых и изобретателей, учрежденной недавно. Обычно все письма научных обществ адресовались к профессору Арнольду Лифкену, как основному автору их совместных трудов. Это же письмо было адресовано лично Стронгу.

Аллена Стронга поразила исключительная осведомленность Лиги. В письме были перечислены, без указания на соавторство Лифкена, все его многолетние работы по борьбе с колорадским жуком, японским жуком, розовым червем, фитофторой картофеля и другими вредителями и болезнями растений. Упоминались даже ранние научные доклады, о которых он и сам успел позабыть.

Ученый был польщен любезным, почти льстивым тоном письма. Лига предлагала Стронгу самую широкую материальную помощь в его работах и просила, формальности ради, заполнить небольшую анкету. В ней было всего пять вопросов:

1. Какую научную и изобретательскую работу вы ведете сейчас?

2. Кто финансирует вашу работу?

3. Над какими проблемами вы собираетесь работать в будущем?

4. Чем помочь вам и в каких размерах?

5. Какова причина таинственной гибели оазиса в Сахаре, названной газетами «Эффектом Стронга» и которую вы сами называли «Феноменом Стронга»?

Посыльный Том, принесший этот пакет, увидел, как посветлело усталое лицо Стронга. Доцент пошарил в кармане, вынул бумажку в пять долларов и протянул ее Тому.

— Ну как, старина, нелегко тебе? Ничего, мы с тобой еще доживем до лучших времен!

Слезы благодарности выступили на глазах Тома. Всегда у массы Стронга находилось доброе словечко для старого негра. Старик вышел, неслышно ступая подагрическими ногами в войлочных туфлях.

Аллен Стронг задумчиво перечитывал письмо. Неужели же наконец к нему пришло долгожданное признание?

Весь мир ученых Стронг делил на два неравных и резко отличных лагеря. В одном — ученые-дельцы, для которых наука не более чем выгодный бизнес. Почти все работники колледжа были таковы. Аллен их бесконечно презирал, они платили ему тем же.

В другом лагере — подлинные ученые, бескорыстно преданные науке, неутомимые искатели, истинные творцы научного прогресса. Здесь, в ринезотском колледже, был один настоящий ученый, да и тот недавно уволен с работы согласно указанию Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности за то, что подписал Стокгольмское воззвание.

Стронг был огорчен его уходом. Что ж, сам виноват: зачем он занимался политикой! Это не дело для ученого. «Это уведет его далеко от науки, появятся иные интересы», — говаривал Стронг. Однако в последнее время, к большому удивлению Стронга, то один, то другой ученый — из числа тех, которых он высоко ценил, — вступал в политическую борьбу. Об этом Стронгу обычно сообщал профессор Лифкен, предостерегая, чтобы он не упоминал в своих работах их имен. Стронг грустно вздыхал. Ему казалось, что какая-то неведомая болезнь уносит его соратников с поля боя.

С ранних лет Аллен Стронг был воспитан отцом в духе недоверия к людям, занимавшимся политикой.

«Все они плуты, — поучал его отец, — невежественные, лживые. Одни называют себя республиканцами, другие — демократами, но и те и другие одинаково надувают народ. Политиканы сулят рай тем, кто будет голосовать за их партии, а на самом деле стремятся к власти, чтобы набить карманы за счет избирателей. Это просто разновидность гангстеризма! Держись подальше от политики!»

Все помыслы Аллена Стронга были обращены к науке, и он свято верил, что она одна может создать всеобщее изобилие и вывести человечество на путь процветания. Время шло. Появилась коммунистическая партия, верный друг народа, мужественный защитник его интересов, но Стронг, воспитанный отцом в духе отвращения к политике, не вникал в различия между партиями и не понимал их.

Стронг принципиально не читал газет. Ибо так называемая «большая пресса» раз и навсегда оттолкнула его своим крикливым враньем. Он никогда не ходил в кино — ему были противны голливудские фильмы, смакующие уголовные подвиги. Не интересовался он и беллетристикой, уверившись, что в большинстве своем это бульварное, пошлое чтиво. Он добровольно заточил себя в монастырском уединении своего рабочего кабинета. Науки хватало, чтобы заполнить его жизнь целиком.

Человеком совсем иного рода был Арнольд Лифкен. Довольно быстро он сумел сделать блестящую служебную карьеру. Из скромного, бесцветного ассистента стал профессором, руководителем кафедры и обладателем солидного текущего счета в банке. И все это он сумел проделать при отсутствии серьезных научных заслуг. О них и не упоминали, характеризуя Арнольда Лифкена, а попросту говорили: «Профессор стоит сто тысяч долларов».

Нет, не научные, а совсем иные качества способствовали возвышению Лифкена. Ведь в капиталистическом мире человека ценят не по уму, не по таланту, а по тому количеству долларов, какое он смог добыть любым путем, хотя бы грабежом и обманом. Газеты, кино, радио воспевали богатство и накопление богатства любыми средствами, как единственную цель жизни американца.

В ринезотском колледже профессора Лифкена окружала атмосфера раболепия. К доценту Стронгу коллеги относились, напротив, со снисходительным презрением. Он считался неудачником, и если бы не покровительство профессора Лифкена, который почему-то защищал своего доцента, то не работать бы Аллену Стронгу в колледже…

Ученый бурно вздохнул и даже тряхнул головой, стараясь не думать о прошлом.

Положив перед собой анкету Лиги ученых и изобретателей, Стронг принялся заполнять ее. Проделывал он это с медлительной осторожностью, казалось не вызывавшейся простыми вопросами анкеты.

Начал он почему-то с конца, с пятого пункта, который, видимо, казался ему наиболее важным. Стронга удивило, почему Лига задает ему вопрос о таинственном происшествии в Сахаре, случившемся много лет назад. Значит, кто-то помнит… Но ведь о настоящем, страшном значении «Эффекта Стронга» никто не знает, за исключением его, Стронга, и Арнольда Лифкена, который тогда был его ассистентом.

Именно по возвращении из Сахары и началась карьера Лифкена. Вот уже двадцать вторая совместная их работа выходит в свет, и профессор Лифкен значится как основной их автор…

После долгого раздумья Стронг написал в пятой графе анкеты: «Незавершенная мной работа по археоэнтомологии. То было во время Северо-Африканской экспедиции по изучению сельскохозяйственных вредителей в сосудах с остатками зерновых культур, находимых при археологических раскопках».

Аллен Стронг перечитал свой ответ и остался доволен. Ничего определенного. Даже не упомянут этот термин «Эффект Стронга», который он считал давно забытым.

Стронг перешел к пункту первому. Ну, здесь полегче, можно изъясняться открыто и полно. Он быстро написал, не утруждая себя поисками формулировок:

«Заканчиваю работу над классификацией болезней и вредителей сельского хозяйства по странам света и ареалам их наибольшего распространения, с указанием путей распространения».

Подумав немного, он прибавил:

«Эти работы являются дальнейшим развитием учения Дарвина о приспособляемости живых организмов. Кроме того, я открыл новый инсектицид яд против важнейших вредителей».

Увлеченный письмом, Аллен не услышал, что в кабинет вошла его жена, Дебора Стронг. Ее высокая, крупная фигура, осанка, полная величественности, крутой, решительный нрав и пристрастие к пышным выражениям составляли разительный контраст с ее щуплым, тихим и застенчивым мужем. В бытовых вопросах Аллен Стронг беспрекословно подчинялся своей супруге, чья заботливость, впрочем, принимала порой тиранический характер.

Наклонившись над плечом мужа, она сказала:

— Алл, твое легкомыслие не знает пределов. Зачеркни упоминание о Дарвине. Профессор Лифкен все равно выбросит его.

Стронг ответил непривычно резким тоном:

— Не смей говорить Лифкену об этом письме, Дебора! (А не Ди, как обычно.) Ты поступила бы благоразумно, если бы не вмешивалась в то, чего ты не понимаешь. Речь идет о таком изобретении… Да нет, ты не поймешь… Словом, это мой шанс вырваться на свободу. И помни: ни слова Лифкену! Иди погуляй…

Дебора Стронг решительно опустилась в кресло у стола. Она пристально посмотрела на мужа. Что это, попытка бунта? О, следует немедленно пресечь ее, просто из педагогических соображений!

— Алл, радость моя, — сказала она своим протяжным трубным голосом, твой неуместный интерес к Дарвину немедленно вызовет интерес к тебе со стороны Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Ты хочешь скандала, краха, нашей гибели, Алл! Если бы не профессор Лифкен, мы давно бы умерли с голоду. Я очень рада, что Арни… я хочу сказать — мистер Арнольд Лифкен… заинтересовался нашей дочерью. Бекки семнадцать лет самый подходящий возраст для того чтобы выйти замуж. И я не мечтала бы о лучшем зяте для нас с тобой, чем профессор Лифкен. У него прекрасный счет в банке. Он председатель многих обществ… Что касается его наружности…

Тут миссис Дебора пустилась в длинные рассуждения о том, необходима ли мужчинам привлекательная внешность.

Аллен Стронг воспользовался длинной речью своей жены, чтобы ответить на остальные вопросы анкеты. В графе четвертой, которая запрашивала «чем помочь?», он написал: «Литературой из других стран, она сейчас задерживается доставкой. Особенно же прошу прислать работы советских ученых».

— Денег! Мы задыхаемся без денег! — сказала Дебора, прочитавшая его ответ. — А что ты написал по вопросу «кто финансирует»? Да разве те гроши, что дает колледж, это финансирование? Не смотри на меня так, не считай меня дурой!

Это был долгий, утомительный спор. Аллен доказывал, умолял, Дебора кричала. Стронг ненавидел бурные объяснения жены, направленные всегда на то, чтобы сделать из него, человека науки, практичного дельца. А самолюбие миссис Стронг страдало оттого, что роль главы семьи выполняет она и Аллен не такой мужчина, который умеет делать деньги.

Когда Дебора ушла, предварительно вырвав у мужа обещание поговорить с Бекки о свадьбе с Лифкеном, Аллен Стронг быстро запечатал анкету в конверт. Потом столь же спешно он написал телеграмму своему коллеге на остров Барбадос, профессору Джонсону, с которым был хоть и заочно, но давно знаком по научной переписке и считал его настоящим ученым.

Телеграмма гласила: «Прошу немедленно приехать. Очень важно».

Сделав это, Стронг осторожно выглянул в окно. Старый Том был неподалеку. Стронг поманил его пальцем и передал ему телеграмму и письмо. При этом Стронг выразительным жестом приложил палец к губам.

Старик понимающе кивнул головой и побежал на почту…

В ночь расправы над Томом Аллен и Дебора ссорились до утра. Как ни уклонялся Аллен, а все же пришлось ему рассказать своей супруге содержание письма в белом конверте, послужившем причиной несчастья с Томом. Если верить Стронгу, в этом письме Лига ученых и изобретателей предлагала купить у Стронга секрет изобретенного им инсектицида — яда против сельскохозяйственных вредителей. Что касается ночных прогулок, то, по словам Стронга, они были связаны с тем же инсектицидом. Дебора не верила рассказам Аллена о ночных испытаниях действия изобретенного яда на вредных жуков.

Аллен убеждал ее, что это единственная возможность не дать Лифкену, у которого они были в материальной зависимости, присвоить и это изобретение. Оправдываясь, Стронг чего-то не договаривал, что-то скрывал, и Дебора это чувствовала. Она сердилась, кричала, что ей не верят, и сгоряча пригрозила «посоветоваться» с Лифкеном. И хотя миссис Дебора в конце концов дала мужу слово, что ничего не расскажет Лифкену, Стронг не поверил ей. И как только монументальная фигура жены удалилась из кабинета, Стронг быстро набросал телеграмму. Она была адресована в Сан-Франциско, в Лигу ученых и изобретателей. Стронг сообщал, что согласен продать изобретенный им инсектицид.

Бекки пошла утром погулять и отнесла телеграмму на почту.

4

На следующий день в ринезотском колледже появился плотный мужчина с толстой, бычьей шеей, маленькими глазками и сигарой в зубах, которую он часто и быстро без помощи пальцев передвигал из одного угла рта в другой. При этом он отчаянно гримасничал. Не постучавшись, дымя сигарой, он вошел в столовую Стронга и застал супругов за завтраком.

— Доктор Стронг, рад познакомиться! — сказал он, зажав пальцы ученого в своей огромной потной ладони. — Я Роберт Трумс. Прилетел по вашей телеграмме, полученной Лигой ученых и изобретателей. Я представитель деловых кругов, интересующихся борьбой с вредителями и болезнями растений. Ваш новый инсектицид, по-видимому, недурная штучка. Мы согласны купить его. Но это не все! — Трумс значительно оглядел супругов своими пуговичными глазками и продолжал: — Вы, док, изучаете распространение вредителей и болезней растений по странам света. Это совпадает с задачами нашего вновь организованного института. Здесь пахнет хорошим бизнесом. Согласны ли вы, док, с завтрашнего дня со всеми вашими рукописями, жучками и прочими потрохами перейти к нам на работу? А? Ваши условия, док?

— У меня еще, собственно, не совсем закончены опыты по испытанию инсектицида на различных видах насекомых, так что я думаю… в общем…Стронг смутился, так как встретил испытующий взгляд жены, от которой он скрыл телеграмму. Кроме того, он не привык к решительным поступкам. Его коробил грубый тон дельца…

Миссис Дебора сочла этот момент самым удобным, для того чтобы взять переговоры в свои руки.

— Мой муж — крупный ученый. Хватит ли у вас средств, чтобы создать для него соответствующую обстановку? — приняв величественную позу, обратилась она к Трумсу. — Здесь его очень ценит профессор Лифкен. Но надо признаться, что научная работа масштаба Стронга требует таких средств, которых у ринезотского колледжа нет. Что вы предлагаете, мистер Трумс?

— Вы деловая женщина, мэм, рад познакомиться, — сказал Трумс. Он вынул сигару изо рта и помахал ею в воздухе, что должно было означать приветствие.

— Жена права. Здесь я не имею самого необходимого для работы и меня не ценят. Мне прежде всего нужны условия для научной работы.

Роберт Трумс изложил условия Лиги: должность профессора, отдельная кафедра, своя лаборатория, большой оклад, крупные средства для научной работы и т. п. Условия были прекрасные. Как будто бы он не расслышал слов Аллена, что здесь его не ценят.

После этого Трумс завел разговор о покупке инсектицида, но тут Стронг знаком попросил его замолчать, кивая при этом в сторону Деборы.

— Все будет превосходно, — продолжал гость.

Но ему, Роберту Трумсу, не нравится та часть письма Аллена Стронга в Лигу, где он пишет, что лучшим вознаграждением для себя он считает выполнение своего долга перед наукой. Трумс решительно заявил, что долг служащих состоит в том, чтобы оправдать выплачиваемое им жалованье. Это и есть долг ученого. Трумс добавил, что ему хотелось бы, чтобы Аллен Стронг думал так же…

— Лига, — Трумс ткнул пальцем в анкету, — запрашивала вас, мистер Стронг, о причине странной гибели оазиса в пустыне. В нашем распоряжении есть ваш старый отчет об африканской экспедиции, но он полон недомолвок и умолчаний… А здесь вы также не пишете ничего определенного…

Аллен Стронг пожал плечами:

— Я и не хотел ничего сказать по этому вопросу.

— Вы и на вторичный наш запрос об африканской экспедиции не ответили ни слова. Почему?

— Есть странные явления, мистер Трумс. Они похоронены в глубине веков и забыты. Людям незачем снова вызывать их к жизни.

— Но вы-то знаете? — спросил Трумс, энергично перебрасывая сигару из одного угла рта в другой.

— К сожалению, знаю.

— Ну, вот видите! И если вы будете работать у меня, то знайте: я не потерплю никаких секретов, связанных с выполнением служебных обязанностей. Все, что делает научный работник, немедленно становится достоянием института. Ведь секрет африканской экспедиции относится к компетенции вашей научной работы?

— Да… то есть… нет… то есть… да…

— Но в чем же дело?

— Для счастья человечества, — угрюмо пробормотал Стронг, — людям лучше ничего не знать об этом.

— Наука должна знать все, мистер Стронг! — строго проговорил Трумс. Мы можем не оглашать тайну, но знать ее мы должны. Мистер Стронг, работать у меня — значит всего себя отдать науке. Задача научных работников загребать денежки, продавая похищенные у природы секреты, а не способствовать их сокрытию во вред своему счету в банке. Это значило бы работать против науки. Неужели вы способны утаить от меня, своего шефа, это научное открытие? Я гарантирую тайну. Согласен оплатить это отдельно. Идет?

— Нет!

— Решительно нет?

— Нет, нет и нет!

— Тогда нам не о чем говорить с вами, Аллен Стронг. Я был более высокого мнения о ваших деловых способностях… Очень сожалею, миссис Стронг, но ваш муж чрезмерно упрям. Я бы сказал, в нем есть опасный фанатизм. Это несчастье для семьи. Я слышал, что у вас есть дочь. Мне жаль ее. Вместо цветов у вас на окнах в горшках под колпаками плесень и жучки. Так сказать, лаборатория на дому. Беден, но честен. Придется вашей дочурке ловить богатого женишка, вроде профессора Лифкена….

— Ни слова о моей дочери и Лифкене, или я вышвырну вас за дверь!

Столько было ярости в голосе Стронга, что трусоватый Трумс, из массивного тела которого можно было бы выкроить по меньшей мере трех Стронгов, мгновенно очутился у двери.

— Будьте практичны, подумайте о счастье дочери, — сказал он. — А насчет «Эффекта Стронга» нам, собственно, уже многое известно. Мы хотели докупить у вас только некоторые подробности. Две недели назад профессор Лифкен продал нам этот секрет за десять тысяч долларов.

— Врете! — крикнул в отчаянии Стронг.

— Не вру. Вот! — И Трумс потряс свертком, который он вытащил из кармана пиджака.

— Мистер Стронг даст вам ответ позже, — быстро сказала Дебора и схватила за руку мужа, рванувшегося к Трумсу.

Аллен, дрожа всем телом от волнения, вытер пот и сказал тихим голосом:

— Сознайтесь, что вы пошутили и Лифкен не продавал вам «Эффекта Стронга»!

— Не будем ссориться, — примирительно сказал Трумс. — Но, клянусь богом, это правда. Я могу показать вам, что он написал.

— Прошу ко мне наверх, — тихо сказал бледный и дрожащий Стронг.

Деревянные ступеньки заскрипели под ногами грузного Трумса, поднимавшегося в домашнюю лабораторию Стронга. Едва он очутился в комнате, как Аллен быстро захлопнул за собой дверь и запер ее на ключ.

— Аллен, открой! — послышался голос Деборы.

Она толкнула дверь. Бесполезно. Тогда она припала ухом к замочной скважине. Слышались сдержанные голоса. Говорили долго, спорили. Потом она совершенно явственно услышала шелест пересчитываемых денег, и это заставило ее сдержаться.

Гость ушел. Ворвавшись в комнату, Дебора потребовала у Аллена денег, но тот заявил, что деньги присланы ему на опыты.

— Значит, ты опять за старое — разводить гниль, червей! Значит, опять едва сводить концы с концами! Ты отказал Трумсу?

Этого Дебора не могла перенести и помчалась за помощью к профессору Лифкену, лишь бы он, из-за неразумного поступка Аллена, не отказался от Бекки. Что скажут люди!

5

Сначала профессор Джонсон, житель острова Барбадос и подданный его величества короля Великобритании, принял своеобразное отношение к себе нью-орлеанцев как грубоватую американскую шутку. От природы он был веселым, толстым и шумливым человеком. Но ему дали понять, что это не шутка. Тогда он настойчиво захотел перевести все в шутку, но это удалось еще меньше.

Тогда профессор Джонсон попытался разъяснить досадное недоразумение с документами в руках. Но и это не помогло. В конце концов он пошел объясняться с начальником станции и позвонил в управление железных дорог. Но ни ссылка на влияние лучей тропического солнца на кожу белого человека, ни его английский паспорт, ни готовность поклясться на Библии в том, что он отнюдь не негр, а чистокровный белый и темный цвет его кожи просто загар, ничто не помогло, и профессор Джонсон, почетный член нескольких академий и многих научных обществ, вынужден был продолжать поездку в вагоне «только для негров».

Не слишком приятно после океанской качки и морской болезни сидеть в душном вагоне, битком набитом пассажирами, в то время когда рядом находятся почти пустые вагоны первого класса.

Негодованию профессора не было границ. Об этом красноречиво свидетельствовал бурный поток гневных слов, подкрепляемых не менее энергичными жестами. Профессор Джонсон начал свой обличительный спич возле кассы вокзала, продолжил его по пути в вагон, чем вызвал немало колкостей и оскорблений по своему адресу от сопровождавшей его толпы любопытных бездельников. Тем приятнее для его оскорбленного самолюбия было то напряженное и почтительное внимание, с каким черные пассажиры отнеслись к его обличительным речам.

— Это несправедливо, — горячился профессор, — чтобы одни — только потому, что у них темная кожа — ехали как сельди в бочке, а другие — только потому, что у них светлая кожа — ехали в пустых мягких вагонах! Чем же это не фашизм? Надо бороться с подобной дискриминацией!

Одобрительные возгласы, восторженное внимание были ответом на его речи.

Вот почему, подъехав с триумфом в вагоне «только для негров» к станции города Ринезота, профессор Джонсон, находившийся к тому времени в необычайно воинственном настроении духа, был неприятно поражен не столько отсутствием носильщиков на вокзале, сколько разъяснением начальника станции.

— И не ищите и не зовите, — сказал начальник станции пассажирам. — Всех наших носильщиков с утра как ветром сдуло. Все нигеры попрятались в лесах. Боятся, канальи! Ночью хотели линчевать одного старого плута, а он по пути сбежал и спрятался в негритянском квартале. Начали обыскивать негритянские дома… Ну, и началось… Чувствуете запах дыма? Это горят негритянские лачуги. Выкуривают нигеров! До сих пор ищут!

Негр, проводник вагона, помог профессору вытащить его тяжелый чемодан в тамбур, но выйти из вагона, чтобы отнести чемодан на вокзальную площадь, отказался.

— Я негр, — сказал он, — и сегодня для нас плохой день в этом городе. Вам тоже лучше переждать дня три, а потом приехать сюда.

— Мне?! — рассердился профессор. — Да ведь я белый, и мне, собственно, надо за город, в колледж при Институте Карнеджи, к доценту Стронгу. Надеюсь, здесь, в городе, не будет этого массового помешательства, когда в каждом загорелом белом человеке подозревают негра. Не все же американцы сумасшедшие.

— Вы рассуждаете, как приезжий, — неодобрительно сказал проводник и ушел.

Профессор молча, со вздохом поднял чемодан, пошатнувшись под его тяжестью, и пошел к стоянке такси. Здесь он начал чертыхаться. Шоферы отказались везти его. Плата не соблазняла их. «Еще попадешь в потеху вместе с негром», — говорили они.

— Но ведь я белый! — убеждал их профессор. — Я с острова Барбадос. Я просто загорел. Вот паспорт.

Его окружила толпа зевак. Кто-то взял из его рук паспорт.

— Да ты в зеркало посмотри! Боб, не твой ли это бледнолицый брат? Бел душой, но черен телом! — слышались насмешки.

Паспорт вырывали друг у друга из рук, перебрасывали через головы.

— Отдайте паспорт! — закричал профессор.

В толпе смеялись. Кто-то протянул ему паспорт, но едва он дотронулся до него, как паспорт отдернули назад.

Так повторялось несколько раз. Толпа забавлялась.

Шляпа соскочила с головы Джонсона, и чьи-то ноги наступили на нее. Профессор громко позвал на помощь полисмена, который, широко расставив ноги, стоял невдалеке.

Полисмен неторопливо подошел, взял паспорт, узнал, в чем дело, и, подмигнув, приказал шоферу ближайшего такси отвезти пассажира «по назначению». Профессор обещал хорошо заплатить.

Шофер нехотя открыл дверцу, предоставляя Джонсону самому втаскивать большой чемодан в машину. Высунувшись в открытое окно, шофер крикнул:

— Эй, Боб!

Из толпы вышел плотный, почти четырехугольный мужчина с приплюснутым носом и изуродованным левым ухом.

— Посмотри на его ногти, — шепнул шофер.

Боб обошел машину, молча отвел руки профессора от чемодана и рывком впихнул чемодан в машину.

Заметив, что Джонсон хочет сесть рядом с ним, шофер заявил:

— Пассажиров вожу только на заднем сидении.

Шофер взглянул на типа с приплюснутым носом. Тот сказал:

— Выпивка за нами.

— Ну, это немного, — отозвался шофер и тронул машину.

— Какие у вас дикие нравы! — сказал профессор, сняв очки и тщательно протирая их носовым платком. — Да, дикие, возмутительные нравы! Так обращаться и с негром — это возмутительно!

Шофер молча вел машину. Профессор Джонсон надел очки. На улицах среди прохожих он не видел ни одного негра. Мелькнула вывеска: «Колбасы, яйца, сосиски». Ему захотелось есть.

— Остановитесь возле аптеки, — сказал он шоферу. — Я куплю сэндвичей.

Шофер молча продолжал ехать дальше.

— Вы слышите? — повысил голос профессор. — Я хочу купить сэндвичей. Я на пароходе ничего не ел. Я голоден. Что же вы молчите?

— Вот что, Джонсон! — резко сказал шофер, не поворачивая головы. — Гони мне сейчас же двести долларов — и на этот раз ты избавишься от потехи.

— Что за ерунда, от какой такой потехи?

— Меня не обманешь, Джонсон. Или ты мне отвалишь двести монет, или тебя обмажут дегтем, вываляют в перьях и вывезут в тачке за город и так далее. В лучшем случае…

— Но почему меня? Что я сделал?

— Ты негр, а сегодня на негров злы. У всех выездов из города обыскивают машины. Ищут недолинчеванного негра, и ты влипнешь. Ребята уже подстерегают тебя в определенном месте, на краю города, у мельницы. Там ты потеряешь все. Ясно?

— Так ведь я не негр, а белый. Это загар.

— Конечно, загар, но они также видели твои ногти.

— Мои ногти! — воскликнул Джонсон и приблизил свои ногти к стеклам очков.

— У тебя не розовое под ногтями, как у настоящих белых, а темное. Ясно? Значит, ты цветной!

Разве мог думать профессор Джонсон, ученый с мировым именем, что какая-то ничтожная деталь его тела может оказать влияние на отношение к нему людей, может заставить целые толпы людей ненавидеть его, презирать, издеваться над ним! Такая ничтожная деталь, как цвет тела под ногтями, сильнее, чем десятки его научных трудов и изобретений, чем уважение коллег. Профессор сидел, уставившись на ногти.

Профессор Джонсон с тоской вспомнил свою прапрабабушку-мулатку. В его роду все были белые, и только одна она из всех предков — мулатка. И она единственная в роду Джонсонов оставила ему это наследство — такой фон под ногтями. Так вот почему в «черном поясе» к нему сразу отнеслись как к негру, несмотря на то что весь его облик: прямые каштановые волосы, черты лица, — все свидетельствовало о его бесспорной принадлежности к белой расе! А загар, пусть темный, многолетний, — все же загар, они сами признают это.

Ногти — вот что поставило здесь его, гордившегося на своей родине, острове Барбадос, своими родовитыми предками, в ряды черных! Даже не ногти, а более темное тело под ними. Он никогда не обращал на это внимания. «Иметь одну черную прапрабабушку — не значит еще быть негром! Платить двести долларов? За что? Никогда! Вымогательство! Грабеж! Пусть только шофер подъедет к первому полисмену. Пусть подъедет!» — мысленно твердил профессор, вспоминая все неприятности с момента высадки в гавани. Вспомнил он и о своем заграничном паспорте, неспособном защитить его от американских расистских законов.

— Джонсон, через пятьсот метров мельница, — тихо сказал шофер.

Профессор молча вынул пачку денег, отсчитал двести долларов и бросил на переднее сиденье, рядом с шофером, чтобы не касаться руками этого негодяя.

— Эх, мало взял с тебя! — сказал шофер, сгребая бумажки и запихивая их в карман брюк. — За доставку заплатишь особо сто монет. Помни!

Машина круто свернула за угол. По глухим переулкам они выехали за город на шоссе. Джонсон чувствовал себя очень и очень неспокойно. Если уж Аллену Стронгу нужно было вызывать его так срочно, то почему же он не встретил его на вокзале? Это просто невежливо.

Большая зеленая машина поравнялась с ними.

— Вы не к доценту Стронгу? — крикнул мужчина, сидящий за рулем.

— А что? — насторожившись, спросил профессор Джонсон.

— Я выехал за гостем Аллена Стронга, но опоздал к поезду. Пересаживайтесь ко мне.

— Нет, нет! — отказался профессор, опасаясь попасть «в потеху».

— Тогда поезжайте за мной, — сказал водитель зеленой машины, обгоняя их, и свернул вправо, на шоссе, обсаженное деревьями. Туда же свернуло такси.

— Куда вы, куда? — испуганно закричал Джонсон.

— В колледж при Институте Карнеджи, — буркнул шофер.

Среди деревьев виднелись многоэтажные здания, клумбы и асфальтовые дорожки. Профессор Джонсон впервые, с тех пор как слез с парохода на американскую землю, облегченно вздохнул.

6

Зеленая машина остановилась у дома. Мужчина, сидевший за рулем, вышел, попросил Джонсона не беспокоиться о багаже, приказал шоферу вытащить чемодан, сам расплатился за такси и, подхватив тяжелый чемодан, пошел вперед.

Профессору пришлось ждать в кабинете не больше одной минуты. Дверь отворилась, и высокий худощавый мужчина с бледным лицом вошел в кабинет, протягивая руку Джонсону. Он радушно улыбался, обнажая редко сидящие крупные желтые зубы. Его новый, с иголочки, серый костюм источал острый запах духов. Яркий галстук примазанные фиксатуаром светлые, слегка желтоватые волосы удивили профессора. Не таким «блестящим молодчиком» ожидал увидеть профессор Джонсон скромного ученого, доцента Стронга.

«Какой странный взгляд», — подумал Джонсон, всматриваясь в небольшие темные глаза хозяина, и тут же решил, что глаза слишком близко сидят возле длинного и острого носа. Джонсон схватил протянутую руку и, пожимая ее, сказал:

— Наконец-то! Боже, как я измучился по дороге! — В своей ладони он ощутил вялую, как тряпка, безразличную к его пожатию руку. Он помолчал, вздохнул и добавил: — Я представлял вас себе иным.

— Да? — спросил хозяин. — Признаюсь, я тоже не ожидал, что вы окажетесь черным.

— Что вы, я белый, это только загар! — И Джонсон сжал пальцы в кулак, чтобы не было видно ногтей.

— Только дикарь, расист расценивает человека по его оболочке, а для нас, людей науки, не важно, какая рука подпишет договор, — учтиво сказал хозяин, — белая или черная. Итак, сядем. Я вас слушаю!

— Наоборот, я вас слушаю.

— Нет, так дело не делается. Я хотел бы знать ваши условия, — настаивал хозяин.

— Но ведь предложение приехать исходило от вас!

В дверь постучали.

— Нельзя! — крикнул сердито хозяин и, обращаясь к Джонсону, сказал: Да, приглашение исходит от нас, но ведь вы приехали не на прогулку, а с определенным деловым предложением?

— Я? Наоборот, ведь вы писали, что хотите сделать мне блестящее деловое предложение. Вот ваше письмо, мистер Стронг.

— Так вы не Трумс! — крикнул хозяин, пробежав письмо глазами.

— Нет, я профессор Джонсон с острова Барбадос.

— Какого же черта вы выдали себя за Трумса?

— Я ни за кого не выдавал себя! — начал опять терять терпение профессор.

— Ну, а моему шоферу в зеленой машине?

— Он спросил меня, не еду ли я к мистеру Стронгу. Я сказал «да», и он привез меня к вам, мистер Стронг.

— Я не мистер Стронг, я профессор Лифкен.

— А почему же вы выдавали себя за Стронга?

— Потому, что все деловые разговоры должны идти через меня. А зачем вы приехали?

— Меня вызвал мистер Стронг.

— Причина?

— Не знаю.

— Не врите! — крикнул Лифкен вставая.

— Профессор Лифкен! — сказал Джонсон, также поднимаясь. — Оставьте этот тон: я британский подданный.

Дверь распахнулась. В комнату вошла красная, пышущая гневом Дебора Стронг, сжимая в руке платок.

— Профессор, — задыхаясь, сказала она, — он был и уже улетел… Аллен что-то подписал и получил от него кучу денег. Я подслушала у двери. Они заперлись наверху в его кабинете и шептались. Вы всегда были нашим добрым гением… Что делать? — Миссис Стронг всхлипнула.

— Кто был? Кто дал деньги? Кто улетел? Да говорите толком!

— Ну, как вы не понимаете… Мистер Трумс!

— Прилетел? — вскочил Лифкен. — Где он?

— Уже улетел…

— И вы мне — ни слова!

— Простите, профессор, но я же вам говорила: они заперлись наверху.

— Но почему же вы, миссис Дебора, сразу не прибежали и не сказали мне? Какая оплошность! Что вы наделали!

— Вы понимаете, Аллен запер дверь и меня не выпускал. И сам заперся наверху. Он просто с ума сошел. Что же мне делать?

— Ждите меня здесь, — сказал Лифкен, направляясь к двери.

— Я тоже пойду к Стронгу, — сказал Джонсон.

— Вы никуда не пойдете, ждите меня здесь!

— Я не буду ждать!

— Я заставлю вас!

— Вы не имеете права! — запротестовал Джонсон.

— Права?! — удивился Лифкен. — О каких правах говорите вы, черный? Вы забыли, где находитесь. Вы находитесь в Америке, а не на вашем цветном острове. Рекомендую полное послушание… А вы, миссис Дебора, оставайтесь здесь с этим мулатом, не выпускайте его, если не хотите, чтобы ваш муж имел неприятность. У него их и так будет достаточно.

— Одна с цветным? Никогда! Пусть ваш шофер также будет здесь!

Лифкен отдал распоряжение шоферу, вынул из несгораемого шкафа какую-то бумажку и исчез за дверью. Шофер стоял у двери, навалившись на нее спиной.

— В чем дело, миссис Стронг, в чем дело? — спросил дрожащим, прерывающимся голосом совершенно растерявшийся Джонсон.

— Аллен всегда чудил. Это ужасно! — воскликнула Дебора, садясь в кресло в дальнем углу. — Что вам надо от моего мужа?

— Ничего. Я сам бы желал знать, чего он хочет от меня. Зачем он меня вызвал сюда? Сколько унижений, сколько оскорблений и ради чего? Не знаю. Это возмутительно! Я сам скажу ему об этом. И как только он может работать с таким… Лифкеном!

— Профессор Лифкен такой добрый, такой отзывчивый человек! Он всю жизнь носится неизвестно почему с Алленом, — продолжала Дебора свои мысли вслух. — Он даже ставит свое имя на его трудах. Он так помогает мужу, а тот не ценит, совсем не ценит!

— Я знаю профессора Лифкена по научной литературе, — сказал профессор Джонсон. — Я сам веду в высшей школе острова Барбадос курс энтомологии, фитопатологии и микробиологии и знаю восемнадцать ранних работ доцента Аллена Стронга и двадцать три труда, авторами которых являются профессор Лифкен и доцент Стронг… Но как странно Лифкен отнесся ко мне! Ведь я белый, белый!

— Белый? — недоверчиво воскликнула миссис Стронг и демонстративно отвернулась в сторону.

Профессор Джонсон замолчал и подошел к окну. Он стал внимательно смотреть в окно, но если бы его спросили, что он видит, то не мог бы ответить. Джонсон смотрел и не видел.

Затем профессор прошелся по комнате. Шофера кто-то вызвал из комнаты. Профессор не стал мешкать и быстро вышел. За ним с криком «куда вы?» поспешила Дебора.

7

Профессор Лифкен вбежал в коттедж доцента Стронга.

— Стронг! Где вы? — нетерпеливо крикнул Лифкен.

— Я знал, что вы придете, Лифкен, — раздался спокойный голос Аллена Стронга. — Поднимитесь ко мне наверх.

Лифкен быстро, перескакивая через ступеньки, взбежал по лестнице. Теперь они молча стояли друг против друга. Стол разделял их.

— Что все это значит, Стронг? — строго спросил Лифкен.

— О чем вы, собственно? — холодно осведомился Стронг.

— Я требую строгого соблюдения обязательства, выданного вами много лет назад! — гневно проговорил Лифкен. — Какое право вы имеете вести помимо меня секретные переговоры с Трумсом? Почему вы скрыли от меня изобретение вами инсектицида? О, я все знаю!

— Соблюдать наши взаимные обязательства? — сказал Стронг. Он говорил тихо, но в голосе его накипала ярость. — Вы подлец, Лифкен, позвольте вам наконец сказать это! Вы продали за десять тысяч долларов секрет явления, которое газеты назвали тогда «Эффектом Стронга». Ради того чтобы вы сохранили это явление в тайне, я обещал вам тогда в погибшем оазисе, как плату за ваше молчание, работать на вас, лишь бы вы молчали. Я сделал вас профессором, сам оставаясь в тени. Я работал на вас, как негр, потому что боялся, что разглашение тайны может привести к мировой катастрофе. А вы? Вы нарушили наше соглашение. Я считал себя героем, мучеником науки, а вы предали меня.

— Ложь! — закричал Лифкен. — Докажите это!

— Вот ваш доклад о так называемом «Эффекте Стронга», проданный за десять тысяч долларов Лиге! — Аллен швырнул доклад Лифкена на стол.

Лифкен схватил сверток на лету и стал нервно листать.

— Ну и что же, — сказал он, нисколько не смутившись. — Они предали меня, предадут и вас, Стронг.

— Я им только продаю инсектицид, — возразил Стронг. — А я-то, старый дурак, думал, что вы все тогда поняли, и боялся разглашения! Теперь оказывается, что вы ничего не поняли в так называемом «Эффекте Стронга», Лифкен! Это видно по вашему невежественному докладу. Моя жертва была ни к чему. Вы всегда были тупы, как чурбан. Вы только и могли делать, что подписывать свое имя на моих работах. Вы давали мне гроши на опыты и держали в черном теле, чтобы не выпустить отсюда. Довольно я был вашим негром! Отныне я свободен.

— Берегитесь, Стронг! Учитываете ли вы обстановку? В глазах мира я известный профессор, а вы заурядный доцент, которого я прикармливаю по своей доброте и из-за хорошего отношения к вашей дочери. Кроме того, вы забываете о выданном вами обязательстве. Я вам напомню. — Лифкен вынул из кармана бумагу и прочел: — «Я, Аллен Стронг, подтверждаю: все, что я писал, пишу, изобретаю, я делал, делаю и буду делать в развитие идей ученого Арнольда Лифкена, под его руководством. Я обязуюсь без его согласия не публиковать, не разглашать наших совместных работ и не вступать ни с кем в договорные соглашения».

— Это было двадцать лет назад.

— Ничего подобного. Смотрите… Нет, в руки я вам это обязательство не дам… На нем нет даты. Оно действительно на все времена. Вы сегодня позволили себе продать инсектицид. На каком основании? Согласно обязательству, это наше общее изобретение… Стало быть, вы вор, Аллен Стронг, и я могу посадить вас в тюрьму! Понятно? Ну, Стронг, заканчивайте свое бунтарское выступление, придите в себя и принимайтесь за работу. Я согласен простить вас. Больше того, я сделаю вас богатым человеком. Подпишите мне эту доверенность, и я через суд введу вас в право единственного собственника съедобного кактуса, выведенного Бербанком и вашим отцом. Мы станем миллионерами.

— Неужели я забыл поставить дату?

Аллен Стронг перегнулся через стол, щуря глаза, и в тот же момент выхватил бумажку из рук Лифкена.

Это произошло мгновенно. Лифкен рванулся вперед; со стола полетели на пол ручки, ваза с цветами. Стронг быстро сунул бумагу в рот. Лифкен схватил его за горло, чтобы он не смог проглотить бумагу.

Они катались по полу. Лифкен никогда не думал, что тщедушный Стронг проявит столько силы и упорства. В глазах у Стронга плыли красные круги. Он захрипел. Цепкие пальцы давили ему горло и пытались разжать плотно стиснутые зубы. Силы у Стронга ослабевали. Он терял сознание. Вдруг рука на горле ослабела. Кто-то плеснул воды ему на голову. Стронг увидел черное лицо, склонившееся над ним.

— Вы мистер Стронг? — спрашивал черный джентльмен.

— Вы убили его! — услышал Аллен голос жены.

Он оглянулся. Дебора стояла на коленях подле Лифкена, распростертого на полу.

— Нет, — ответил черный джентльмен, — я не убил этого… крысолова… Он скоро придет в себя… Это особый прием.

Стронг с трудом поднялся и сел на стул. Бумажку он выплюнул в кулак и сжал его.

— Спасибо. Кто вы? — спросил он.

— Профессор Джонсон. Цвет лица — только загар. Вы вызывали меня телеграммой?

— Да. Но вы опоздали. Я воспользовался некоторыми вашими работами, дорогой профессор Джонсон, и создал новый инсектицид. Работа не совсем закончена, но результаты просто превосходны. Я хотел бы получить ваше согласие, так как не намерен присваивать себе ваших мыслей, которые помогли мне осуществить это изобретение.

— Конечно, мистер Стронг, я согласен.

Лифкен со стоном поднял голову. Не вставая с пола, он принял сидячее положение.

— Это вы меня? — спросил Лифкен, не сводя злобного взгляда с Джонсона.

— Да. Если бы не я, вы бы задушили мистера Стронга. Я избавил вас от тюрьмы. Вы должны быть благодарны мне за это.

— Что ж, отблагодарю, — сказал Лифкен вставая. Рукав его пиджака был оторван.

— Подождите, я починю, — сказала Дебора.

— Постарайтесь лучше возвратить мне девять тысяч сто тридцать пять долларов, взятых вами в долг, или пусть ваш муж продолжает работать у меня.

— Никогда! — сказал Аллен Стронг.

— В таком случае, верните долг сейчас же, или дело будет передано в суд. У меня есть все ваши расписки.

Аллен Стронг подошел к картине на стене, достал из-за нее перевязанную пачку денег и швырнул на стол. Лифкен схватил деньги и стал пересчитывать их. В пачке оказалось десять тысяч долларов.

Лифкен оставил на столе восемьсот шестьдесят пять.

— Расписки! — потребовал Стронг.

Лифкен швырнул их на стол.

— Вы еще пожалеете, Стронг! — говорил он, пересчитывая деньги, чтобы дать срок Стронгу одуматься. — Вы вредный фанатик, у вас неамериканский образ мыслей… Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности давно интересовалась вами. Я защищал вас, но теперь я умываю руки. Впрочем, я согласен примириться на старых условиях…

— Вон! — закричал Стронг. — Уходите вон! Негодяй!

Лифкен вышел в самом воинственном настроении.

Вскоре явился посыльный и вызвал Аллена Стронга к вице-президенту института.

8

К вице-президенту Аллен шел неохотно. Он всегда испытывал в разговоре с начальством тягостное чувство неловкости.

Гудрон на дорожке размяк от жары и обдавал лицо раскаленным воздухом. Аллен старался идти по обочине, в тени деревьев, но, увлекшись мысленным спором с вице-президентом, то и дело сворачивал на середину дорожки и сразу чувствовал себя как рыба на горячей сковородке.

И все же Стронга знобило от волнения.

Вице-президент ждал его в кабинете.

— Очень жаль, мистер Стронг, но я вынужден вас уволить, — сказал он и поспешно добавил: — Но я здесь ни при чем. Таково распоряжение шефа, председателя совета колледжа. Вами займется Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Можете прожить в коттедже еще два дня. Впрочем, я рекомендую вам уехать до воскресенья. Между нами: пастор будет говорить с амвона о вас и вашем отце. Идея его проповеди: яблоко от яблони недалеко падает. Ведь ваш отец в свое время взял на себя защиту учителя, который преподавал своим ученикам богопротивную теорию Дарвина о там, что человек произошел от обезьяны, а не создан по образу и подобию божьему. Молодчики из ку-клукс-клана могут доставить вам неприятности до комиссии. Не возражайте, мистер Стронг, я все понимаю. Но я не могу ничего поделать. Решительно ничего!

— А мои опыты? — спросил Аллен, задыхаясь от негодования. — Мне надо всего семь дней. Я не могу бросить их неоконченными. Я потратил на них много времени и денег, моих личных денег. А ведь я небогат.

— Повторяю: я ничего не могу сделать для вас, Стронг. Шеф заявил, что вы отъявленный красный. Я еле добился трехдневной отсрочки.

— Я красный?! — Аллен возмутился. — Я американский ученый и стою высоко над политикой. Наука аполитична!

— Я всегда считал вас аполитичным. Но эти русские книги и журналы… На днях перехватили целую кучу русской научной литературы, направленной на ваше имя. И что хуже всего — эта статья Сапегина!

— Сапегина?

— Разумеется! Это красная пропаганда.

— Я никогда не интересовался политикой. Я должен видеть статью Сапегина.

— Вот, на столе. Шеф прислал перевод. Полюбуйтесь!

Аллен нетерпеливо взял листы и впился в них глазами. Вице-президент полагал, что Аллен заинтересуется строчками, подчеркнутыми красным. Но Стронг читал все подряд с величайшим вниманием. Он опустился в кресло без приглашения вице-президента и продолжал читать. Вице-президент, стоя за столом, всем видом своим подчеркивал невежливость Стронга. Однако ученый ничего не замечал, увлекшись статьей.

— Он прав! Замечательно! Какая глубина идеи! — сказал восхищенно Аллен Стронг.

— Вы разделяете взгляды Сапегина?

— Конечно!

— И вы согласны, что в борьбе за мир необходимо объединить усилия ученых всех стран, а всех американцев, уничтожающих излишки товарного зерна, кофе, молока и прочих продуктов и тем самым спасающих нашу страну от экономической анархии, объявить врагами человечества и приравнять их к сельскохозяйственным вредителям, уничтожающим урожай?

— Это предисловие, но поймите сущность идеи, — возразил Аллен. — Сапегин для борьбы с вредителями предлагает, кроме употребления ядов — инсектицидов и фунгицидов, — вывести такие сорта растений, которые сами бы обладали нервно-мышечным ядом, имеющимся, например, у далматской ромашки. Ведь вы знаете, что порошок цветов далматской ромашки «пиретрум» используется как яд против паразитов. Ни один вредитель не будет есть ни пшеницу, ни рожь, ни картофель, обладающие этими ядами. А кроме того, нужно создать защитные пояса против вредителей из посадок растений, обладающих нервно-мышечным ядом. Вы поняли красоту этой идеи?

— Слишком хорошо. Поэтому сейчас же зайдите к кассиру и получите расчет… Да! Что это за негр у вас в доме?

— Это англичанин, профессор Джонсон…

— Профессор или нет — он цветной! И этого совершенно достаточно, чтобы он был нетерпим на нашей территории.

Аллен Стронг не стал ни спорить, ни просить. Его отсутствующий взгляд, порывистые жесты, дрожащие губы ясно показывали крайнюю степень растерянности.

Вице-президент старался сохранить на своем лице маску холодной вежливости, но в его глазах Аллен Стронг мог бы прочесть самодовольство победителя. Аллен повернулся и пошел к двери, тяжело шаркая ногами по полу. На крыльце его догнал слуга-негр и протянул шляпу. Аллен смотрел на него непонимающим взглядом. Негр сунул ему шляпу в руку. Аллен машинально зажал ее в пальцах.

Он забыл зайти к кассиру и шагал, не чувствуя ног, все прямо и прямо под палящими лучами солнца, с зажатой в руке шляпой. Не увольнение и не грубый тон вице-президента — другое потрясло Стронга. Он затратил многие годы труда, чтобы изобрести универсальный, быстро действующий инсектицид для уничтожения вредителей. Он верил, что облагодетельствовал человечество. А советский профессор Сапегин сделал блестящее открытие. Неужели он, Аллен Стронг, так бездарен, что не мог додуматься до этого? Как удалось в Советском Союзе даже без этих защитных поясов так быстро снизить потери? В чем секрет советских ученых? Непостижимо!

В задумчивости Стронг не слышал гудков приближающегося автомобиля.

Машина пронеслась с яростным ревом и резко затормозила. Оттуда выскочила Бекки и с криком «Па!» бросилась Стронгу на шею. Вслед за ней вышел стройный молодой человек в спортивном костюме и остановился улыбаясь.

— Меня уволили, — сразу сказал Аллен, твердо решившись на первое время скрыть от дочери постигшую его неприятность.

— Не важно! — весело сказала Бекки, вытирая своим носовым платком пот с его лица. — Я все устроила. — Она смотрела большими карими глазами в постаревшее, осунувшееся лицо отца и, кивая кудрявой головкой, ласково твердила: — Успокойся же, па! — Она нежно поцеловала отца в лоб. Знакомься, па: это Джим Лендок. Джим хочет написать обо мне в газету. Я ведь стала чемпионкой штата по стрельбе среди женщин. Он и о тебе напишет. Он журналист… Его, правда, выставили из газеты за неамериканский образ мыслей, но это ничего. Его возьмут обратно. Но для этого ему нужна сенсация. У тебя, наверное, есть что-нибудь сенсационное среди твоих жучков. Па, я видела дедушку Вильяма Гильбура. Я ему все, все рассказала, и он приедет к тебе, чтобы купить для своего кооперативного общества фермеров твой инсектицид. У нас будет куча денег. Ты будешь заниматься опытами.

Аллен Стронг хотел что-то сказать, но язык не повиновался ему. Он услышал странный шум. Солнце качнулось, и все заволокло горячим туманом. До его сознания донесся откуда-то издалека испуганный голос: «Солнечный удар!»

9

Аллен Стронг очнулся на диване в столовой. Бекки сидела возле дивана на ковре.

— Джим уехал за доктором, — сказала она и поправила на голове отца холодный резиновый мешок с гремящими кусками льда.

— Я не пущу вас! — донесся с балкона голос Деборы Стронг. — Вы понимаете, муж болен, у него солнечный удар… И вообще больное сердце!

— Я — лучшее лекарство. Мои коллеги прислали меня к мистеру Аллену, чтобы помочь. Разрешите пройти.

Стронг узнал по голосу профессора химии.

— Пусть войдет, — прошептал Стронг, но голос его был так слаб, что Бекки не услышала.

— Ну так вот, — продолжал профессор химии. — Мы, коллеги Аллена, во всем готовы помочь ему и вам, миссис. Но мы просили бы вас, в ваших же интересах, не медля ни минуты, освободить территорию института от присутствия вашей дочери.

— Почему?

— Из-за фотографии, конечно. Как! Вы ничего не знаете? Ваша дочь снялась вдвоем с негром. Фотография напечатана в газете. Они стоят рядом рука об руку. Смотрят друг другу в глаза и улыбаются. Мы, конечно, не верим подписи, которая утверждает, что негр ее жених. Тут, конечно, репортер приврал. Но согласитесь, мэм, что такая фотография в нашем южном штате, где негров линчуют десятками, а их друзей вываливают в дегте и перьях, может наделать вам хлопот.

— Но это ложь, профессор! Моя дочь не могла сняться рядам с негром. Это какая-то фальшивка! Бекки — чемпионка. У нее есть завистники и враги, не стесняющиеся в средствах, чтобы убрать ее с дороги.

— Это правда, мама! — крикнула Бекки и выбежала на балкон. — Громилы напали на митинг друзей мира, когда все уже разъезжались. Создалась ужасная пробка.

— Что?!

— Наша машина потерпела аварию. Я была за рулем, ну и мы… в общем… наскочили на их авто. Все думали, что Вашингтон Смит убит. Это тот самый негр, что на фотографии. А он, весь в крови, вылез из-под машины. Я страшно обрадовалась, что не убила его. Приятно, когда не убиваешь человека! Какой-то репортеришко сфотографировал. Потом появился в газете снимок. Против подписи я протестовала. Редакция извинилась и согласилась признать свою ошибку в следующем номере, но почему-то не поместила опровержения. Стоит ли из-за этого поднимать такой шум!

— Вот видите, мэм: негр рядом с вашей дочерью.

— Да, — задорно тряхнув головой, сказала Бекки. — В стрельбе среди мужчин Вашингтону нет равного. Вы разве не знаете, что он был лучшим снайпером на германском фронте? Об этом писали все газеты и сотнями печатали его фото. А теперь он борется за мир, и его травят.

— Повторяю, — продолжал профессор, — мы рады помочь вам и вашему мужу. Хоть он и пропагандирует заведомо красные идеи, но он, конечно, не красный, это недоразумение. Но вашей дочери лучше уехать, пока не поздно… Подобное свободомыслие граничит… вы меня понимаете… И потом, эти коммунистические журналы на имя Стронга и этот негр-приятель в доме… Знаете, все это вместе выглядит довольно странно.

— Мой муж, Аллен Стронг, — и вы это хорошо знаете, профессор, — сказала взволнованно Дебора, — самый обыкновенный, хотя и гениальный человек! Он очень скромен, он очень честен. Он не знает никаких партий, никаких! Он сам по себе! Боже, он так далек от этого грешного мира! Он живет только наукой. Пусть клеветник явится сюда, я своими руками вырву ему язык! Есть же такие негодяи, которые могут верить всяким басням и повторять их! Десятки лет подряд он получает сотни книг со всего света, на всех языках мира… Надо быть дураком, чтобы видеть в этом подозрительное! Боже мой, Аллен пропагандист! И негр — друг его! Да это не негр, а белый! Англичанин, известный ученый, профессор Джонсон.

— Миссис, я просил бы вас быть воздержаннее в выражениях! — сказал профессор свистящим от негодования голосом.

— Тише, — сказала Бекки, — отец очнулся, но он слаб. Неужели вам не стыдно беспокоить его?

— Это вам должно быть стыдно! Вы фотографируетесь с негром. А еще американка!

— Вы старый ханжа! Я не хочу вас слушать. Кто говорил об отце, что он не уважает начальство и забыл бога? Вы! Вряд ли отец согласится принять от вас помощь. А обо мне не беспокойтесь!

— Ах, так?

— Да, так! И помните, что я выбиваю сорок восемь очков из пятидесяти возможных.

— Угрожаете?

— Нет, это вы угрожаете. Скажите, кстати, что вы сделали с бедным Томом? О, вы были чертовски активны в ту ужасную ночь.

— Я пришел, как друг, помочь коллеге в беде, но я не желаю выслушивать незаслуженные оскорбления и судьбой негров не интересуюсь. Я ухожу, мэм! И я верю в торжество американского образа мыслей.

— Простите, профессор, не обижайтесь на девочку, — сказала Дебора. Джонсон завтра утром уедет. Спасибо вам и всем доброжелателям. Я так несчастна! — всхлипнула Дебора.

— Я вдвойне понимаю ваше горе, мэм.

Бекки вбежала в комнату, захлопнув дверь на веранду.

Аллен Стронг чувствовал себя плохо. Вот так обычно кончались его встречи с людьми американского образа мыслей. Недаром он по возможности избегал их.

— Мистер Аллен, я сейчас уеду. Я слышал разговор, — сказал профессор Джонсон, входя в комнату.

— Ни в коем случае! Вы мой гость. Завтра мы вместе покинем этот сумасшедший колледж.

Вечером Аллен Стронг заявил о том, что будет спать наверху, у себя в лаборатории, где проводились опыты. Он так настаивал на этом, что Дебора согласилась, чтобы не нервировать мужа. Бекки проводила отца наверх. Когда отец улегся, Бекки села на пол у его изголовья.

— Па, — сказала она, — тебе совсем хорошо? Я нашла в кабинете эту бумагу. Может быть, Лифкен подобреет и добьется отмены увольнения?

Бекки протянула Аллену бумагу.

Это была неподписанная доверенность Лифкену от имени Аллена Стронга. Она уполномочивала Лифкена выступить в суде и добиться монопольного признания собственности Аллена Стронга на съедобный кактус, выведенный Бербанком и отцом Стронга, единственным наследником которого был Аллен.

— Когда великий Бербанк выводил свои сорта, он ставил одно условие: они не должны попасть в исключительную собственность кого бы то ни было, а всегда принадлежать народу, — сказал Аллен и порвал доверенность. — Неужели я нарушу этот завет!

10

Аллен Стронг проснулся. Его чуткий сон был нарушен подозрительным скрипом половиц. Стояла глубокая ночь. Весь дом спал, но кто-то осторожно бродил по комнатам, хотя шагов и не было слышно.

Вот опять заскрипели половицы. Аллен хорошо знал голоса коттеджа. Он часто слушал их во время бессонных ночей. Ступеньки деревянной лестницы, что вели из столовой в первом этаже к нему в кабинет, где он спал на диване, скрипели совсем иначе.

«Кто бы это мог быть в столовой? Воры?» Аллен подошел к двери и тихонько вышел на лестницу.

В призрачном лунном свете вырисовывались очертания человека; он стоял у окна, прижав лицо к стеклу, и вглядывался в сад. Человек осторожно двинулся и замер в тени у второго окна. Аллен заметил, как в саду, среди фруктовых деревьев, мелькнула тень.

Доска под Алленом скрипнула. Человек повернулся лицом к Аллену…

— Бекки! — воскликнул Аллен, узнав дочь.

— Па, тише!

— Почему ты здесь ночью?

— Па, ты болен, тебе нельзя вставать. Сейчас же иди на диван. Я прошу тебя! Я беспокоюсь: Джим уехал за доктором и до сих пор не вернулся. Ведь его считают красным. В городе неспокойно. С тех пор как убежал бедный старик Том, хулиганы просто взбесились. А ведь у нас твой друг с Барбадоса… Вечером три пьяных хулигана пришли к нам на кухню и спрашивали: правда ли, что мы скрываем приезжего негра? Увидев меня, они быстро убрались. Они знают, что со мной шутки плохи. Я думаю, нам надо было еще вчера уехать к дедушке Вильяму Гильбуру.

Бекки предостерегающе подняла руку. С земли, прямо перед окном, поднялся человек и тихо постучал пальцем в окно.

— Это Джим, — прошептала она и бесшумно открыла окно.

Джим быстро влез в окно и торопливо заговорил:

— Нельзя терять ни минуты. Толпа вот-вот может быть здесь. Это неспроста. Вначале я думал, что это обыкновенные хулиганы, но это оказались молодчики из ку-клукс-клана. Они обычно делают все втихую. В толпе есть организаторы. На чьи-то деньги они поят этот сброд виски, да еще привезли каких-то бандитов на машине из города. К ним присоединились «любители». Вокруг дома и на дорогах они поставили свои патрули. Меня с доктором не пропустили. Машину я спрятал в парке, у беседки «грибок». К вам приехал Вильям Гильбур. Он ждет вас в машине на повороте у газона. За окном — ваш лаборант Джек Райт… Лезьте сюда, Джек.

Юноша влез.

— Чего хочет ку-клукс-клан? — спросил Аллен.

— Мистер Стронг, где вы живете? — спросил Джим.

— В мире идей.

— Ну, тогда ваше поведение понятно.

— Я спрашиваю, чего они хотят?

— Они хотят Джонсона и всех вас обмазать в дегте, выкатать в перьях и вывезти в тачке за город, а там это хорошим не кончится.

— Меня? Ученого?

— Мистер Стронг, вы забыли, что случилось вчера? Не читаете газет… У нас десять минут на сборы, иначе будет поздно.

— Они забыли, что я выбиваю сорок восемь из пятидесяти! — гневно сказала Бекки.

— Нисколько. Они ждут, пока вы хорошо уснете. А крепкий сон бывает перед утром. Сейчас час ночи. Теперь быстро светает.

— А мои книги, работы, лаборатория, опыты? Я никуда не уйду из своего кабинета! Слышите? Никуда!

— Как уволенный из колледжа за «неамериканские взгляды», вы обязаны сами уйти, иначе рано или поздно вас заставят это сделать. Ценные книги спустим в подвал. А приехав в город, позвоним, чтобы выслали полицию. Поспешим! Осталось восемь минут.

Аллен схватил телефонную трубку.

— Не считайте их детьми, — сказал Джим. — Напрасный труд.

— Едем! — сказала решительно Бекки и взяла Аллена под руку.

С другой стороны его подхватил Джим. Они повели, вернее — потащили Стронга. Он упирался.

— Слушайте, — сказал Джонсон, подходя к ним, — я пойду один. Я не хочу быть причиной несчастья вашей семьи.

— Чепуха! — сказал Стронг. — Мы вместе покинем этот дом. Как ужасны эти дикари из мира теней!

Глава II

ЧЕРНАЯ БУРЯ

1

Бекки Стронг чувствовала только страшную скорость, с какой они мчались на рассвете по шоссе в серой полугоночной машине Джима. Шины издавали тот характерный визг, который рождается при скорости более ста километров в час. Следом за ними, почти не отставая, мчался желтый, тоже полугоночный автомобиль с фашистскими молодчиками из ку-клукс-клана. Очевидно, другие преследователи устремились за машиной Вильяма Гильбура, увезшего Аллена Стронга и Дебору.

Из желтого автомобиля стреляли по баллонам машины Джима. Пули рикошетили, с визгом отскакивая от асфальта. Бекки послышалось, что профессор Джонсон, которого они спрятали в задней, закрытой части машины, где в люке было расположено третье место, вскрикнул. Неужели пуля пробила кузов? Бекки прислушалась, но больше ничего не услышала.

Джим прекрасно понимал, что первый же населенный пункт на магистральном шоссе может стать последним этапом их пути. Поэтому он резко снизил скорость и круто свернул с магистрального шоссе влево, на первую же попавшуюся ему по пути дорогу. Желтая машина также свернула. Промчавшись с полчаса и легко обогнав несколько попутных машин, Джим свернул на фермерскую дорогу, опять свернул и наконец помчался по совсем заброшенной полевой дороге, где не было видно отпечатков шин. Но вскоре пришлось сбавить ход: дорога была плохая, и машина подскакивала, как кенгуру. Перед ними показался старый, накренившийся деревянный мост с неполным настилом. Он рухнул, едва беглецы успели проскочить. Путь преследователям был отрезан.

Только в песках, среди дюн, похожих на застывшие в своем движении волны моря, дорога совсем исчезла. Джим остановился на высоком песчаном холме. От машины несло нестерпимым жаром, и она дрожала, как загнанный конь. Джим выключил зажигание. Мгновенно наступила тишина. Бекки вылезла из машины и оглянулась. Кругом под ярким светом полуденного солнца виднелись дюны, в котлованах между ними торчали пни и обнаженные корни. Здесь было совсем тихо — ни шума ветра, ни крика птиц. Ничего… Вокруг было безжизненно и мертво. Стало жарко.

— Где мы? — спросила Бекки.

Джим нервно оглядывался. Потом он растерянно посмотрел на Бекки и сказал:

— Черт его знает! Впервые вижу эти места.

Он развернул автомобильную карту и водил по ней пальцем, стараясь вспомнить проделанный путь.

— Ну как? — нетерпеливо спросила Бекки.

— Ничего не понимаю, — ответил Джим и, по старой школьной привычке, взял себя двумя пальцами за нос.

Он опять нагнулся над картой. Его палец прочертил путь от колледжа по шоссе мимо города на северо-запад, на магистральное шоссе, по проселочному шоссе, по фермерской дороге и уперся в надпись.

— Здесь написано «Оленьи леса», — сказала Бекки.

Джим вынул из-под сиденья бинокль и долго всматривался в горизонт. Наконец он в недоумении пожал плечами и передал бинокль Бекки. Девушка увидела пески, кругом пески. Никого. Ни человека, ни зверя. Пустыня. Только вдали, в низине, виднелись полосы зелени.

— Это молодая пустыня, — сказал Джим. — Не здесь ли испытывали атомную бомбу?

Они сели в машину и осторожно поехали к полоске зелени в надежде найти там воду, чтобы заменить кипевшую в радиаторе.

Солнце перевалило за полдень.

— Ждите, я сейчас, — сказал Джим, когда они подъехали к зеленым кустам, и исчез в зарослях.

Слабый ветер чуть шевелил листья на кустах тальника, но тростники, как казалось взволнованной Бекки, зловеще шуршали. Вдруг раздался треск ломающегося камыша, шум веток. Бекки насторожилась. Джим выбежал из зарослей.

— Опять ку-клукс-клан? — тревожно спросила Бекки.

Из зарослей вышли двое мужчин и направились к ним. Бекки удивленно и внимательно осмотрела их. На ногах у них были не ботинки, а сшитые на индейский манер куски кожи. Кожаные брюки, похожие на бриджи, внизу были стянуты обмотками. Кожаные куртки плотно облегали тело. На голове у первого была кепка, а у второго — старая фетровая шляпа. У обоих за плечами висели охотничьи ружья.

— Алло! — крикнул Джим.

— Алло! В чем дело? — спросил мужчина в фетровой шляпе.

— Мы не знаем, как отсюда уехать. Не укажете ли вы нам дорогу?

— А тем же путем, как приехали. По своим следам.

— Нам бы этого не хотелось, — мягко сказал Джим.

— Другой такой хорошей дороги нет. Есть остатки дорог, которые ведут в мертвый город, наполовину засыпанный песком. На машине не проехать. А в чем дело, почему вы не можете ехать по старой?

— У нас есть на то веские причины.

— Какие? — прямо спросил охотник.

— Видите ли, — замялся Джим, — я не знаю, кто вы…

— А я не знаю, кто вы, — в тон ему ответил охотник.

— Я Джим Лендок, — ответил Джим просто.

— Лендок? — переспросил охотник. — Лендок! Я где-то слышал эту фамилию… — И он вопросительно посмотрел на Джима. Тот молчал. — Лендок? громко повторил охотник, и гримаса на его лице отразила мучительное усилие припомнить. — Или я что-то читал…

Джим только сейчас почувствовал навалившуюся на него усталость. У него звенело в ушах, и он с удивлением заметил, как деревенеют его руки и ноги. «Джонсон!» — мгновенно вспомнил он и тут же мысленно обругал себя. Пораженные видом пустыни, они совсем забыли о нем. Ну что же, он может подсказать охотнику, где тот встречал фамилию Лендока, лишь бы это ускорило отъезд. Охотник производит впечатление порядочного человека. Придется рискнуть и открыться ему:

— Вы, может быть, читали мою книгу «Букет гитлеров»?

— Так это вы? Вы на самом деле?

— Зная книгу, вы скорее можете ожидать, что автор отречется от нее. Ведь эта книга сожжена!

— А вы отрекаетесь от своей книги? — вдруг серьезно спросил охотник.

— Нет! — решительно ответил Джим. — Я об этом заявил и в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности… Если вопросов больше нет, может быть вы все-таки укажете нам дорогу…

— За нами гнались куклуксклановцы, — неожиданно сказала Бекки.

Джим наступил ей на ногу. Охотник заметил это и внимательно посмотрел на Джима. Джим смутился.

— Автор «Букета гитлеров» может не хитрить со мной! — сердито сказал охотник. — Книга замечательная! Так что же с вами случилось?

Как бы в ответ, из машины донесся легкий стон. Брови охотника удивленно поднялись. Брови Джима насупились.

— Ну что там, выкладывайте начистоту! Вам повезло. Я вас выведу отсюда и помогу. Ведь без меня вы все равно не обойдетесь.

Джим решительно подошел к закрытому люку заднего сиденья машины.

— Там профессор с острова Барбадос, — пояснила Бекки. — Его хотели линчевать, и мы спасли его и себя.

— Он не убит, это обморок, — сказал охотник, после того как обследовал неподвижное тело Джонсона, распростертое на песке. — Он ранен в правую ногу и потерял много крови.

Прошло немало времени, пока Бекки, Джим и оба незнакомца перевязали раны профессора, привели его в чувство, дали выпить воды и наконец уложили в машину, где он снова впал в забытье.

— Раны не опасные, но ему нужен уход и покой, — сказал охотник.

— Как же нам поскорее уехать отсюда? — спросил Джим, вкратце рассказав охотникам историю своего побега из Ринезоты. — Что это за местность?

— Это владения Мак-Манти. Раньше эта местность называлась «Оленьи леса».

— Быть не может! — сказал Джим, оглядывая унылые пески. — Оленьи леса родина моего отца, он долго жил там в молодости и много мне рассказывал о красоте богатейших Оленьих лесов. Ничего не понимаю! Вместо густых лесов какая-то американская Сахара!

— На все ваши вопросы вы получите ответ позже, а сейчас пора ехать.

— А ваш приятель?

— Он останется здесь охотиться.

Солнце близилось к закату. Оно было темно-багрового цвета.

— Мгла, — сказал охотник и поднял палец, смоченный слюной. — Дует с запада. Плохо! Надо спешить, чтобы спасти вашего раненого от возможной гангрены.

Скоро они тронулись в путь.

2

Ночью, при неверном, колеблющемся свете луны и однообразном пейзаже, время течет незаметно. Все вокруг казалось Бекки фантастическим. Причудливые черные тени, как неведомые животные, выползали из-за бугров. Тусклое мерцание бесчисленных песчинок нагоняло дрему. Измученная Бекки много раз засыпала и просыпалась, пока наконец ею не овладело какое-то сонное безразличие к толчкам машины. Но вдруг толчки и покачивание сменились покоем. Это было так неожиданно, что Бекки очнулась. В машине на заднем сиденье тяжелым, беспокойным сном спал Джонсон. Девушка подняла его свесившуюся руку. Он не проснулся. Были как бы пасмурные сумерки. Бекки посмотрела на светящийся циферблат. Стрелки показывали одиннадцать часов. «Мы выехали в девять вечера — значит, едем уже два часа», — подумала она. Открылась дверца. Ветер бросил кучу пыли в глаза Бекки.

— Закрывайте! — крикнула она.

Джим влез и закрыл дверцу.

— Доброе утро! Хорошо спали? — спросил Джим.

— Какое утро, когда одиннадцать часов ночи!

— Одиннадцать часов утра.

— Вы шутите?

— Какие шутки в нашем положении! Джонсон спит? Это хорошо.

— А почему темно? Я думала — луна.

— Нет, вьюга.

— Вьюга летом?

— Ну, не вьюга — самум. Только несет не песок, а землю. Ветер поднял землю, вернее — землю, превращенную в черную пыль, и несет ее. Это длится уже три часа.

— Где мы находимся?

— Не знаю, охотник ушел выяснить. Да вот он сам.

Впереди все отчетливее вырисовывалась фигура человека. Еще через минуту охотник подошел к машине. Было слышно, как его руки шарят по дверце.

«Как слепой», — подумала Бекки и не ошиблась.

Охотник открыл дверцу, и ветер мгновенно наполнил глаза девушки пылью. Глаза охотника были залеплены грязью, и он пальцами отдирал ее с ресниц и старался сбросить, но грязь прилипала к пальцам. Губы его были тоже в грязи. Земля скрипела на зубах, земля была в ушах и покрывала кожу толстым слоем.

— Надо скорее ехать, — были первые слова охотника. — Это черная буря. Через полчаса вашу машину занесет, и она будет похоронена под бугром земли. — Он вынул компас и показал на запад. — Поезжайте в этом направлении против ветра.

Колеса машины буксовали. Наконец машина рванулась. Переднее стекло дрожало от ударов земляной пыли и мелких камней. Стеклоочиститель едва успевал сбрасывать пыль со стекла. Машина въезжала на бугры земли, кренилась вправо, влево, как лодка на море в бурю.

— Прибавьте скорость, — торопил охотник. — Мы должны поскорее уехать с центрального плато Сен-Ризоля.

— Что вы путаете! — крикнул Джим. — Эта пустыня — плодородные равнины Сен-Ризоля?

— Да, — ответил охотник.

Вдруг машина стала.

Джим осадил назад и дал газ; машина протаранила рыхлую землю и опять стала. Охотник вышел. Скоро он возвратился и взял железную полоску для заправки покрышек.

— Наш путь преграждает узкий, но длинный земляной вал. Объехать нельзя — он тянется на много километров. Придется прорыть завал. Ветер будет нам помогать. Пошли!

Джим и охотник исчезли во мгле.

Охотник возвратился в кабину минут через десять. На него было страшно смотреть. Лицо его покрылось пылью, смешанной с потом. Это была сплошная маска из грязи. Он отплевывался, сморкался, захлебывался от кашля.

Перед машиной намело кучу пыли.

Бекки поднялась.

— Куда вы? — удивился охотник.

— Я помогу Джиму.

— Правильно! Только наденьте его шоферский комбинезон, иначе с вас сорвет юбку.

Бекки надела комбинезон и открыла дверцу. Неистовый порыв ударил девушке в лицо. Слезы смешивались с пылью, залепляли ей глаза. Бекки уловила какие-то отдаленные звуки — по-видимому, кто-то что-то кричал ей. Она хотела вздохнуть, и тотчас пыль ворвалась ей в рот, в нос, в легкие. Чьи-то сильные руки повернули ее и поставили спиной к ветру.

Охотник наклонился к ее лицу и крикнул:

— Черная буря, пыльная буря! Ваша помощь нам необходима!

Так, спиной к ветру, они пятились. Джим передал Бекки ружье. Едва она погрузила приклад в рыхлую землю и тронула ее с места, как ветер подхватил землю и умчал вдаль. Ураган дул с бешеной силой. Крупинки кололи и стегали кожу на шее и лице. Особенно больно было ушам. Волосы запорошило землей. Бекки задыхалась.

Завал быстро исчезал, но на том месте, где стояла их машина, вырастал курган земли. Пока мужчины разгребали завал, Бекки разбрасывала этот курган. Наконец сели в машину и поехали. Теперь она двигалась по желтой, плотной, как бы утрамбованной глине, крепкой, как асфальт.

— Что это? — крикнула Бекки.

— Материнская порода — глина, — ответил охотник. — Между прочим, зовите меня Гаррисом.

И снова они попадали в завалы, раскапывали бугры, снова ехали и снова раскапывали. Так, пробивая путь в завалах, километр за километром, сквозь черную бурю двигались они на восток, стремясь уйти от смерти.

Наконец стало немного светлее, и можно было видеть метров на сто вперед.

— Правее. Теперь левее… Держитесь вдоль старого русла, пересеките русло здесь, поезжайте так! — командовал охотник, уже не глядя на компас.

Джим заметил, что охотник указывал путь по каким-то ему одному знакомым приметам.

Центр бурана остался позади. Ветер дул с прежней силой, но камешки все реже и реже ударялись о переднее стекло. Вдруг сразу прояснело. Вначале Бекки решила, что ветер стих. Но нет, вой его не ослабевал, и, только взглянув на равнину, она поняла, в чем дело. В этом месте и далеко вперед, куда только хватал глаз, не было почвы. Она уже была вся сорвана ветром, и на всем огромном пространстве желтела глина. Странный и необычный вид имела эта обнаженная глина. Вся в трещинах и старческих морщинах, как кость без мяса, она была мертва.

Так проехали они еще часа два. Наконец Бекки увидела куст травы и долго провожала его взглядом. Эта картина запомнилась ей на всю жизнь. Куст плясал. Давно уже ветер выдул из-под него почву, сломал стебли, оборвал корни, и все же один корень не сдавался; длинный и крепкий, как проволока, он проник глубоко в глину и удерживал весь куст. Ветер рвал его во все стороны, кружил, дергал вверх, и куст, размахивая сломанными стеблями, шелестел, трепетал и, как безумный, метался.

— Тормози, тормози! — крикнул охотник. Машину тряхнуло, и она стала. Эх, задумался, проглядел! — сердито сказал Гаррис.

Машина накренилась вперед. Справа и слева росли чахлые кустики полыни, а прямо перед машиной виднелось как бы огромное блюдо, покрытое растрескавшейся коркой пепельного цвета.

Бекки вышла из машины вслед за мужчинами и с удивлением заметила, что передние колеса провалились с рессорами в грязь.

— Безводная пустыня — и вдруг грязь! — удивилась Бекки.

— Солончак, — кратко ответил охотник. — Понимаете? Пухлый солончак.

— Ничего не понимаем, мистер Гаррис, — откровенно созналась Бекки.

— Когда-то я был агрономом, — сказал Гаррис. — Я могу вам растолковать. Это болезнь почвы, результат неправильных поливов в прошлом. Если поливать засоленные почвы и остатки воды не спускать, то соли поднимаются в верхние слои и можно испортить почвы. Результат налицо. Поспешите, пока машину не засосало. Задние колеса на твердом грунте.

Джим включил задний ход. Автомобиль рванулся и медленно попятился назад. Вокруг виднелись такие же блюдечки солончаков.

— Горючего на двадцать минут езды, — предупредил Джим.

— Хватит.

— Скажите все-таки, откуда здесь пустыня? — спросила Бекки.

— Результат грабежа плодородия почвы. Уничтожение структуры почвы, кратко ответил Гаррис.

— Не понимаю, — созналась Бекки.

Редкая американская девушка созналась бы так откровенно в своем невежестве в обществе мужчин. Вот почему Гаррис посмотрел на Бекки удивленно и с оттенком одобрения. Это польстило ее самолюбию, но в то же время она испугалась, как бы Гаррис не приписал это ее желанию оригинальничать.

— Я просто жадная ко всему новому, — сказала она, — и если это не секрет…

— Никакого секрета, — прервал ее Гаррис. — Об этом даже иногда пишут, как о стихийном явлении, когда надо объяснить, почему опаздывают поезда, встречая вдруг на пути горы земли, почему не могут делать операции в больницах, заполненных тончайшей почвенной пылью, несмотря на закрытые двери и окна, а также чтобы объяснить существование миллионов американских кочевников, безработных, бывших фермеров и сельскохозяйственных рабочих.

— На автомобильной карте эта пустыня не обозначена, — сказала Бекки.

— Умение замалчивать правду, извращать факты и отвлекать внимание народа в другую сторону — первая обязанность нашей буржуазной печати, сказал Гаррис. — Ну, как вам объяснить попроще рождение этой пустыни… Когда-то здесь были прерии… Я не знаю, где вы учились и знаете ли вы это, но — почва отнюдь не мертвое тело, как, например, камень. В почве имеется пятнадцать процентов живого белка от ее веса, в виде различных микроорганизмов. Скажу одно: почва может быть здоровой и может болеть, например, засолением, может истощаться и разрушаться. Научное земледелие путем опыта установило правильное, разумное пользование почвами, в частности восстановление их плодородия путем обработки, удобрения и последовательной смены высеваемых культур. А если ради наживы из года в год засевать одно и то же поле одной и той же культурой, например пшеницу сеять после пшеницы или хлопок после хлопка, да при этом гнать тракторы с плугами или пропашниками на высшей скорости, да к тому же не удобрять и не сеять трав, то почва истощается. Комковатая структура ее разрушается, почва превращается в не связанные между собой пылинки. Стоит только подуть ветру, и вся пыль, более легкая, чем речной песок, поднимается на воздух и уносится в океан. Страна теряет каждый год несколько миллиардов тонн почвы. Плодороднейшая равнина Сен-Ризоля теперь пустыня. Да и не одна она. И черные бури, как результат хищнического земледелия, бушуют не только в Соединенных Штатах Америки, но и в Аргентине и в других странах.

— А Оленьи леса, что произошло с ними? — спросил Джим. Он никак не хотел поверить, что эта дикая пустыня, чуть ли не погубившая их, была в недалеком прошлом сказочными лесами.

— Там дело проще. Леса росли на песках. Корни деревьев связывали пески, заставляли их лежать неподвижно. Но вот вырубили леса, а новых не посадили. Поэтому высохли родники и реки, участились засухи, посохли кустарники, убежала дичь, улетели птицы. И на месте некогда богатых Оленьих лесов осталась песчаная пустыня. Стоит подуть ветру, и пески приходят в движение.

— Почему же никто не предупредил, что этого делать нельзя? возмутилась Бекки.

— Кого? — спросил агроном.

— Землевладельца.

— Да он прекрасно знал, что будет. Но ему надо было именно в этот год, именно сейчас получить прибыль — хотя бы ценой гибели будущих поколений, хотя бы весь мир стал пустыней.

— Что же он, сумасшедший или преступник?

— Эх, мисс, — воскликнул Гаррис, — никто не имеет права препятствовать ему, ведь он собственник! Вот он и превращает леса и плодородные долины в пустыни.

— История не знала ничего подобного, — авторитетно заявила Бекки.

— История? — переспросил Гаррис и в сердцах топнул ногой, попав по ноге Джима, лежавшей на педали. Тот «газанул», и машина подпрыгнула. Извинившись, Гаррис продолжал: — А Сахара? А пустыня Гоби или Шамо, где в песках еще и теперь можно увидеть наполовину засыпанные мертвые города некогда цветущей страны! А пустыня Центрального Ирана! А где рай и изобилие плодов земных, плодороднейшие в мире равнины между реками Тигром и Евфратом? Теперь там пустыня! На месте некогда богатейших и плодороднейших стран теперь мертвые пустыни. Но вы правы в одном: то, что происходит сейчас, — ужаснее прошлого. Вы собственными глазами видели, как образуется новая гигантская пустыня — назовем ее Макмантия, — которая, как пожар, распространяется по всему Западному полушарию… И среди диких песков люди будущего будут раскапывать остатки городов Чикаго или Вашингтона и удивляться нашей дикости. — Агроном помолчал, вздохнул и потом сказал голосом резким и властным: — Мы обязаны не допустить гибели! Понимаете, обя-за-ны!

Бекки с ужасом смотрела на бесплодную пустыню.

— Кто же он, кто же этот изверг и злодей? — спросила она негодующе.

Гаррис посмотрел на девушку с таким удивлением, словно видел ее впервые.

— Вы где живете? — спросил он.

— То есть как это? — растерялась Бекки. — В Америке.

— Нет, — твердо и убежденно ответил Гаррис. — Вы живете в империи нескольких финансовых диктаторов, и первый из них Мак-Манти. Поэтому правильнее было бы назвать Америку Макмантией, или страной Моргана, или же страной Дюпона и Рокфеллера, а в общем — фашистской олигархией. Десять или пятнадцать монополистов — это число постоянно меняется. Они командуют правительством, которое они назначают, а также армией, судом и полицией.

— А конгресс? — недоверчиво спросила Бекки.

— Почти все члены его — ставленники олигархов. Эта группа миллиардеров давно бы отказалась от комедии выборов в конгресс, но это необходимо для обмана народа, чтобы отвлечь его от революционной борьбы и создать видимость демократии. Вы слышали о лоббистах?

— Это частные адвокаты фирм?

— Так они официально значатся. Но эти несколько сот лобби очень влияют на дела в конгрессе.

— Вы шутите?

— Нет, к сожалению, это факт. А о том, как основательно обманут народ, принимающий показную сторону демократии за ее существо, свидетельствует хотя бы ваше удивление. А ведь вы, мисс Бекки, насколько я могу судить, незаурядная девушка.

— Хотела бы быть такой! — чистосердечно созналась Бекки. — Уже год, как я после окончания средней школы приехала из Канады домой. Я чувствую себя очень одинокой, не могу найти подругу по сердцу. А со знакомыми девушками и говорить не о чем. Ну, какие у них интересы! Только и разговору, что о модных шляпках или кто как одет, кто за кем ухаживает. А у мужчин только танцы и флирт на уме. У отца есть ассистент, рыжеволосый такой, — Джек Райт, типичный лоботряс из золотой молодежи, а отец и не замечает этого. Он вообще многого не замечает! — вздохнула Бекки.

— Ну, а вас наука интересует? Вы помогаете отцу в работе? — спросил Гаррис.

— Ой, нет! — отозвалась Бекки. — Я разочаровала отца, разочаровала мать и сама в себе разочаровалась, — грустно закончила она.

Гаррис сочувственно посмотрел на девушку. И вдруг Бекки захотелось все-все рассказать о себе этому мало известному ей человеку. Бывает так иногда в пути: встретятся незнакомые люди и вдруг начнут самый откровенный разговор, на какой редко отваживаются даже с близкими друзьями. Так было и сейчас.

3

Бекки рассказала об отце, мечтавшем сделать из нее научного работника, продолжателя своих идей. Рассказала о том, как отец после длительной ссоры добился согласия матери послать Бекки учиться в Канаду, к тетке, сестре отца, которую он знал как сторонницу трудового воспитания. Муж тетки был француз по национальности. В этом канадском городке жили потомки французов-переселенцев, сохранившие свой язык. Дядя Бекки, опытный врач-хирург, пользовавшийся большим авторитетом, лечил недорого. За это его преследовала корпорация англо-американских врачей, так как он «сбивал им цены».

Много рассказывала Бекки о жизни в городке, о себе, о своих двоюродных братьях — Анри и маленьком Пьере. Она горячо хвалила Анри за его честность и храбрость. Перед ее слушателями все отчетливее вырисовывались черты девочки-сорванца, а потом девочки, обожавшей Анри, предпочитавшей лыжи и теннис танцам и научившейся даже меткой стрельбе у охотника Анри.

Во время войны друзья ее дяди, люди прогрессивные, относились с большой симпатией к Советскому Союзу и осуждали американское и английское правительства за то, что они бесконечно оттягивали открытие второго фронта в Европе. Анри стал военным летчиком. Он погиб в начале 1945 года, возле Рура.

Это было одной из причин, почему ее дядя и тетя так горячо приняли к сердцу выступление делегатов СССР в Организации Объединенных Наций против поджигателей новой войны. Потеряв одного сына, родители дрожали за второго. Дядя и тетя принимали самое активное участие в сборе подписей под воззванием сторонников мира. Бекки деятельно помогала им.

Вначале власти не препятствовали сбору подписей. Они просто не ожидали такой огромной армии сторонников мира. Когда же миллионы людей, сторонников мира, продемонстрировали свое единство, подписав воззвание, положение изменилось. Как рассказывал дядя, «большая тройка» из числа финансовых магнатов Канады, несметно обогатившихся на войне, дала приказ преследовать людей, агитирующих против войны, за мир, за запрещение атомной бомбы. Сбор подписей под воззванием сторонников мира превратился в острую борьбу с поджигателями войны.

Бекки с группой сверстников ходила по квартирам. За ними охотилась полиция. Самые разнообразные люди стояли за запрещение атомной бомбы: рабочие и учителя, духовные лица и научные работники. Однако чем острее становилась борьба за мир, тем чаще люди, согласившиеся на словах с воззванием, боялись ставить свою подпись, чтобы не быть уволенными с работы.

Газеты хвастались, что выступает только простой народ, но те, кто создал атомную бомбу, не подпишут воззвания. Нескольких сторонников мира, пытавшихся пробраться за подписями к профессорам, участвовавшим в изобретении атомной бомбы, арестовали и осудили за «покушение».

Вот тогда-то Бекки и решилась. У нее была подруга — дочь ученого-«атомщика». Бекки поехала к ней на дачу, благополучно миновав все рогатки. Но поговорить с ученым было не так-то просто. И все же Бекки этого добилась. Оказалось, что ученый даже не знал толком об этом воззвании. Ему говорили об этом как о «московской пропаганде». Прочитав воззвание, ученый не только подписал его, но написал обращение к коллегам о необходимости запрещения атомных и водородных бомб и использования внутриатомной энергии только для мирных целей.

В газетах появились злобные заметки. Кто-то написал родителям Бекки. Мать вызвала ее телеграммой.

Бекки восторженно рассказывала о своих дорожных впечатлениях. Она ехала от города к городу на попутных машинах и, останавливаясь на ночевку, слышала о народном движении за мир, против ремилитаризации Германии и Японии. Она восторженно говорила о миллионах мужественных американцев, подписавших воззвание сторонников мира, о митингах за заключение Пакта Мира между пятью великими державами. Попутно Бекки удивлялась, почему власти терпят фашистские действия куклуксклановцев, почему до сих пор не арестуют эту банду.

— Вы не очень осведомленная, но очень хорошая девушка. У вас мужественное сердце, — сказал Гаррис. — А нам в Америке нужны мужественные сердца сейчас более, чем когда-либо.

— О! — неожиданно вскрикнула Бекки.

Перед ними внезапно открылся глубокий и широкий овраг.

Джим резко затормозил. Это была огромная выемка среди безжизненной пустыни, поросшая высокими зелеными деревьями и густыми кустами. Внизу блестела вода ручья, а дальше вправо, там, где овраг замыкался отвесной стеной земли, виднелось большое зеркало воды. Среди окружающей мертвой природы этот цветущий овраг казался благодатным оазисом.

— Ну, вот и Атлантида, — сказал Гаррис ласково. — Это наша Атлантида.

— У вас прекрасная ферма! — воскликнула Бекки, не в силах скрыть своей радости при виде зеленых деревьев и воды.

— Ферма? У меня? — Гаррис усмехнулся, потом нахмурился и сказал, значительно подчеркивая каждое слово: — Нет, я безработный агроном. Но ведь вы не захотите лишить меня временного заработка рыбовода, откровенничая внизу с незнакомыми вам людьми? Это может доставить неприятности и вам и мне.

Бекки и Джим обещали. Гаррис сел за руль и повел машину. Он свернул в овраг. Дороги туда не было. Машина напрямик, скрипя тормозами, сминая кусты, скатилась на дно оврага и остановилась у ручья, на тропинке.

— Прежде всего займемся раненым, — сказал Гаррис.

Они вынесли из машины профессора и положили его на траву. Джонсон был в полузабытьи. Гаррис стал на колени и осмотрел бинты.

— Пить, — прошептал Джонсон.

Джим достал из машины термос, отвинтил стаканчик и, зачерпнув воды в ручье, поднес ее к запекшимся, черным от пыли губам профессора. Гаррис поддержал его голову.

— Где мы? — прошептал профессор.

— Вы, профессор, в надежных руках, у друзей, — сказал Гаррис. И, обратившись к Бекки и Джиму, добавил: — Идите по этой тропинке к реке. Я догоню вас.

— Если надо помочь… — начал Джим.

— Вы очень поможете, если будете выполнять мои указания, как обещали, прервал его Гаррис.

4

Бекки и Джим пошли по тропинке.

— Я очень беспокоюсь за профессора. Почему Гаррис нас отослал? сказала Бекки.

— По-видимому, он не хочет, чтобы мы видели, кто и куда будет переносить профессора. Наша встреча с Гаррисом — счастье для Джонсона.

— Как вы думаете, куда мы попали? — спросила Бекки.

— Это мы скоро узнаем. Во всяком случае, к друзьям. Я верю Гаррису, — с убеждением сказал Джим.

— Он совсем не похож на других, — отозвалась Бекки. — Джим, почему жизнь устроена так подло, что честные люди бедствуют, а негодяи процветают?

— Потому что в Америке никто никогда не наживал богатства честным путем. — Джим опустил голову и ожесточенно начал теребить пальцами волосы, вытряхивая пыль. — Ох, как я хочу выкупаться! У меня все тело в чехле из пыли.

— А на голове вместо прически войлок, набитый пылью! — рассмеялась Бекки.

Так разговаривая, они шли по тропинке меж кустов и деревьев и наконец увидели широкую гладь воды, замыкавшую овраг.

Тут догнал их Гаррис. Они стояли на деревянных мостках речного причала и подозрительно рассматривали красивые лодки, качавшиеся на воде. Две из них были красного дерева, и на всех позолоченными металлическими буквами были обозначены имена. Если это лодки Гарриса, то странно, что он назвал их «Серебряная нимфа», «Златокудрый ветерок». Да и весь причал с его резными перилами в виде деревянных рыбок и разноцветными витражами в окне был дорогой затеей.

— Пусть вас не пугает эта роскошь, — сказал Гаррис. — Перед вами рыболовная база одного молодого богатого бездельника и как таковая она вне подозрений. Сторожа, их жены, рыболовные инструктора и мотористы — добрые люди… Возьмите эти пижамы и комбинезоны. Они могут оказаться не по росту, но это на один день, пока вашу одежду приведут в нормальный вид. А сейчас никаких вопросов! Купаться будем слева, за кустами.

Гаррис провел их за поворот, к маленькому заливу, заросшему кустами. Мужчины остались здесь, Бекки прошла дальше, за кусты.

Серая кайма у самой воды придавала берегу несколько необычный вид. Она почему-то привлекала птиц. Бекки быстро разделась и вошла в воду. Под ногами ощущалась скользкая пленка. Бекки положила мыло и губку на столбик и нырнула.

— Обратите внимание на берег! — донесся голос охотника. — Берег кисельный, а вода бывает с привкусом молока.

«Какой шутник! А ведь не скажешь при первом знакомстве», — подумала Бекки. Она мылась долго и, выходя из воды, ощутила под ногами ту же скользкую, студенистую массу. «Молочные реки, кисельные берега — прямо как в сказке».

Она сказала об этом мужчинам, ожидавшим ее на тропинке.

— Только кисель имеет уж очень неприятный вид, — добавила Бекки.

Она с улыбкой посмотрела на Джима, одетого в синий комбинезон. На ней был такой же, только меньшего размера.

— А вы не обратили внимания на то, что птицы едят серую пленку на берегу? — спросил Гаррис на обратном пути.

— А ведь верно! — воскликнула Бекки. Она вопросительно посмотрела на Джима, потом на Гарриса. — Я не пойму, вы шутите? — наконец сказала она.

— Никаких шуток. Как агроном я подтверждаю: в реке бывает примесь молока, а берега кисельные.

— Я ничего не понимаю, — почти обиженно сказала Бекки.

— Все это очень просто. Вверх по реке находятся огромные молочные фермы. Чтобы удержать высокие цены на молоко, владельцы выливают товарные излишки в реку. Вы, наверное, слышали, что торговые компании, чтобы удержать высокие цены на пшеницу, уничтожают ее. Для этого из пшеницы делают прессованные кирпичи и этими брикетами топят паровозы или же выбрасывают их в реку. Вода выщелачивает часть крахмала и выплескивает его на берег. Вот и получается кисельный берег. Рыба очень хорошо растет на этом корме.

— Это ужасно! — искренне возмутилась Бекки. — Непонятно, как здравомыслящие люди могут так глупо поступать.

— Если бы за американским континентом следил при помощи сверхмощных инструментов житель другой планеты, — сказал Гаррис, — то он пришел бы к выводу, что американцы сошли с ума. Миллионы людей, которые до того работали в промышленности, в сельском хозяйстве, на транспорте, бросили работу и без дела слоняются по улицам. Склады заполнены товарами, урожай гниет на полях, а миллионы людей голодают и лишены крова. Тысячи тонн молока выливаются в канавы, миллионы свиней отравляют и уничтожают, огромные партии пшеницы и хлопка сжигают, кофе, картофель и другие продукты выбрасывают в море. Посторонний наблюдатель не находит никаких причин для этих нелепостей: ни урагана, ни засухи, ни войны. Ему остается подумать только одно: что люди сошли с ума… Я еще читал о таком разговоре матери с ее маленькой дочкой, — продолжал Гаррис: — «Мама, почему ты не топила печь? Ведь так холодно!» — «Потому, что у нас нет угля, — отвечает мать. — Твой отец безработный, и у нас нет денег на покупку угля». — «Но почему он безработный, мама?» — «Потому, что угля слишком много».

— Я не понимаю, почему все-таки не отдать излишки миллионам голодающих безработных? — спросила Бекки.

— Капиталисты считают, что наличие некупленных, нераспроданных продуктов, то есть затоваривание, снижает цены на товарных биржах, — пояснил Гаррис. — У нас ведь платят премии за недосев, за то, чтобы уничтожить изобилие.

— Как же с этим мирится народ?! — негодовала Бекки.

Все, что говорил Гаррис, неторопливо шагая по тропинке, было ей и раньше смутно известно, но только сейчас она задумалась над этим серьезно.

— Народ? Вы кого имеете в виду?

— Ну, простых американцев…

— Это слишком общее понятие. В среде рабочих существует высокооплачиваемая «рабочая аристократия». Эти «аристократы» и некоторые другие рабочие имеют даже акции заводов, на которых работают, то есть являются «акционерами». А приобретая акции, пусть на небольшую сумму, мелкий владелец чувствует себя, как-никак, участником большого капиталистического предприятия, а себя — ответственным за его процветание. Вы читали рекламу: «Тот не американец, кто не имеет акций»?

Гаррис невесело засмеялся, остановился и закурил сигарету. Джим тоже закурил.

— Был однажды большой пруд… — начал Гаррис.

— Ваш? — быстро спросила Бекки.

— Пусть наш. И в этом пруду, — продолжал Гаррис, — жили несколько щук и тысячи мелких рыбешек, которых щуки глотали массами. В конце концов мелкой рыбешке это надоело, и она собралась, чтобы обсудить, что же предпринять. Решили послать к щукам делегатов — заявить протест. Повелитель щук принял рыбок очень милостиво и сказал, что щуки хотят сделать все возможное, чтобы помочь мелким рыбешкам. Посоветовавшись между собой, они решили позволить одной рыбке из ста тысяч стать щукой. Рыбешки поблагодарили щуку за щедрость и уплыли довольные. С тех пор щуки по-прежнему пожирали рыбок массами. Но зато теперь каждая мелкая рыбешка надеялась стать счастливой и превратиться в щуку. Вот почему такое множество американцев играет на акциях в надежде на мгновенное обогащение. Так вот, мелкая рыбешка, приобретая акции, мечтает стать щукой. Сознательные рабочие поступают иначе.

— Почему же они не образумятся? — воскликнула Бекки, все еще думая о пустыне. — Не могут же в угоду одному страдать миллионы!

Гаррис опять усмехнулся:

— Вы проповедуете программу коммунистов. Они борются за то, чтобы богатства нации стали достоянием всех трудящихся, словом — за счастливую жизнь для всех народов. Но вам нужно быть осторожнее в выражениях. Не везде и не всегда в Америке можно говорить откровенно.

— Ну и что же? Я не побоюсь сказать об этом во всеуслышание. Не побоялась же я распространять листовки о запрещении атомной бомбы!

— Но признайтесь: вы ведь действовали больше из любви к дяде, чем ради убеждений.

— Пожалуй, вы правы, — созналась Бекки. — Мои политические убеждения не выходили за рамки личных симпатий, но я хотела бы узнать поглубже о программе коммунистов.

— При вашей спортивной азартности вам не к лицу заниматься политикой, вдруг сказал все время молчавший Джим. — Вы сразу же попадете в лапы первому встречному джимену, то есть агенту ФБР — Федерального бюро расследования.

— Я не нуждаюсь в опекунах! — резко ответила Бекки и сердито посмотрела на Джима.

— Мне нравится ваша горячность и жажда знаний, — сказал Гаррис, — но все же вам надо знать, Бекки, что у нас в Соединенных Штатах Америки «агентом Москвы» считается всякий, кто не говорит во всеуслышание, что все зло мира является результатом действий Москвы. — Гаррис помолчал. — Но если вам когда-нибудь придется очень туго от куклуксклановцев, если вашей жизни будет угрожать опасность… Америка не без добрых людей.

— Боже моя! Том, наш старый, милый Том! Он жив! Кто бы подумал! закричала Бекки, протягивая руку вперед.

Гаррис посмотрел в сторону, куда показывала девушка, и увидел старого негра, спавшего в гамаке под деревьями.

— Я думала, что его линчевали и скрывают это, говоря, что он убежал… Том! Том! — радостно кричала Бекки.

— Мисс, — сердито сказал Гаррис, удерживая за руку рвавшуюся вперед девушку, — вы обещали мне молчать!

— Но ведь это Том, Том! Я так рада, что он жив! — твердила Бекки.

А старый Том — это был он — спал, как спят измученные люди, и не просыпался.

5

Бекки, Джим и Гаррис обедали в небольшом деревянном домике. Пожилая женщина молча подала на стол рыбные блюда. Молодые люди были так заняты едой, что уже ни о чем не расспрашивали, и обед прошел в молчании.

После обеда Бекки не утерпела и спросила, как и когда они смогут отсюда уехать.

— Во-первых, ваши костюмы будут готовы только завтра, — сказал Гаррис, во-вторых, — продолжал он, — неясно состояние профессора Джонсона. Все же ему лучше остаться здесь до выздоровления. Будете ли вы его ждать? В-третьих, вам надо выехать на другое шоссе и в другой штат — и чем позже, тем лучше. Пусть потеряют ваш след. А пока ложитесь спать. Вы, Бекки, можете лечь здесь на диване, одеяло, подушки и прочее вам дадут, а мы с Джимом пойдем в другой дом.

Когда мужчины отошли подальше, Джим сказал:

— Чем мы заслужили ваше недоверие? Судьба старика Тома, попавшего в руки расистов, волновала нас не меньше, чем спасение Джонсона, а вы запретили говорить с Томом. Мне непонятна эта ваша странная позиция умалчивания и недомолвок, тем более — после нашего откровенного разговора в пути.

— Ну с вами, Джим, мы перебросились только несколькими словами. Я беседовал с Бекки. Вы очень долго молчали. Я даже забеспокоился, не слишком ли я был разговорчив.

Джим остановил за руку Гарриса и сказал:

— Неужели вы не поняли, что я просто не хотел мешать вашему разговору? А спорить мне с вами было не о чем, так как я придерживаюсь тех же взглядов.

Гаррис положил руки на плечи Джима, повернул его к себе и, глядя в глаза молодому человеку, сказал:

— Быть автором хорошей книги — еще мало для полного доверия к автору. Но я говорил с Джонсоном. Я вполне доверяю вам, Джим. И если я не рассеял ваших сомнений во время обеда, то виной этому моя привычка есть молча… Да и вы не спрашивали, а сейчас я готов удовлетворить ваше любопытство.

— Это не просто любопытство! — резко возразил Джим.

— Вы правы, я неточно выразился, — сказал Гаррис. — Вас интересует, почему здесь Том? Я объясню. Вам, наверное, приходилось видеть безработных? Миллионы их мечутся по стране в поисках работы. Они едут «зайцами» на товарных поездах, на полуразвалившихся машинах, заходят даже к нам. Так попал и Том. Мы не Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, чтобы интересоваться, почему тот или другой лишился работы. У Тома здесь оказался знакомый. В этой глуши тоже есть мужественные сердца. Но если об этом проведают «там», нам несдобровать. Скажите, вы знакомый Бекки или жених? Джонсон сообщил мне, что в доме Стронгов он вас не видел.

Джим рассмеялся, но тотчас же стал серьезным.

— Я отнюдь не жених, — сказал он. — Но вот если бы вы смогли помочь мне, то тем самым спасли бы множество фермеров от ужасных бедствий. Впрочем, это не в ваших силах, а я не теряю надежды, и если… — Джим внезапно замолчал.

Гаррис снял руки с плеч Джима.

— После того как я вывел вас из пустыни, — сказал Гаррис, — спасаю Тома и Джонсона, вы вполне можете положиться на мое молчание.

— Молчание? — воскликнул Джим и поспешно добавил: — Молчание необходимо только до поры до времени. Если мне не удастся принять кой-какие меры, то обо всем этом надо будет кричать во весь голос, чтобы разоблачить могильщиков. Речь идет об оружии, которое прежде всего страшно для самих же американских фермеров.

— Всегда и во всем, что касается защиты интересов народа, вы можете полагаться на мою помощь, — решительно заявил Гаррис. — Так в чем же дело?

— Это длинная история, но сущность можно передать несколькими словами. Мне поручили мои товарищи, активная группа борцов за интересы народа, препятствовать тому, чтобы Аллен Стронг, отец этой девушки, попался в лапы поджигателей войны, которые начали за ним охотиться. А это вовсе не так просто, если учесть замкнутый и подозрительный характер Стронга. Он принципиально не ведет политических разговоров и вообще разговоров с незнакомыми.

— А почему поджигатели интересуются Стронгом?

— Мы получили от нашего друга, работающего в Лиге ученых и изобретателей, сообщение о докладе некоего Лифкена, бывшего помощника Стронга, а теперь его начальника. Из этого доклада ясно, что Стронг владеет тайной страшного биологического оружия, но упорно много лет не раскрывает ее. Если это оружие монополисты используют для подчинения фермеров, Америка станет безлюдной пустыней. Пока Стронга не могли ни купить, ни запугать, чтобы получить секрет.

— Так чего же вы боитесь?

— Пока это не удалось, — сказал Джим, подчеркивая слово «пока». — Но чтобы этого не случилось завтра, мне поручили охранять Стронга. Увы, я опоздал. События развернулись неожиданно бешеными темпами. Мне пришлось спасать Бекки и Джонсона от расправы ку-клукс-клана. Я предпочел бы спасать ее отца. Но он отказался от моих услуг и умчался с женой на машине дяди. Вот почему, вы понимаете, мне надо поскорее выбраться отсюда.

— Расскажите мне все по порядку, — сказал Гаррис.

Глава III

ДЛИННЫЕ РУКИ

1

Большой открытый автомобиль мчал Стронгов на юго-восток. За рулем сидел грузный Вильям Гильбур. Ветер шевелил седые волосы на его непокрытой голове. Стремительный, полный энергии взгляд голубых глаз под зеленным козырьком, укрепленным резинкой на голове, и юношеский румянец его полных щек говорили о живом темпераменте и завидном здоровье шефа единственного в стране фермерского кооператива.

Большие, мускулистые руки Вильяма Гильбура, бронзовые от загара, как бы отдыхая, лежали на рулевом колесе.

Рядом с ним сидел Аллен Стронг. Прижатые к бокам локти, судорожно переплетенные пальцы, сутулость — все говорило о его удрученном состоянии. Позади сидела Дебора, обхватив руками два узла, высившихся на сиденье рядом с нею. Вначале она говорила без умолку, мало интересуясь, слушают ее или нет. Она возмущалась, грозила, негодовала, проклинала. Наконец словесный поток иссяк, и она затихла, только изредка бросая грозные реплики. Мужчины молчали.

Вильяму Гильбуру удалось обмануть преследователей: он свернул на полевую дорогу. Справа и слева тянулись необозримые поля. Здесь рекламные щиты не заслоняли далей. Другое дело — на Федеральном шоссе. Там было так много реклам, что они образовали как бы непрерывный забор из поднятых рук, белозубых улыбок, стандартных красоток и всевозможных других изображений, привлекающих внимание путников своими невероятными формами и красками. Реклама давно уже стала выгодной отраслью промышленности и привычной формой пропаганды товаров и идей.

«МОЖНО БЫСТРО РАЗБОГАТЕТЬ! ПОКУПАЙТЕ АКЦИИ УОЛМИЧЕМФОРД — ПОЛУЧИТЕ 100 % ПРИБЫЛИ ЗА НЕДЕЛЮ».

Реклама, раньше обслуживавшая только коммерсантов, теперь использовалась для целей политической пропаганды. Рекламные щиты восхваляли «американские просторы», «американскую нацию», «американский образ жизни».

«ТОТ НЕ НАСТОЯЩИЙ АМЕРИКАНЕЦ, КТО НЕ ИМЕЕТ ХОТЯ БЫ ОДНОЙ АКЦИИ!»

Аллен Стронг с изумлением читал призывы к «антикоммунистическому походу».

Были щиты, рекламировавшие новое детективное бюро Кирпатрика по борьбе с коммунистами и его еженедельный погромный листок «Контратака».

Щиты фашистского Американского легиона призывали жертвовать в фонд борьбы за американизацию всего земного шара.

«ПОМНИ: ТЫ АМЕРИКАНЕЦ — ЗНАЧИТ, САМЫЙ ПОЛНОЦЕННЫЙ ГОСПОДИН МИРА!»

«ДОНОСИ О ТЕХ, КТО НЕ ВЕРИТ В БОЖЕСТВЕННУЮ СУЩНОСТЬ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ!»

Были щиты с указанием огромного количества людей на земном шаре — как главной причины, мешающей прогрессу. Везде были цифры, цифры, цифры… Составители реклам знали любовь американцев к цифрам как к самому убедительному доводу.

«ПОКУПАЙТЕ — ЗАПАСАЙТЕСЬ ПЕРЕД ВОЙНОЙ!»

«ФИРМА БЕЛЛ СТРОИТ ЛУЧШИЕ БОМБОУБЕЖИЩА!»

«НЕДОРОГИЕ, СКРЫТЫЕ ОТ ГЛАЗ ЛЕСНЫЕ УЧАСТКИ НА АЛЯСКЕ ГАРАНТИРУЮТ ЖИЗНЬ!»

— Дядя, разве опять начинается война? — спросил Аллен Стронг.

— Вот что значит не выходить из кабинета и не читать газет! — сказал Вильям Гильбур, с сожалением посмотрев на племянника.

Аллен Стронг вздохнул. Ему вспомнилось, что декан заставил его дать отпечатки пальцев и подписать заявление, что он не коммунист. Стронг обрадовался, когда рекламные щиты исчезли. Ароматный воздух полей освежил его. Напряжение постепенно спадало, но ему не хотелось разговаривать. Он смотрел на дорогу. По обе стороны ее тянулись огромные площади брошенной земли, заросшей сорняками. «Заповедник для вредных жуков и болезней», подумал ученый, удивляясь громадности заброшенных полей.

В полдень они проехали небольшой городок, за ним пошли неубранные поля кукурузы. Сломанные стебли лежали на дороге. Сытые, жирные грачи лениво клевали у обочины валявшиеся початки, не обращая внимания на автомобиль. На обширном поле, обнесенном колючей проволокой, паслись свиньи. Дальше опять простиралось заброшенное поле.

— Что здесь произошло? — спросил Аллен.

— Все то же, — ответил Гильбур. — Неужели кабинетные ученые настолько оторваны от жизни?

— Я ничего не понимаю.

Вильям Гильбур остановил машину у изгороди. Там стоял человек с молотком.

— Почему брошены эти поля? — спросил Гильбур.

Мужчина не спеша ответил:

— Кроннеры убежали.

— А зачем им убегать? — спросил Аллен Стронг.

— Странный вопрос, — сказал фермер, пожав плечами. — Люди арендовали землю за долю урожая, а урожай плохой, — они еще раньше задолжали в счет своей доли урожая. Надо же что-нибудь есть! Вот они и не убрали урожая, чтобы его списали, как погибший, а заодно списали бы и их долги. А то ведь иначе их прикрепят к земле за долги, тогда и работай всю жизнь рабом.

— А почему урожай плохой? Ведь земля хорошая, — не унимался Вильям Гильбур.

— Ехали бы вы! — сердито сказал фермер и принялся громче, чем требовалось, приколачивать оторвавшуюся колючую проволоку.

— Ясно? — насмешливо спросил Гильбур племянника.

Стронг ничего не ответил.

Опять потянулись неубранные поля. Все чаще стали попадаться одинокие, заколоченные фермы. Некоторые дома были построены из нарезанных пластов дерна. В этом Аллен убедился, заметив дыру в стене дома, сделанную, по-видимому, свиньями. И что особенно поразило его — это вид ветряной мельницы. Заброшенная, стояла она на перекрестке, и поломанные крылья ее еле вращались. Вокруг этих ферм земля была вытоптана. Видны были многочисленные следы копыт и автомобильных шин. Окурки и пустые консервные банки говорили о том, что здесь недавно побывали люди и что их было немало.

Проехав километров тридцать, Аллен Стронг даже обрадовался, увидев комбайны, тракторы и электрические провода на большой ферме. В загоне стояли рослые коровы и ели кукурузу из деревянных корыт…

Вильям Гильбур затормозил и спросил:

— Где сейчас идет распродажа ферм?

Работник невесело усмехнулся и повел рукой вокруг себя:

— Везде. Сейчас — в районе Треев.

— Это недалеко и нам по пути, — заметил Гильбур, двинув машину.

Он был явно чем-то недоволен.

— Хорошая ферма, — сказал Аллен Стронг.

— Это член моего кооператива! — все так же сердито сказал Гильбур. Пока еще нас не сожрали банки.

Вскоре машина въехала во двор фермы, где толпился народ. Возле дома на грузовике стоял стол, а рядом — человек с молотком в руке.

— Кто даст больше? — кричал он.

— Что это? — с удивлением спросил Аллен Стронг.

— Продают дом с аукциона.

— А в чем дело? — продолжал недоумевать Аллен.

Вопрос этот рассмешил и рассердил Гильбура:

— Воистину правы те, кто прозвал тебя «ученым кротом»! Ну разве можно так не знать жизни! Этот аукцион — принудительная распродажа имущества для возмещения долгов владельца. Пусть вещь стоит миллион, но если за нее дадут не больше доллара, то она пойдет за этот доллар. Этот человек с молотком судья. Он объявляет цену и спрашивает, «кто даст больше». Одновременно он ударяет первый раз молотком по столу. Желающие могут набавлять. После третьего удара молотка вещь считается проданной и переходит к тому, кто объявил цену последним. Продажа ферм с аукциона — сплошное жульничество. Покупатель фактически один, остальные для видимости. Понял?

Вокруг грузовика стояли легковые автомобили. Высунувшись из окон и куря сигары, хозяева автомобилей ничего не набавляли.

— Кончай, Блесс, довольно тянуть! — крякнул кто-то.

Мужчина за столом, увидев подъехавший автомобиль, не решался опустить молоток.

— Кто больше? — опять крикнул он, размахивая молотком.

Аллен увидел дом с земляным полом, сарай для машин, трактор, плуги, трех коров и четырех лошадей. Худые, запущенные, с выпирающими ребрами, словно кости не вмещались под кожей, они производили угнетающее впечатление. Сквозь прорехи в лохмотьях фермера Аллен увидел торчащие ребра. Жена фермера была тоже тоща, а дети выглядели хрупкими и голодными.

Здесь же стояла группа загорелых, просто одетых людей. Все в них выдавало фермеров. Они стояли, как обреченные, глухо переговариваясь между собой, боясь что-либо набавить на издевательски низкую цену маклеров Мак-Манти. Им еще предстояло продавать свои фермы с молотка. Чего доброго, маклеры назначат еще дешевле.

Гильбур подозвал фермера и узнал, что за ферму, оцененную в пять тысяч долларов, дают не больше двенадцати долларов.

— Теперь ты понял? — шепнул Гильбур Аллену.

К ним подошел рослый детина.

— Вам чего здесь надо? — спросил он.

— Мешать не буду, — сказал Гильбур и протянул портсигар.

— Бей третий раз! — крикнул детина человеку с молотком.

— Двенадцать — три! — крикнул тот, ударяя молотком о стол, и объявил, что ферма продана за двенадцать долларов и теперь ее хозяин Мак-Манти.

— Наша группа пристукнула сегодня пятнадцатую ферму! — довольным тоном сказал детина Гильбуру и подмигнул.

Фермер стоял потупившись и молчал.

— Остаешься кроннером за четверть урожая? — спросил его детина.

— Да, — уныло ответил фермер.

— Смотри, тронешь скотину — шкуру спущу!

— Теперь ты, надеюсь, понял, как банки захватывают сельское хозяйство и разоряют фермеров? — спросил Гильбур Аллена.

Аллен Стронг смотрел перед собой расширенными от ужаса и гнева глазами. Он молча сокрушенно качал головой.

Гильбур засопел и больше не сказал ни слова. К пяти часам вечера они прибыли на ферму Гильбура. Дебора бросилась в объятия маленькой сухонькой женщины — миссис Гильбур — и зарыдала.

Умывшись, Аллен Стронг пришел в столовую.

— Покуда все спокойно, племянник, — сказал Вильям Гильбур. — Здесь тебя никто не найдет.

— Редко встретишь такую большую ферму, как ваша, дядя, — сказал Аллен.

Вильям Гильбур улыбнулся. Он любил, когда хвалили его ферму.

— Я в этом году тоже увеличил ферму еще на тысячу гектаров.

— А банки вам не мешают?

— Банки? — переспросил сердито Гильбур. — Это язва, это стихийное бедствие! Они захватили в районе моих каналов тридцать тысяч гектаров и тянут руки ко мне. Но я не боюсь! Мои ранние овощи и ранний картофель с кем угодно будут конкурировать.

— Картофель?

— Ну да, пойдем, я тебе покажу.

Он повел Аллена в свое картофелехранилище. Огромный белый картофель лежал длинной грядой, и, сколько хватал глаз, электрические лампочки освещали его белеющие горы.

— Ранние овощи, картофель и рис! — воскликнул Гильбур. — Если на рынке плохо продаются овощи, я произвожу картофель или рис — и наоборот. Сейчас перехожу на особую культуру картофеля. Баснословные урожаи! Я вытесню всех конкурентов рынка! Видел мои сушилки для картофеля? Пойдем — покажу.

Гильбур долго водил Аллена по ферме, а потом повез на поля.

Они остановились в зарослях картофеля. Высокие кусты поражали величиной и мощью.

— Осторожнее, не попади в грязь! — закричал Гильбур, когда Аллен хотел подойти к кусту. — У меня картофель — поливная культура.

— Вы запатентовали этот способ?

— Откровенно говоря, я прочел об этом у одного советского ученого. Есть такой ученый-агроном. Мы все, что можем, заимствуем у Советского Союза, хоть и ругаем большевиков на все корки. — Гильбур вырыл огромную картофелину и поднял над головой. — Я завоевываю картофельный рынок! весело крикнул он. — Скоро я буду картофельным королем Америки. С рисом труднее — сильные соперники: Индия, Индокитай и Китай. Но мы посмотрим! Я только еще начинаю, у меня есть кое-что новое. Пойдем, я покажу тебе свои установки для искусственного микроклимата.

2

На третий день утром Аллен Стронг встал, как всегда, в 7 часов 15 минут, сделал гимнастику и обтирание. Его потянуло к работе. Но здесь не было ни кабинета, ни лаборатории. Он оказался без дела впервые за всю жизнь. Это было тягостно. Аллен слонялся по комнатам, потом вышел во двор и бесцельно побрел по саду. Дорожка вывела его в поле. Он увидел там Вильяма Гильбура с газетой в руках, что-то громко доказывающего фермерам. Не желая мешать им, Аллен Стронг повернул обратно. Гильбур догнал его. Они пошли завтракать.

Навстречу им шел широкоплечий молодой мужчина. Он еще издали приветственно помахал шляпой. Взглянув на его рыжую шевелюру, Гильбур шепнул Стронгу:

— Кажется, твой?

— Да, это мой ассистент Джек Райт, мы его высадили возле аэродрома.

Гильбур вспомнил ту ужасную ночь. Райт тащил в машину большие узлы, к великому неудовольствию Гильбура. Своей белизной они демаскировали их. Гильбура поразили хладнокровие и уверенность этого молодого человека. Вспомнились Гильбуру дальнейший путь и разговор об изобретении Аллена, проданном Трумсу. Ведь тогда Гильбур очень рассердился на Аллена за то, что тот скрыл такое важное средство против вредителей. Гильбур тут же предложил выкупить у Трумса соглашение о производстве инсектицида. Он тогда же дал чек на десять тысяч долларов для возврата Трумсу. С этим чеком и уехал Джек Райт к Трумсу. И вот он сейчас вернулся.

— Все в порядке! — крикнул молодой человек. Челюсти его беспрестанно двигались, так как он жевал резинку. — Когда Джек Райт берется за дело, сказал он подходя, — можете быть спокойны, патрон!

Гильбуру сейчас гораздо меньше понравился этот слишком самоуверенный юноша, говоривший со своим начальником покровительственным тоном. Но Аллен Стронг не обратил внимания на это. Он обрадованно улыбнулся и сказал Гильбуру:

— Что же ты не радуешься? Теперь твой фермерский кооператив получил право производить мой инсектицид.

— Превосходно! — воскликнул Гильбур.

— Не совсем так… — сказал Джек, слегка краснея. — Трумс не захотел расторгнуть договор, но улучшил условия. Это очень выгодно. За патент он дал пятьдесят тысяч долларов вместо двадцати, но это еще не все. За вашу консультацию, патрон, по производству инсектицида — десять тысяч долларов ежемесячно в продолжение десяти лет. Вы спасены, патрон! А мне, как вашему помощнику, кроме того, пятьсот еженедельно. Сейчас же можно отправляться в Сан-Франциско. Переезд за счет Трумса.

Райт поспешно вынул из кармана бумагу и протянул Стронгу.

— Но ведь я не за этим вас посылал! — гневно закричал Аллен Стронг, не принимая протянутой бумаги. — Вы… вы… — Он задохнулся от негодования, не находя слов.

Вильям Гильбур взял договор из рук молодого человека и углубился в чтение.

— Почему такая большая неустойка в случае отказа консультировать производство?.. Сто тысяч, то есть все пятьдесят тысяч за патент и еще пятьдесят. Первый раз такое вижу.

— Я не согласился работать у Трумса и никогда не соглашусь! Продать свое изобретение — это одно, а работать — другое, — сказал Стронг.

— Мистер Трумс не соглашался иначе, — пояснил Джек. — А чем плохо?

Они молча пошли к дому.

— Значит, я должен буду работать на Трумса? — спросил Аллен останавливаясь.

— Он сказал, что создаст условия. Это покладистый малый.

— Вы с ума сошли, Джек! Я сейчас же расторгну договор, подписанный вами!

— А неустойка? — спросил Вильям Гильбур. — Ведь сто тысяч долларов! Райт действовал по твоей доверенности и подписал договор.

— Все равно, ни за что! Работать на дельца — это значит покончить с наукой, работать только на фабрике.

— Твое счастье, что они не знают, что ты здесь, — пробормотал Вильям Гильбур, на ходу перечитывая договор. — Ну, пойдем завтракать. — И он сунул договор в карман.

— Я не понимаю, патрон… — начал было Джек.

— Замолчите! То, что вы сделали, ужасно, просто ужасно!

Вид взволнованных женщин на веранде привлек их внимание.

— Есть сведения о Бекки? — спросил Аллен.

Дебора покачала головой и молча протянула ему газету. Один столбец ее был обведен красным карандашом.

Аллен надел очки. Это была грязная и подлая статейка, полная двусмысленностей и ругательств по его адресу. А самое неприятное заключалось в том, что его местопребывание было открыто и по этому случаю Гильбура осыпали ругательствами.

— У них длинные руки, — сказал Гильбур. Он с подозрением посмотрел на Райта, единственного из посторонних, кому было известно местопребывание Стронга.

— Что известно о Бекки? — спросил Аллен.

— Ничего! Видишь, до чего ты довел девочку! — сказала Дебора. Надеюсь, что мы завтра же уедем во Фриско, к Трумсу.

Аллен промолчал.

— Не хочешь ли ты сказать, что отказываешься от договора? — спросила жена, и в ее голосе зазвучали металлические нотки, предвестники назревающего скандала.

— Дядя, где у вас ближайшая почтовая станция? Могу ли я взять машину? — спросил Аллен Стронг, избегая смотреть на Дебору.

— Конечно. Но ты можешь воспользоваться телефоном.

— Аллен, не безумствуй, не смей отказываться от предложения Трумса! грозно и трагически воскликнула Дебора.

Они долго спорили. Это была бурная сцена с участием Райта и Гильбура.

— Аллен, ты сделал величайшую глупость, — сказал Гильбур. — В делах ты щенок. Ты обидел меня тем, что с самого начала не посоветовался со мной. Но ты сын моей сестры, и я помогу тебе расторгнуть договор. Я возмещу неустойку! Я построю фабрику, и мы будем производить твой инсектицид. А чтобы Трумс не придрался и не подал в суд, придется внести изменения в рецепт.

— Спасибо, дядя, наука этого не забудет.

— Обещай мне, Аллен, что в дальнейшем ты ничего не сделаешь, не посоветовавшись со мной.

— Обещаю. Сейчас же дам Трумсу телеграмму.

Не успел Аллен взять телефонную трубку, как его руку сжали сильные пальцы. Он увидел взбешенное лицо Джека Райта.

— Патрон, не делайте глупостей! Мы будем богатыми людьми.

— Джек, я не узнаю вас. Вы продали меня и наш инсектицид, но я не мстителен. Я поговорю с дядей о вас. Уверен, что вы сможете работать здесь, на его фабрике.

— Спасибо, патрон. А сколько он будет платить мне?

— Не знаю… Наверное, те же семьдесят долларов в неделю, что и в колледже.

— Нет, я не дурак. Кое-чему я уже научился и знаю об инсектициде достаточно. Я уезжаю от вас, мистер Стронг. Работать всю жизнь, как негр, я не собираюсь. У Трумса я займу место главного консультанта вместо вас. Не вздумайте конкурировать с нами! Засудим! Ну, что вы таращите глазенки? Никто не виноват, если вы не умеете выколачивать монету из науки. Мало вас учил Лифкен? Так вот вам еще урок!

Джек ушел насвистывая. Аллен, потрясенный всем услышанным, смотрел вслед тому, кого он так долго считал своим настоящим учеником. О, как он ошибался!

На следующий день Вильям Гильбур получил письмо.

«Мистер В.Б. Гильбур! Если в течение суток вы не выставите Аллена Стронга из своего дома и не перестанете его поддерживать, будут крупные неприятности. Босс».

— Кто это — босс? — спросил Аллен.

— Глава гангстеров этого края, — ответил Гильбур, хмуря седые брови. Может быть, ты также не знаешь, кто такие гангстеры?

— Знаю. Бандиты! — сказал Аллен Стронг. — Сейчас же заяви в полицию.

— До чего ты наивен, Аллен! Я знаю этого босса. Он занимается не только грабежом и вымогательством. Он — «политишен», то есть политикан, заправила демократической партии в нашем графстве. Он командует полицией. Жаловаться полиции — значит жаловаться ему на него же самого. Но я попробую купить твою свободу. В крайнем случае, я отправлю тебя к моему сыну и твоему двоюродному брату Ричи в Чикаго. Ричард — инженер, имеет свою дачу на берегу озера в горах и что-нибудь придумает, хотя, как ни странно, от ищеек лучше всего прятаться в большом городе.

— Я уеду, — сказал Аллен.

— Куда? — насмешливо спросил Гильбур.

Аллен Стронг послал телеграммы с оплаченным ответом в пятьдесят колледжей с предложением своей работы. За три дня пришло семь не слишком вежливых отказов.

После получения письма от босса Вильям Гильбур имел весьма озабоченный вид. Прошло три дня, и ничего не случилось. Стронг понемногу успокоился. На четвертый день, ложась спать раньше обычного, Аллен прикрыл ставни, чтобы его не будили утром крики петухов. Тут он обнаружил, что за обеими ставнями на подоконнике стояло по ружью. То же самое оказалось и в других комнатах. Стронг снова взволновался и пошел к Гильбуру за объяснениями.

Он нашел его возле гаража в группе вооруженных рабочих. Гильбур был недоволен, что Стронг застал его в такой обстановке, и постарался успокоить его. При этом он скрыл от Стронга отказ босса взять деньги за то, чтобы оставить Аллена в покое.

Утром Стронг бродил по саду, томился и без конца спрашивал, нет ли писем от Бекки.

В полночь на пятый день загорелось рисохранилище. Пока Гильбур с рабочими тушил пожар, была взорвана плотина, и большая волна воды пошла по каналам и полям Гильбура. Водохранилище, питавшее поля, опустело.

Взволнованные женщины, строя всякие догадки, долго ждали мужчин к утреннему завтраку. Вильям Гильбур пришел один, обожженный и весь в грязи.

— А где Аллен? — спросили его в один голос женщины.

— Разве его нет дома? Спит, наверное…

Дебора бросилась в кабинет, на второй этаж, где спал эти дни Аллен. Там никого не было. Диван был аккуратно застлан, на столе лежала записка:

«Не хочу быть причиной несчастья дяди. Оставайся у него. Я постараюсь быть через неделю. Не беспокойтесь обо мне».

— А деньги у него были? — спросил Гильбур.

— Сто десять долларов, — ответила Дебора. — Но это ужасно…

3

В кабинет вице-президента Лиги ученых и изобретателей в Сан-Франциско, отбиваясь от задерживающего его швейцара, ворвался задыхающийся от усталости человек.

— Я Аллен Стронг! — сказал он хриплым голосом и повторил: — Аллен Стронг. Лига интересовалась моими работами. Мне предлагали помощь. Я пришел за помощью. Меня всюду преследуют. Помогите! Я беспартийный американец и предан науке.

Из-за массивного стола (в этой комнате все было добротным) поднялся похожий на японца человек небольшого роста, в прекрасном сером костюме и радостно осклабился. Он пошел навстречу Стронгу и долго жал ему руку.

— По пути к вам меня захватили бандиты. На третью ночь я бежал. В меня стреляли…

— Успокойтесь, дорогой мистер Стронг. Нам все известно… Вы отказались работать на Трумса — и правильно сделали. Этот предприниматель блюдет только свои интересы, а не интересы науки. Наука для науки! Мы правильно вас поняли?

— Совершенно верно.

— Вы теперь под защитой Лиги ученых и изобретателей. Я — Ихара, вице-президент лиги. Рад познакомиться! — Он снова крепко пожал руку Аллену. — Ваши работы по защите растений знает вся Америка, весь мир!

— Правда? — искренне удивился Аллен Стронг.

— Безусловно! Несколько дней назад мы получили известие о вашем бедственном положении и напрягли все силы, чтобы вас найти. Мы ждали вас. Пройдите в соседнюю комнату, там для вас приготовлены ванна, одежда и еда. Моя машина отвезет вас в отель «Атлантик». Вы будете там в полнейшей безопасности. Никуда не отлучайтесь и ждите. Вы хотели бы посвятить свою жизнь тому, чтобы помочь страждущему человечеству нашей планеты?

— О, конечно! — ответил Аллен Стронг. — Это цель моей жизни!

На другое утро ровно в 7.15 Аллен Стронг вскочил с постели. В полосатой пижаме, еще полусонный, он начал делать на ковре гимнастические упражнения.

Через окно напротив Аллен увидел голубые воды бухты, а над ними висячий мост. Окно было огромное, чуть не во всю стену. На мраморном подоконнике стояли дорогие вазы с цветами. Аллен окинул взглядом комнату и замер.

Все было слишком шикарно, а значит, непомерно дорого. Откуда же он возьмет деньги, чтобы расплатиться? Почему же он не рассмотрел номер, куда его привезли вчера вечером? Правда, он умирал от желания спать.

Дверь в соседнюю комнату была полуоткрыта. Ученый накинул халат, висевший на спинке кровати, сунул ноги в мягкие туфли и, бесшумно шагая по пушистому ковру, подошел к двери и осторожно выглянул. Там был богатый кабинет. Мебель красного дерева, бронза и хрусталь. Аллен вошел в кабинет. Роскошь подавляла его, он не привык к ней. Этот номер-люкс из нескольких комнат должен стоить кучу денег. И еще дверь! «Неужели и там комната? Аллен даже вспотел от волнения. — Боже, что скажет Дебора о таких неразумных тратах!»

Стронг быстро распахнул дверь и увидел много, целую толпу, джентльменов. Они сидели, курили, болтали. Не успел он захлопнуть дверь, как все вскочили со своих мест и закричали нестройным хором, будто только и ждали его появления: «Как поживаете, мистер Аллен? Поздравляем! Поздравляем!»

Стронг мгновенно отскочил назад и захлопнул дверь. Раздался нетерпеливый стук.

— Мистер Аллен, простите, на одну секунду!

— Маленькое интервью!

— Только один вопрос!

— Нет, нет! — крикнул Стронг и побежал в спальню.

Здесь стоял мальчик-грум в мундирчике с золотыми пуговицами и держал поднос с кипой газет, журналов и писем.

— Мистер Сэмюэль Пирсон просит вас срочно принять его, — сказал мальчик и указал на визитную карточку.

— Пирсон? Не знаю такого. Я еще не умывался. Потом, я жду мистера Ихару. Что это за люди там, в кабинете? Что им надо?

— Это корреспонденты газет, — пояснил мальчик, — они хотят получить от вас интервью.

— Какое интервью? Они меня принимают за кого-то другого.

— Я вам все объясню, — раздался негромкий голос.

Аллен Стронг обернулся и увидел в распахнувшихся дверях высокого худощавого мужчину. Он смотрел на Аллена Стронга с нескрываемым презрением и насмешкой.

— Выражение моего лица — результат кровоизлияния в мозг. Я всегда предупреждаю об этом при первом знакомстве. Пришел поздравить вас, дорогой мистер Стронг. Позвольте представиться: Сэмюэль Пирсон.

У мужчины был грудной, очень мягкий и приятный голос.

Теперь Аллен сообразил, что губы, искривившиеся в саркастической улыбке, — не гримаса, а постоянное выражение лица. Левый край рта Пирсона изгибался к подбородку, правый шел вверх; левый глаз был хитро прищурен и бровь взлетала, как бы удивляясь, а правый был широко открыт и бровь над ним грозно нахмурилась. Это была страшная маска цинизма, пошлости, презрения и подозрительности.

— Простите, я не совсем одет, — сказал Аллен смущенно.

Гость, заметив недоумение на лице ученого, спросил:

— Разве мое имя вам ничего не говорит?

— Нет! — признался Стронг.

— Это не важно. Я поздравляю вас с награждением генеральной премией Мак-Манти! — Пирсон крепко пожал руку Аллену.

— Награждением? Меня? — почти испугался Аллен. — Меня? Вы что-то путаете.

— Да, именно вас, бывшего доцента энтомологии и микробиологии ринезотского колледжа.

— Вы уверены в том, что именно я награжден?

— Абсолютно. Разве вы не читали газет за последнюю неделю — об учреждении генеральной премии Мак-Манти, о присуждении ее вам и сегодняшнее разъяснение в газетах по этому поводу?

— Нет, я был в пути. А кто такой Мак-Манти?

— Вы не знаете, кто такой Мак-Манти? — искренне удивился Пирсон.

— Простите… К сожалению, не знаю!

Лицо мальчика выразило крайнее изумление.

— Группа Моргана — Мак-Манти стоит семьдесят шесть миллиардов долларов!

— То есть, как это «стоит»?

— Истинно американское выражение. Это значит, что он имеет свои банки, контролирует чужие банки, имеет пакеты акций, предприятия и так далее, словом — командует семьюдесятью шестью миллиардами долларов, вложенных в промышленность, транспорт, торговлю и прочее. Это значит, что он богатейший человек в мире. Но этого мало. Мак-Манти — самый щедрый филантроп. Он жертвует десятки миллионов на слепых, на детей, на инвалидов войны, на библиотеки, на колледжи, на музыку, на литературу и огромные суммы — на науку. Он содержит больницы для больных «негритянской болезнью» — так называют эпидемию новой, еще неизлечимой болезни, и он тратит на это миллионы. Академия Мак-Манти объединяет лучших ученых мира, все отрасли знания. Его премии…

— Слышал о премиях и об академии. Так это тот самый?

— Да, тот самый Мак-Манти, который решил помочь людям в их борьбе за существование. Я, как главный советник, явился от его имени поздравить вас с присуждением вам генеральной премии Мак-Манти в двести тысяч долларов и вручить диплом и чек.

— Простите, все так неожиданно… Трудно понять…

— Тогда прочитайте… ну хоть вот эту газету, и вы все поймете.

Читатели газет не знали, возмущаться ли им мистификацией, смеяться ли шутке или верить, что это действительно так и есть на самом деле. Но все они прочитали в газетах того дня следующее разъяснение академии Мак-Манти, которое в эту минуту и читал Аллен Стронг.

Разъяснение академии Мак-Манти о присуждении генеральной премии гласило:

«Все люди — дети Солнца, потому что наше тело, наши мускулы, наш мозг, кости, глаза и сердце созданы благодаря солнечной энергии.

Мы питаемся солнечной энергией, так как наша пища, растительная и животная, не что иное, как трансформированная в органическое вещество солнечная энергия.

Почти все, что мы едим и носим на себе, — растительного происхождения. Зеленые растения — это единственные в своем роде солнечные машины, обладающие способностью захватывать лучистую энергию Солнца и преобразовывать ее. Растительный мир представляет склад сокровищ Солнца, в котором лучи его задерживаются для синтеза.

Мир животных существует лишь за счет растительного, живого вещества. Если бы зеленые растения погибли, то неминуемо должен был бы разделить их судьбу и человек.

Для счастья человечества не безразличны судьбы растительных богатств планеты, этих сокровищ Солнца, главным врагом которых являются вредители и болезни.

В наш век массовой гибели зеленых растений от вредителей и болезней, что привело ряд стран к голоду, — ученому, энтомологу и микробиологу Аллену Стронгу, 30 лет боровшемуся с вредителями в защиту растений и открывшему эффективное средство борьбы, присуждается генеральная премия Мак-Манти в двести тысяч долларов за сохранение и умножение сокровищ Солнца.

Для получения двухсот тысяч долларов Аллен Стронг должен своей работой в институте подтвердить на практике значимость своих работ.

Президент академии».

Пока Аллен читал, Пирсон нюхал сигару и, слегка склонив голову набок, наблюдал за ним.

— Я рад, — сказал Аллен вздохнув. — Я очень, очень рад! Наконец-то меня поняли… поняли важность науки…

— Конечно, вас поняли и оценили по заслугам. Но мы многого ждем от вас, мистер Стронг. Весьма многого! Завтра вы сможете занять в академии место руководителя Института энтомологии, фитопатологии и микробиологии. Он будет называться Институтом Аллена Стронга. Жалованье — сорок тысяч долларов в год, расходы на научную работу не ограничены.

— Я могу тратить сколько угодно?!

— Да, сколько угодно.

— Хоть миллион?

— Хотя бы десять миллионов.

— Ведь это чудесно! Это мечта каждого ученого!

— Да, и ее осуществляет Мак-Манти. Так и запишите: мечты лучших ученых, безраздельно преданных истинной науке, осуществляет Мак-Манти…

Тут только Аллен заметил, что дверь в кабинет была открыта и толпа репортеров, стоявших там, рьяно записывала их разговор.

— Передайте для газет это заявление, — сказал Сэм Пирсон и протянул Стронгу стопку листков, напечатанных на машинке. — Это я записал от вашего имени. Можете не утруждать себя чтением, все в порядке, — тихо добавил он. А сейчас я вручу вам диплом!

С этими словами Пирсон протянул руку назад. Молодой человек с гладко прилизанной прической и непроницаемым лицом, появившийся вместе с репортерами, подобострастно вложил ему в руку золоченую папку.

Вспышка магниевых ламп осветила Стронга, когда он принимал диплом.

Все поздравляли его, Стронг чувствовал себя победителем.

— Я хотел бы снять квартиру и выписать жену и дочь, — сказал он, когда репортеры ушли.

— Для вас приготовлена вилла. Два автомобиля, самолет и яхта в вашем личном распоряжении. Гараж академии и аэродром будут обслуживать вашу лабораторию.

— Жена у родственников. Дочь не знаю где. У меня были неприятности…

— Я слышал. Жена уже едет к вам. Все будет в порядке.

— Мне нужны: кабинет, лаборатория и научные работники.

— В вашем распоряжении корпус — пятьдесят комнат. Все оборудовано. Если вы утвердите кандидатуры, сто научных работников завтра приступят к работе.

— О! — только и сказал Аллен Стронг. Опомнившись, он крикнул: Передайте мистеру Мак-Манти, что я оправдаю его доверие!

— Спасибо, профессор Стронг.

— Я профессор?

— С сегодняшнего утра. Через полгода вы академик.

— А все-таки я ничего не понимаю, — прошептал Аллен Стронг, когда все ушли.

Глава IV

ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКУ ВОЛК

1

Это случилось за три года до описываемых событий. В то мгновение, когда авантюрист Луи Дрэйк, смуглый, потрепанный жизнью человек в непромокаемом плаще и в шляпе, надвинутой на лоб, «нечаянно» сбил с ног даму, входившую в банк, и весьма ловко подменил ее саквояж с деньгами точно таким же своим, набитым газетами, он инстинктивно почувствовал на себе более чем любопытный взгляд. Поэтому он постарался затеряться в толпе, затем юркнул в подземку.

В вагоне он заметил, что на него в упор смотрят два молодых человека, одетые в узкие черные пальто и черные шляпы. Это ему не понравилось. Дрэйк вышел на следующей станции, и молодые люди вышли за ним следом. Он вошел в первый попавшийся кафетерий.

— В чем дело? — спросил Луи Дрэйк, выходя на улицу и останавливаясь за углом, куда за ним последовали молодые люди. Они были похожи друг на друга, как манекены.

— Гони три четверти Беккеру! — приказал один. — Надоело бегать за тобой.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, о ком вы говорите… и вообще, если будете приставать к честному человеку, я вынужден буду позвать полисмена! заявил Луи Дрэйк, и в тоне его голоса звучало самое искреннее негодование и возмущение.

— Зови! — отозвался один из молодых людей, со шрамом на лице. — Для нас все полисмены — свои ребята, но, имей в виду, ты не получишь ни одного доллара, так как нам придется отдать твою часть полисмену. Зови!

Луи Дрэйк был опытный аферист. Он много лет подвизался вне Америки и только сегодня утром прибыл с Формозы на теплоходе. В дороге он познакомился с женой одного из генералов Чан Кай-ши, намеревавшейся поместить тайные «сбережения» своего мужа в надежное место. Дрэйк знал многих генералов и сумел втереться в доверие к генеральской жене. Вся операция Дрэйка была плодом строго продуманного плана. Дрэйк не хотел уступать так просто свою добычу. Он оглянулся в поисках пути для побега. Тротуары были запружены людьми, со скучающим видом прохаживался полисмен. Улица была забита автомашинами.

— Я дам вам обоим по сто долларов, чтобы вы не приставали к честному человеку, — предложил Дрэйк.

Но молодые люди решительно отказались. Не помогла даже прибавка в пятьсот долларов.

— Зачем вам делиться с каким-то там Беккером? — уговаривал их Дрэйк. Я даже не знаю такой фамилии.

— Да ты что, молодчик, с Луны, что ли, свалился? — спросил один из молодых людей.

— Почти! Я сегодня прибыл с Формозы! — зло ответил Луи Дрэйк, не желавший ни с кем делиться, и потребовал объяснений.

Один из молодых людей многозначительно свистнул и кратко разъяснил Дрэйку, кто такой Беккер. Беккером называли хозяина, босса гангстеров данного района. Без указания Беккера не происходит ни одной гангстерской операции в его районе. От предложенных пятисот долларов гангстер отказался и пояснил:

— Я не хочу получить пулю от босса за утайку добычи.

Луи Дрэйк понял, что от этих парней не откупишься. Он был не прочь войти в организацию гангстеров, а если это не удастся, то стать «политишен» и вершить дела в демократической или республиканской партиях. Быть политическим боссом было выгодно, так как сулило не меньший заработок, чем у гангстеров. Дрэйк подумал, что хорошо бы познакомиться с Беккером. Крупная сумма в саквояже была неплохой рекомендацией для начала, и он заявил, что отдаст деньги только лично Беккеру.

— С ума спятил! — рассердился старший гангстер. — Беккер — уважаемое лицо в городе, и по таким делам он не встречается с незнакомыми.

— Я вам не передам для него ни доллара! — решительно заявил Луи Дрэйк. — И знайте: мои ребята здесь, рядом. Стоит мне дать знак, и начнется потасовка!

Молодые люди нерешительно переглянулись. Они не слишком поверили угрозе, зная, что, по договору, гангстеры из другого района не станут действовать в этом районе. Но кто знает, может быть еще несколько молодчиков приехали с Формозы и не в курсе гангстерских дел. Чего доброго, без стрельбы не обойдется, а они совсем не собирались рисковать жизнью. Гангстеры смело пускали в ход оружие только против беззащитных жителей.

— Давай заглянем, есть ли из-за чего беспокоить босса.

Луи Дрэйк открыл саквояж, и все трое заглянули в него, столкнувшись шляпами. Они увидели аккуратно перевязанные пачки денег.

— Поехали! — решительно сказал старший гангстер.

— Такси буду выбирать я, — предупредил Луи Дрэйк, боявшийся подвоха и поэтому решивший не садиться на переднее сиденье, чтобы не подставлять затылка сидящим позади.

Вскоре такси остановилось перед роскошным цветочным магазином. «Они не хотят меня подвозить к самому дому», — решил Дрэйк.

Велико же было его удивление, когда старший гангстер пригласил его войти в цветочный магазин. Дрэйк повиновался. В цветочном магазине одуряюще пахло цветами и было много покупателей.

Старший гангстер попросил продавщицу проводить их к хозяину магазина. Девушка предложила им подождать и быстро ушла. Она вернулась с высоким, прекрасно одетым мужчиной, имевшим благородную осанку. Он вопросительно посмотрел на старшего гангстера. Тот что-то негромко сказал ему.

— Надо было в контору, — услышал Дрэйк ответ. — Босс будет сердиться.

Старший гангстер, видимо, сказал о больших деньгах, находившихся в саквояже, так как взор мужчины с благородной осанкой остановился на саквояже в руках Дрэйка. Мужчина ушел и вернулся в сопровождении другого, грузного, пожилого мужчины с массивной челюстью и маленькими злыми глазками. Он был также одет в модный костюм, и на коротких волосатых пальцах Дрэйк заметил дорогие перстни. Он кивнул Дрэйку и скомандовал:

— Идите за мной!

Они пошли мимо цветов и растений с листьями различных оттенков, мимо кактусов и пальм. Это был большой магазин цветов. Потом они прошли через две конторские проходные комнаты и вошли в комнату без окон, со стальными несгораемыми шкафами. Дрэйк вдруг испугался. Он вообще не отличался смелостью, а оставшись наедине с тремя гангстерами, почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он растерянно оглянулся и увидел, что бежать некуда.

2

Наступило утро следующего дня.

И в это раннее осеннее туманное утро, как и всю жизнь, люди бесконечными потоками спешили в свои заведения.

Только Дрэйк никуда не спешил. В своем непромокаемом плаще и в шляпе, низко надвинутой на лоб, он стоял на углу улицы, засунув руки в карманы, и сигарета, зажатая в его толстых выпяченных губах, еле тлела. Он стоял неподвижно, но его темные навыкате глаза косили то вправо, то влево, стремясь ничего не упустить, все подметить, все запомнить.

Дрэйк должен сегодня в 12 часов дня явиться к боссу гангстеров, с которым вчера столкнула его судьба. Сейчас Дрэйк мысленно переживал вчерашнее столкновение с гангстерами. Да, положение было тяжелое. Он едва не потерял вчера голову. Он здорово перетрусил, до того перетрусил, что готов был уйти с пустыми карманами, лишь бы его отпустили живым, а живым его не отпустили бы, если бы не случай… Только случай вывез его. Оказалось, что босс Биль был партнером его отца по контрабандной доставке спирта из Канады в Америку. Это было еще в те времена, когда в Америке запрещали открыто продавать крепкие спиртные напитки, чтобы поднять на них цены. Босс Биль хорошо знал не только старика Дрэйка, но вспомнил уголовную историю Луи Дрэйка, в юности бежавшего от американской тюрьмы за границу.

В общем, все окончилось хорошо. Босс сделал вид, что расчувствовался, поверил Дрэйку, и дал пачку денег из саквояжа. Но самое главное: босс Биль обещал взять Дрэйка на работу в свою гангстерскую контору экономическим экспертом. За окончательным ответом босс приказал явиться сегодня. Очевидно, он хотел проверить деятельность Дрэйка в последние годы. Пусть проверяет! За свою бандитскую биографию Дрэйк был почти спокоен. В Китае и потом на Формозе у Дрэйка были широкие возможности развить свою деятельность… Чанкайшисты не препятствовали ему… Да, это была жизнь! Дрэйк заскрежетал зубами от злости, вспомнив свой новый особняк в Шанхае, который ему пришлось бросить и бежать с пустыми карманами… Проклятие красным!

Дрэйк с презрением, ненавистью и страхом посмотрел на проходившую группу рабочих. Ему не было дела до того, что их мозолистые руки обеспечивали возможность существования нации.

Изнуренные лица рабочих свидетельствовали об истощении. Американский образ жизни превратил их в придаток машины, в часть конвейерного потока, до такой степени автоматизированного, что человек переставал быть человеком и становился полуавтоматом.

Та же движущая сила — сила пустого желудка — выбросила на улицы клерков, спешивших к своим конторским столам. Они все были одеты почти одинаково и отличались друг от друга главным образом возрастом.

На них походили прохожие из числа рабочей аристократии. Эти хорошо оплачиваемые рабочие — «маленькие боссы»: надсмотрщики, старшие мастера и другие — всячески защищали интересы своих хозяев. Выдавая себя за истинных представителей рабочих, они разлагали революционную сущность рабочего движения, выступали в стачках на стороне хозяев, участвовали в фашистских организациях, разжигали национальную вражду.

Как тени в тумане, мелькали силуэты многочисленных безработных. Плохо одетые, дрожащие от холода, они подбирали с тротуаров недокуренные сигареты и жадно заглядывали в витрины продовольственных магазинов. Туман поредел. Все гуще двигался поток автомобилей. Сквозь зеркальные стекла Дрэйк видел в них толстых и худых, крупных и маленьких мужчин. Все они были прекрасно одеты, и печать благополучия лежала на их лицах.

Банкиры, фабриканты, биржевики, купцы, маклеры — все эти собственники и господа положения спешили в свои конторы «делать дело», спешили «делать» деньги.

Авантюрист Дрэйк яростно завидовал их обеспеченности. Он даже сдвинул шляпу на затылок, чтобы лучше рассмотреть их. Туман совсем рассеялся. Мимо него провезли в колясках детей, а он все еще стоял неподвижно.

В автомобилях проносились красивые женщины, богатые бездельницы, рантье; они наводнили улицы. Дрэйк сердито сдвинул брови. Этих он тоже ненавидел, ненавидел за то, что он не среди них, за то, что эти люди смотрели на него так, будто он не человек, а пустое место.

По стенам домов, как клоуны, скакали цветные рекламы. Прямо над ним из огромного рта выходили облака табачного дыма: «Курите сигареты «Кемел»!» Напротив, из не менее огромной бутыли, лилась жидкость: «Пейте кока-кола!» Все гремело, шумело и безудержно стремилось вперед.

Дрэйк выплюнул окурок и жадно закурил новую сигарету. Он изучал толпу, он хотел знать, что такое теперь Америка.

Возле Дрэйка стоял высокий мужчина с узкими усиками и быстрыми насмешливыми глазами. Раза два Дрэйк поймал на себе его пристальный взгляд. У Дрэйка явилось подозрение, что они где-то встречались.

— Держу пари, — сказал незнакомец, кивнув на мужчину в темно-синей пилотке с золотыми буквами, — что этот молодчик из Американского легиона вчера неплохо заработал за участие в разгоне митинга друзей мира.

— Он это подтвердит? — насмешливо спросил Дрэйк.

— Вряд ли, но доказать легко. В газетах есть сообщение о разгоне митинга друзей мира. Синяя пилотка — форма членов Американского легиона, а буквы на ней обозначают «пост», то есть район. Они соответствуют месту, где был митинг. Если этот тип покупает сладкое, значит есть лишние доллары. Обратите внимание на ссадины на правой руке. Принимаете пари?

— Хотите на мне заработать?

— Нет. Я только хотел услышать ваш голос, — возразил долговязый собеседник.

— Но какого черта вы мне говорите это, зачем вам мой голос? — спросил рассерженный Дрэйк. — Вы же не знаете меня.

Очевидно, этот тип хочет его запугать всезнайством или втянуть в какое-то дело.

— Я говорю все это человеку, которого я тоже знаю, как и господина, сидящего в автомобиле напротив. Там сидит профсоюзный деятель Пат Рушпет, за которым я сейчас слежу и подобрал о нем неплохой материальчик.

— За кого вы меня принимаете? — язвительно спросил Дрэйк, уверенный, что его с кем-то спутали. — Вы кто — агент Ван-Вика?

Дрэйк имел в виду тех тайных агентов, которые сновали в толпе и распространяли самую невероятную ложь о коммунистах и сочиняли небылицы о военных намерениях Советского Союза. Простые люди прозвали таких лжецов «отравителями».

— Вы не узнаете меня? — на этот раз уже серьезно спросил собеседник.

— Нет! — ответил Дрэйк, вынимая правую руку из кармана, чтобы удобнее было выбросить вперед пистолет, висевший на резинке в его рукаве. Зная свои дела, он не ожидал ничего хорошего от встречи со знакомыми.

— Вы Кид Смит, — сказал незнакомец, — а я Бен Ред. Помните, я спас вам жизнь в Китае при наступлении красных.

Дрэйк припомнил свои аферы под именем Кида Смита, вспомнил летчика Бена Реда и облегченно вздохнул. Это не угрожало его жизни. Правда, он не уплатил тогда обещанные летчику Бену Реду пятьсот долларов за свое спасение. Но как усики изменяют облик человека!

— Я спешу! — напомнил Бен Ред.

Дрэйк вынул полученную от босса Биля пачку денег, отсчитал пятьсот долларов и отдал Бену Реду.

— Крошка! Я люблю вас! — воскликнул Бен Ред, хватая деньги. — У вас неплохая память. От денег только лошади отказываются. Но вы должны мне помочь в одном деле… Вы, конечно, без адреса?

— А в чем дело? — без особого восторга спросил Дрэйк.

— Спешу. Вот мой телефон. Позвоните на днях вечером. — Бен Ред сунул клочок бумаги в руки Дрэйка. — Для вас будет выгодный бизнес. Я спешу. — Бен Ред вскочил в стоявшую рядом машину и поехал за Патом Рушпетом.

Дрэйк выплюнул недокуренную сигарету, бурно вздохнул, взглянул на часы и пошел пешком по адресу, названному ему боссом. Бену Реду он решил не звонить.

Он шел, не слишком вежливо расталкивая прохожих. Его обуревали честолюбивые мечты. Только бы попасть в среду гангстеров! Он не сомневался, что справится с должностью экономического эксперта. Она заключалась в том, чтобы, определив платежеспособность жителей, помогать гангстерам вырывать у них наибольшее количество денег. О, что касается уменья выжимать, то по этой части у Дрэйка был большой опыт на Формозе… Что-что, а это он сумеет!

На звонок вышел сам босс и пригласил его не в дом, а в стоявшую у подъезда машину.

«Может быть, он решил прокатить меня за город и там прикончить?» испугался Дрэйк. Но он напрасно трусил. Машина поехала в деловой центр города, на Уолл-стрит, и потом дальше. Дрэйк, одинаково трусливый и наглый, сразу расхрабрился.

3

На двадцать первом этаже пятидесятисемиэтажного небоскреба красовалась художественно выполненная электрическая вывеска: страховое агентство «Стромфильд».

— Сюда, — сказал босс Дрэйку и вслед за ним вышел из лифта.

Контора занимала целый этаж. Здесь стучали машинки, клерки рылись в книгах, клиенты, слегка бледные, но вполне владеющие собой, вносили деньги в кассу.

Дрэйк не был в Америке с юношеских лет. Он знал о гангстерах, но такую официальную постановку их дела не ожидал встретить.

— Солидное учреждение! — восхищенно сказал Дрэйк, поняв, что это и есть контора гангстеров.

— Еще бы! — не без гордости ответил босс и провел его в кабинет.

Это был обычный кабинет делового человека, с большим письменным столом, телефонами и портретом президента.

Секретарь, молодой человек с черными усиками и тщательным пробором на голове, подал папку. Босс отложил ее в сторону и приказал позвать главного бухгалтера. Полный лысый джентльмен в прекрасном костюме, с сигарой во рту вошел в кабинет, подавляя всех своими безукоризненными манерами и солидностью.

— Том, — сказал ему босс, — это наш новый экономический эксперт. Ознакомь его с несостоятельными плательщиками страховых взносов под номером первым.

— Уже слышал, — сказал Том, не сводя пристального взгляда с Дрэйка и вынув из папки одну из бумаг.

— Можешь вполне доверять ему, — сказал босс, передавая бумагу Дрэйку. Сыскная контора Пинкертона дала мне о нем неплохие сведения. Этот молодчик думал стать миллионером и, как сообщил Пинкертон, дал неплохо заработать похоронным конторам на Филиппинах и в Греции… Нечего крутить головой, молодчик! Не скромничай — все известно. Только в одиночку ты не справишься ни с одной бандой, будь хоть сверхчеловеком. Почитай эту бумагу.

В списке под римской цифрой «I» значилось:

«Дебиторы страхового агентства «Стромфильд»:

Пат Рушпет — профсоюзный босс, дебит — 60 тыс. долларов.

Яков Штумер — «медикаменты» (опий, морфий, кокаин), дебит — 168 тыс. долларов.

К.М. Гроверпут — «мясо — консервы», дебит — 135 тыс. долларов.

Л.О. Кент — «молоко — масло», дебит — 25 тыс. долларов.

Д.Р. Грю — «зерно — хлеб», дебит — 40 тыс. долларов.

Фирма «Афродита» — дебит 247 тыс. долларов…»

Дальше числилось еще около ста пятидесяти фамилий.

— Я включил Пата Рушпета, профсоюзного босса, первым, — сказал солидный бухгалтер, не выпуская изо рта сигары и щуря глаза от едкого дыма. — Раньше мы совсем не имели с ним дела. Все они, и Рушпет в том числе, платили Черному Бру. Но мы захватили район Черного Бру и часть его клиентов в прошлом году; и Рушпета тогда даже не включили в списки, как малостоящего, а покойный советник Блю говорил, что Рушпет много стоит. Поэтому, если вы, Дрэйк, как эксперт, справитесь с ним, остальное легче.

— Ну что же, пусть молодчик покажет себя на профсоюзном боссе Рушпете! — весело сказал босс и лукаво подмигнул.

Бухгалтер подал тонкую папку, на которой была надпись: «Пат Рушпет, профсоюзный босс». Дрэйк быстро перелистал ее и швырнул на стол:

— Мне нужен настоящий материал об этом Рушпете — его связях, банковских счетах и наконец о его подопечных, а это не материал, черт возьми! Это чепуха — «рыжая селедка». Это не сведения. И потом, мне надо повидать двух-трех специалистов по профсоюзам.

— Правильно, молодчик, — поддержал его босс. — У нас есть кое-что из архива Черного Бру. Остальных запросим у сыскной конторы Пинкертона. Они нас обслуживают, они же порекомендуют специалистов.

Дрэйк вспомнил о Боне Реде, который говорил о Рушпете, сидевшем в то утро в машине… но он промолчал. Это был его козырь. Пожалуй, придется позвонить Бену Реду.

— Несите материал, — сказал Дрэйк.

— Нести незачем, — сказал босс. — У нас есть квартира, там потайной несгораемый шкаф, откуда ты не унесешь ни одной бумажки. Ты будешь жить рядом в комнате и работать. Тебе будет помогать бухгалтер Том, а обслуживать Ихара… А может быть, ты подослан Кривым Флином? — На лице босса резче обрисовались морщины. — Я все узнаю!

— Я не набиваюсь. — И Дрэйк с присущей ему наглостью развязно развалился в кресле и положил ногу на стол.

— Ну ладно, ладно, молодчик! Ты весь в отца. Кое-какие мои парни тоже знали его, поэтому я с тобой и решил спеться. Но смотри! — И босс погрозил пальцем.

Луи Дрэйк поселился в квартире на тридцать восьмом этаже. Здесь жил только японец Ихара. Он был швейцаром, уборщиком, приносил еду, а также исполнял всякие поручения в любое время суток. Небольшого роста, худощавый, вечно улыбающийся, с заискивающим взглядом темных глаз, Ихара все время старался услужить. Прибывший специалист по профсоюзным делам от конторы Пинкертона объяснил Дрэйку много, но досье Пата Рушпета поражало малозначительностью собранных материалов. Здесь были сведения о пьянстве, о купленной даче во Флориде, о знакомствах и встречах, но все это не могло служить материалом для вымогательства — рэкета. Дрэйк, не слишком разбиравшийся в делах, все-таки сразу понял это и забраковал досье.

Он во всеуслышание заявил, что плюет на Пинкертона и сам будет собирать все материалы. Все это, конечно, Ихара тотчас же доложил боссу, который высказал мнение, что новый эксперт просто не умеет «делать дела» и зарвался.

Однако Дрэйк не напрасно разыграл истерику и негодование. Он, твердо рассчитывая на Бена Реда, вечером позвонил ему и условился о встрече.

4

На другой день вечером Бен Ред вез Дрэйка на своей машине в рабочие кварталы, на окраину города. Сначала Дрэйк, не обращая внимания на дома, внимательно слушал Бена Реда.

Задача состояла в том, чтобы получить от одного безработного компрометирующие документы о Пате Рушпете. Бен Ред с презрительной насмешкой рассказывал об этих людях, еще верящих в возможность добиться, при существующем режиме, какой-то правды. К таким принадлежала и эта группа рабочих, собравших материал о Пате Рушпете и надеявшаяся, что газеты помогут его разоблачить, и тогда он не будет больше профсоюзным боссом. Один из этих рабочих знал Бена Реда, который выдавал себя за летчика, работавшего в Китае у начальника одного из партизанских отрядов. Начальник Бена Реда был чанкайшистом и, спасая жизнь, назвался партизаном после разгрома Чан Кай-ши. Но об этом Бен Ред не рассказывал.

Таков был Бен Ред, которому доверяли простодушные люди.

Бен Ред хотел представить Дрэйка под видом журналиста из «Чикаго-Ньюс», с тем чтобы ему дали ознакомиться с этим материалом, который как сенсацию якобы опубликуют газеты. Цель Бена Реда была — завладеть этим материалом и продать его подороже Рушпету. Бен Ред действовал на свой страх и риск, вот почему и был приглашен Дрэйк, как никому не известный. Все заранее выслежено. В лачуге будет только хозяин. Дрэйку надлежало, угрожая пистолетом хозяину, а заодно и Бену Реду, забрать материал и скрыться. Для рабочих же это была возможность широко разоблачить предателя. Пока рабочие постепенно восстановят утерянные материалы, Бен Ред и Дрэйк сорвут куш.

Они уточнили план во всех подробностях.

Вот тут-то Дрэйк и обратил внимание на улицу. Это уже не был благоустроенный район города. Там, правда, тоже валялось много неубранной бумаги, но не было луж во всю улицу и такой грязи.

Сначала шли мрачные, казарменного типа, одноэтажные дома. Их ветхие кирпичные стены были обшиты досками. Большинство окон было забито тряпками и жестью. Между домами висело множество веревок. Кое-где на них сушилось белье.

Теперь машина ехала не по асфальту, а по грязной, глинистой дороге с лужами и через свалки мусора, которым здесь засыпали ухабы. Справа и слева виднелись самые различные постройки. Здесь были лачуги, сложенные из ящиков, лачуги, сбитые из старого кровельного железа, прикрепленного к четырем столбам, и покрытые кусками картона, фанеры и щитами. Сверху эту «крышу» придавливали кирпичами, чтобы ее не унес ветер.

— Скид-Роу, — кратко пояснил Бен Ред и, так как это ничего не объяснило его спутнику, продолжал: — Так называют трущобы. Они имеются везде и даже в центре аристократического Нью-Йорка. Между Парк-авеню и Пятой авеню находится подобный Скид-Роу, но называется он «Ап Таун». Одна индуска, путешественница, поглядев на эти крысиные норы, сказала: «У нас тоже есть обездоленные люди, но мы не пытаемся рекламировать свой образ жизни, как лучший, перед всем миром».

— Не хотел бы здесь жить! — решительно заявил Дрэйк. — Лучше подохнуть от пули. (Он имел в виду занятие бандитизмом.)

— А они не хотят войны, — сказал Бен Ред, поняв его иначе. — Они все подписались под воззванием сторонников мира, против войны, и уговаривают подписаться других. Они еще надеются стать на ноги.

— Я бы уничтожил их всех до одного, включая детей и кошек! Немецкие фашисты умели это делать, — пробормотал Дрэйк.

— Они недавно начали умирать от «негритянской болезни».

— А что это за «негритянская болезнь»?

— Не выяснено точно. Ведь испанка, появившаяся после первой войны, тоже была неясна вначале, и от нее умирали миллионы людей.

— Может быть, нам лучше не ехать сюда? — предложил Дрэйк, испугавшись заразы.

— Заболевают главным образом люди истощенные и особенно при больших скоплениях, например побывавшие на собраниях негры. Это — как проказа: одних берет, других нет. Болеет много негров, вот ее и называют «негритянской болезнью»… Тише! Подъезжаем.

Машина, разбрызгивая грязь, свернула направо, к переносному фермерскому дому, и остановилась. Машину тотчас же окружили мальчишки. Дрэйк вылез и приказал им разойтись. Но они, смелые и озорные, не двинулись с места.

— Эй, вы! — И Бен подбросил на руке монету в 25 центов. — Кто хочет никель? Кто самый смелый?

Вперед вышел невысокий плотный мальчик лет четырнадцати с яркими веснушками.

— Кто берется его побить? — спросил Бен Ред.

Дети молчали.

— Великолепно! — заявил Бен Ред. — Как тебя зовут?

— Джо! — был ответ.

— Великолепно, Джо! Возьми никель и охраняй машину.

Мальчик кивнул головой в знак согласия и протянул ладонь. Бен Ред отдал ему монету.

— Вы дипломат, — только и сказал Дрэйк.

— Это способ задержать сына человека, к которому мы идем.

Наконец они очутились в низкой комнате, оклеенной листами из журналов. На железной койке сидел худощавый, очень бледный мужчина. Он не встал им навстречу, а только слабо кивнул головой. Возле деревянного стола на табурете сидела девушка лет шестнадцати.

— Здравствуй, Якоб! — И Бен Ред протянул руку.

Хозяин сидел все так же неподвижно.

— Папа болен, — пояснила девушка.

— Был доктор… нашел три сломанных ребра, — прерывисто дыша, с трудом ответил мужчина.

— Несчастный случай? — спросил Дрэйк, чтобы выразить сочувствие.

— Нет… кулаки молодчиков из Американского легиона… на митинге сторонников мира…

Бен Ред выразил притворное сочувствие и сказал:

— А я привез корреспондента из газеты «Чикаго-Ньюс», как обещал. Пусть с помощью желтых газет, но мы разоблачим Рушпета!

— А вы бы, господа журналисты, черкнули там в своих газетах правду насчет нашего митинга. Как банду громил и убийц напустили на честных людей только за то, что эти патриоты своей страны не хотят войны. А то если всем, как мне, наемные громилы начнут ломать ребра только за то, что слушаешь оратора-коммуниста, то и порядочных людей у нас в Соединенных Штатах не останется…

Хозяин быстро закрыл рот рукой, но не смог удержаться, — глухо, надрывно закашлял. Он кашлял, содрогаясь всем телом.

— Все сделаем, старина! — почти весело сказал Бен Ред и бросил косой взгляд на свои ручные часы. — Но если действовать, так по порядку. Где материалы о делишках Пата Рушпета? Сын принес?

— Он все закончил… сейчас он на работе… Не знаю, как и быть… мы еще не решили…

— Но ведь я с вами договорился.

— Не знаю… — нерешительно ответил рабочий.

— Да вы только покажите материал корреспонденту! — настаивал Бен Ред и кивнул на Дрэйка.

Рабочий сидел неподвижно, опустив голову, и было видно, что ему очень плохо.

— Материалы у вас здесь, дома?

— Да, здесь… — тихо сказал рабочий.

Дрэйк быстро оглядел комнату. Пустой буфет с оторванными дверцами, где виднелись чашки и чайник, не мог служить для хранения документов. Была еще вешалка с одеждой. Из-под кровати виднелся угол сундука.

— А может быть, позвать дядю Поля? — предложила девушка.

— Позови, — прошептал ее отец.

— А скоро это будет? — спросил Дрэйк.

— Ну, минут десять. — И девушка быстро вышла.

— Я не могу ждать, — решительно заявил Дрэйк. — Где материалы? — Он самовольно открыл ящик стола, заглянул в буфет.

— Надо помочь ребятам, старик совсем плох, — громко сказал Бен Ред.

Они быстро перерыли все. Когда Дрэйк взялся за подушку, рабочий ожил и схватил его за руку.

— Здесь, — сказал Дрэйк и, стукнув рукояткой пистолета рабочего по руке, вынул из-под подушки толстую папку.

Рабочий хватался за нее обеими руками.

— Я не отдам! — крикнул Бен Ред и обеими руками вырвал ее из рук рабочего и прижал к груди.

— Руки вверх! — крикнул Дрэйк и, прижав дуло пистолета к груди Бена Реда, выстрелил.

Бен Ред охнул, глаза его изумленно раскрылись, и он рухнул на пол. Дрэйк левой рукой подхватил папку, а правой изо всех сил ударил пистолетом по голове рабочего. Тот опрокинулся на кровать.

Дрэйк выпустил пистолет и сделал рукой движение. Пистолет, висевший на резине, спрятался в рукаве. Дрэйк поправил галстук, шляпу и спокойно вышел из дома. Он подошел к машине и сел за руль.

— Садись — покатаю! — сказал он сыну рабочего.

Мальчик сел рядом. Дрэйк сразу включил третью скорость, и машина помчалась, разбрызгивая грязь.

— Разобьете машину, — сказал мальчик, стукнувшись лбом о переднее стекло, и попросил выпустить его.

Но Дрэйк не сбавил скорости. Он выпустил мальчика только через десять минут. Еще через пятнадцать минут он остановил машину и вошел в подземку. Он вылез на другом конце города, зашел в закусочную и выпил стакан за стаканом бутылку портвейна, затем взял такси и, сменив по пути три машины, приехал в страховое агентство «Стромфильд».

Шеф сыскного агентства Барнс, просматривая вечерние газеты, наткнулся на сообщение о смерти своего агента Бена Реда. Барнс послал сыщиков узнать, в чем дело, и те донесли ему, что Бен Ред ранен, но жив и сообщение о его смерти исходит от него самого.

— Скажите ему, — рассердился Барнс, — что если он выболтает наши секреты, мы сделаем его трупом по-настоящему! А если ему надо скрыться от своих врагов, то ему предоставляется прекрасная возможность скрыться в Индонезии. Мы подсунем его в экипаж, везущий контрабандой медикаменты повстанцам.

Ихара был удивлен лающими звуками, доносившимися из комнаты. Оказалось, что это был радостный смех Дрэйка. Ихара попробовал узнать причину, но мог только установить, что тот в это время читал отдел происшествий в вечерней газете.

5

Утром Луи Дрэйк еще сидел на том же тридцать восьмом этаже, в той же квартире, перед тем же большим письменным столом, в клубах табачного дыма. На столе стояла очередная пустая бутылка из-под портвейна. Пепельница была наполнена окурками сигар. Перед ним лежала папка с газетными вырезками, а рядом — целые кипы этих вырезок, перевязанные шнуром.

Дрэйк лениво перелистывал вырезки. Перед ним мелькали различные заголовки газет. На фотографиях он видел квадраты фабричных дворов, наполненных толпами рабочих, рабочих возле станков на заводах, издольщиков на хлопковых плантациях возле Миссисипи, и везде на первом плане красовался невысокий, очень плотный мужчина с благородным, открытым лицом. Если фото изображало его говорящим речь перед народом, то руки его были вытянуты вперед. Так на дешевых литографиях изображали пророков, благословляющих народ.

Все его выступления начинались со слов «братья мои по классу», «братья рабочие». Заголовки в начале страниц, над портретами и под портретами на многих языках, всеми шрифтами и величинами букв гласили: «Неподкупный Рушпет — профсоюзный деятель», «Вождь рабочих — противник Конгресса производственных профсоюзов», «Наш Пат не даст рабочих в обиду», «Всякий, кто хочет иметь обеспеченный заработок и мир в промышленности, пусть голосует за Пата», «Пат Рушпет подписывает договор с заводчиком об урегулировании конфликта», «Не верьте клевете коммунистов на великого Пата Рушпета», «Честнейший человек эпохи», «Пат выступает на митинге перед двадцатью пятью тысячами забастовщиков», «Рабочие лидеры преподносят Пату автомобиль за бескорыстную десятилетнюю работу», «Великодушный Пат навещает семью рабочего, погибшего от несчастного случая. Этот рабочий выступал против Пата», «Пат вручает деньги голодающей семье».

Дрэйк зевнул, захлопнул папку с материалами, полученную из ФБР, и сказал вбежавшему Ихаре:

— Возвратите этот хлам в ФБР. Они воображают, что все знают, а зря.

— А ваша папка?

— В ней настоящий материал, он пригодится. — И Дрэйк бросил веселый взгляд на папку, содержимое которой он заучил на память.

Дрэйк снял телефонную трубку и вызвал Рушпета:

— Мне нужно поговорить с вами, великий Пат Рушпет. Назначьте час свидания в ближайшие двадцать четыре часа.

— Кто вы и по какому делу? — раздался в трубке зычный голос привычного оратора.

Узнав, что с ним хотят говорить по личному делу, Пат Рушпет долго расспрашивал Дрэйка, стараясь выведать, чего от него хотят, и, не добившись толку, отказал.

— Какой же вы общественник, — издевался Дрэйк, — если к вам труднее попасть на прием, чем к папе римскому! Чего вы боитесь?

— Моя популярность среди рабочих, — сказал Пат Рушпет, — делает меня ненавистным для некоторых. Я знаю многих, кто хотел бы от меня избавиться. Я возглавляю борьбу масс. Я не какой-нибудь красный. Понятно?

— А насчет того, чтобы урегулировать ваш должок Черному Бру? — сказал Дрэйк.

— Бру? — закричал голос в трубке. — Бру? Да ведь Бру давно похоронен!

— Но у него есть наследники.

— Не знаю никаких наследников…

— Зато они вас знают… и хорошо… Значит, война? — спросил Дрэйк.

Последовало длительное молчание.

— Приходите в семь вечера ко мне домой, — ответил недовольный голос.

6

В назначенный час Дрэйк был у Пата Рушпета.

Красивое, дородное лицо, большой лоб, широко открытые, большие серые глаза и все черты Пата Рушпета выражали благородство и честность. Он стоял перед Дрэйком, большой, широкоплечий, энергично жестикулируя руками, и говорил так, как будто говорил перед широкой аудиторией. Он не соглашался платить гангстерам и в заключение сказал:

— И вот гангстеры приходят ко мне, они требуют деньги — с меня, профсоюзного деятеля, деньги! Но что я имею? Небольшое жалованье! Что такое жалованье? Тысячи несчастных бедняков-рабочих собирают свои гроши, отрывая от полуголодных детей, дают мне через профсоюзную кассу и говорят: «Пат Рушпет, ты один из чисто американских профсоюзных боссов, ты лучше тех, кто организует стачки, ты умеешь ладить с заводчиками! Возьми часть того, что мы заработали потом и кровью, возьми, наш вождь, наши взносы, удели часть себе за свою адскую работу и сделай нас людьми. Добейся у хищников-капиталистов хотя бы нормальных условий труда и оплаты». И я борюсь за них, за рабочих, не жалея жизни. Не гроши бедняков, а их страдания воодушевляют меня на борьбу. Я хочу, чтобы американцы были первыми.

Услышав смешок Дрэйка, Рушпет на минуту опешил, но потом закричал:

— А вы, вы, гангстеры, хотите урвать у меня, у моих детей то, что рабочие дали мне! Вы…

— Довольно! — зло сказал Дрэйк, — Я не за тем пришел, чтобы слушать ваши басни! — Он встал так стремительно, что стул опрокинулся. — Я не мальчик, каким вы меня считаете! Сколько вы получаете жалованья за профработу? Сколько вы платили Черному Бру?

Рушпет замялся.

— Я подскажу вам: Черному Бру вы платили десять тысяч. А за последние шесть лет не платили ничего. Так? Ну?

Рушпет молчал.

— А откуда вы их брали, десять тысяч, для Бру, если зарабатывали десять тысяч в год?

— Я работал. Я дополнительно зарабатывал статьями, докладами. Я платил эти деньги Бру, но я и моя семья голодали… Да, мистер, голодали!..

— Вы не станете отрицать, что в это же время вы себе купили дорогой автомобиль?

— Мне его подарили.

— А дача в Палм-Бич?

Рушпет испуганно посмотрел на Дрэйка.

— Она не моя, — тихо сказал он.

— Вы хотите сказать, что так как профсоюзному деятелю неудобно покупать роскошный автомобиль — как бы чего не подумали рабочие, — то он просит друзей разыграть фарс подарка. А дачу в Палм-Бич покупает за свои деньги на имя отца жены и заставляет его подарить жене. Итак, сколько вы заработали за эти два года?

— Ну, тысяч… За два года?.. Тысяч… тридцать.

— Вы врете, великий Пат Рушпет… Можете своей благообразной личностью и болтовней обманывать доверчивых рабочих, но меня не проведете, я вас знаю. Уплатите нам сейчас же шестьдесят тысяч долларов и в дальнейшем каждое первое декабря вносите по десяти.

— Убейте, у меня нет таких денег!

— А если я вам докажу, что вы заработали больше тридцати тысяч долларов за два года, вы заплатите? О, неподкупный Пат Рушпет!

Дрэйк встал и заходил по комнате, чувствуя себя Наполеоном. Он заучил факты, собранные рабочими, и будет цитировать их на память, но есть еще и фото…

— Но я бедняк, бедняк! — твердил Рушпет.

— Сколько вы получили за срыв стачки на заводах Ридерса? — спросил Дрэйк.

— Я? Клевета! Я боролся!

— Да, вы чисто работаете под «папашу» рабочих. — Дрэйк вдруг разозлился и сердито закричал: — Только благодаря махинациям ты, Пат, ловко сумел продавать рабочих оптом и в розницу и нажил на этом бизнесе пятьдесят тысяч! Брось разыгрывать передо мной наивного! Не на того напал. Сам такой, и меня не проведешь. Где у тебя счетная машинка? Крути пятьдесят тысяч!

— Но это ложь!

— Я ведь не засчитываю те тысячи, которые ты получил за предательство в профсоюзе «индустриальных рабочих мира» много лет назад.

— Что вы болтаете! — испуганно воскликнул Рушпет.

— Ты сговорился с заводчиками и убил полисмена. Это дало властям случай разогнать забастовку. На суде ты свалил это убийство на рабочего. Чистая работа!

— Чего вы от меня хотите?

— Клади на счетной машинке пятьдесят тысяч. Вот… — и Дрэйк вынул из портфеля и бросил на стол пакет, — вот фотография твоей расписки в получении пятидесяти тысяч.

— Подделка! — закричал Пат Рушпет, держа в дрожащей руке фотографию.

— А вот фотодокумент. — И Дрэйк бросил на стол фото. — Ты получаешь деньги от Ридерса.

Рушпет вне себя схватил фотографию.

— Ничего не понимаю, — сказал он, — ничего!

— За поставку штрейкбрехеров во время забастовки на военных заводах и фабриках Армстронга ты получил по двадцать долларов с головы — сто тысяч долларов.

— Неправда…

— Сбрасываю двадцать тысяч твоим приспешникам. Щелкай восемьдесят тысяч.

— Но это много, — упавшим голосом сказал Рушпет и отложил на счетной машинке восемьдесят тысяч.

— За выдачу пяти рабочих — вожаков коммунистов — на заводе Шнеера, шестнадцати коммунистов на заводе Бимас, тридцати у Чаверса и за проданные фабрикантам забастовки рабочих, составление черных списков рабочих, для которых закрыт вход на все фабрики и заводы, за фальшивый материал для суда над коммунистами…

— Тсс… — прошептал Рушпет. Бледный и дрожащий, он подошел к дверям и прислушался, затем запахнул гардины на окнах. Челюсть у него тряслась, и он удерживал подбородок рукой, делая вид, что трет его по привычке. — Сколько? — сердито крикнул он.

— Всего за два года ты выдал семьсот шестьдесят двух рабочих-вожаков… За твою агитационную деятельность в пользу Атлантического пакта и новой войны…

— Сколько денег, сколько денег? — нетерпеливо закричал Рушпет.

— С головы по тысяче долларов, а всего…

— Нет, нет, нет! Сколько вам, черт возьми, надо? Вам?

— Я сказал: шестьдесят тысяч.

— У меня нет таких денег, — тихо сказал Рушпет и грузно сел в кресло.

— Я тебе напомню. Твоя вторая жена из Кубы, которая сейчас живет во Флориде и о которой твоя первая жена не знает, — а если узнает, то тебе не видеть больше дачи в Палм-Бич и фермы в Оклахоме, — так вот, пусть эта вторая жена выпишет мне чек на тридцать тысяч долларов из твоих пятидесяти, которые у нее хранятся. И, кроме того, ты дашь мне акции сталелитейных заводов, газоэлектрической компании и нефти на тридцать тысяч. Агентство Пинкертона все знает.

Рушпет сидел с открытым ртом и шумно дышал.

— Ведь акции повышаются, — сказал он, — это нечестно. Я заплачу вам через месяц.

— Ты сейчас же позвонишь маклеру и прикажешь прислать акции сталелитейных заводов.

Рушпет вскочил, сорвал воротничок и забегал по кабинету:

— Откуда все известно, откуда? Шестьдесят тысяч! С ума можно сойти! А если я не дам? Убьете? черта с два! Меня ценят. У меня личная охрана, связи! Вы не выйдете отсюда живым!

— А зачем нам тебя убивать? Ты же знаешь, как газеты падки до скандальчиков. Ради сенсации газеты даже сенаторов не жалеют, а на твоем деле газеты сделают большой бизнес. А уж если это разоблачение коснется твоих коллег и покровителей, они же сами расправятся с тобой. Да еще как! Ну что, по рукам?

Рушпет побагровел. Было слышно его хриплое, частое дыхание.

— А если я заплачу?

— Продолжай свой бизнес, но плати аккуратно взносы.

Через час Дрэйк увозил чек на тридцать тысяч долларов и акции на тридцать тысяч. Босс Биль мог быть доволен своим экономическим экспертом.

Но через день взбешенный босс вызвал его к себе.

— Будь он проклят, этот Пат Рушпет! — сердито кричал босс. — Верни все обратно! Я получил нахлобучку. Этого Рушпета выдвигают в сенат, и он кандидат в члены Верховного суда. Мне сказали, что Рушпет будет сенатором и министром. Мне приказали не трогать профсоюзных боссов, поддерживающих фабрикантов. Эти профсоюзники спасают Америку от революций и забастовок и поворачивают мозги рабочих Америки, Европы и Азии в нужную нам сторону. Сегодня рабочий, а завтра этот рабочий — солдат. Вот Рушпет и старается сделать будущих солдат послушными.

— Да, язык у этого Рушпета ловко подвешен, — согласился Дрэйк, вспоминая разговор с Рушпетом.

— А сейчас этого Рушпета посылают вместе с другими командовать профсоюзными боссами в Англии, Франции и других маршаллизованных странах. Верни все деньги и акции Пату Рушпету. Он — один из больших профсоюзных гангстеров.

Так Пат Рушпет получил обратно свои деньги и акции. Все же почти пятую часть их, припугнув Рушпета, оставил себе Дрэйк, скрыв это от босса. Рушпет поспорил, но в конце концов согласился, взяв с Дрэйка обещание тайно «убирать» неугодных Рушпету конкурентов.

— А тот… рабочий, убивший полисмена, жив? — шепотом спросил Рушпет.

— Узнаю, — обещал Дрэйк. — А за переделку твоих врагов в трупы, продолжал он, — я буду брать от одной до пяти тысяч с головы, но ты должен писать в газетах о том, что это делают коммунисты или негры.

7

Через несколько дней после посещения Рушпета Луи Дрэйк занялся изучением досье: К.М. Гроверпут — «Говядина, свинина, баранина, мясные консервы»; Л.О. Кент — «Молоко — масло — сыр»; Д.Р. Грю — «Зерно — хлеб»; Фишер — «Птица — яйца».

Дрейк плохо разбирался в вопросах сельскохозяйственного производства и экономики, но понял одно: все они были, по-видимому, в весьма стесненном финансовом положении.

Так, Гроверпут продал свою знаменитую яхту. Кент расстался с дачей во Флориде и продал имевшиеся у него акции в самый неподходящий для этого момент. Д.Р. Грю продал десять своих больших пароходов. Его дочь не поехала, как собиралась, в Париж, и ее свадьба расстроилась.

Один только Фишер («Птица — яйца») вместо обычного миллиона заработал за три года более четырех миллионов долларов и не платил гангстерам ни копейки. Решив, что это самое легкое дело, Луи Дрэйк без предупреждения поехал в контору «Птица — яйца». Он потребовал свидания с главой конторы, не объясняя причины, и был после получасового ожидания принят.

— Вы Фишер, глава конторы? — резко спросил Дрэйк, без приглашения опускаясь в кресло. Он был взбешен продолжительным ожиданием.

— Нет, я не Фишер, я Фритпор Тронсон. Но я глава фирмы. Что вам угодно?

— А где Фишер?

— О, Фишер, — ответил Тронсон, поднимая указательный палец вверх, Фишер теперь лобби! Он помогает делать законы в конгрессе.

— Вот как? — удивленно протянул Дрейк, не зная, что сказать.

— Да, так, — отозвался Тронсон. — Я вас не задерживаю.

Дрэйк заложил ногу за ногу и сказал:

— Прекрасно! В таком случае, вы, как и Фишер в прошлом, будете платить нам в год тридцать тысяч долларов за охрану ваших предприятий от посягательства воров.

— Кому — вам?

— Организации босса Биля.

— Никогда, ни одного цента. Это вымогательство и шантаж! Если вы будете настаивать, я позвоню в полицию. С какой стати?

— Вы, по-видимому, недавно в Америке? — спросил Дрэйк.

— С 1945 года, но я платить не буду. Правительство предоставило мне гражданство. Вы меня не заставите.

— Я надеюсь, что через несколько дней вы передумаете, — сказал подчеркнуто вежливо Дрэйк и вышел.

— Никогда! — крикнул ему вслед возмущенный норвежец. — Никогда!

В тот же день, около двух часов дня, закрытая машина остановилась против центрального магазина «Птица — яйца». Из окон машины высунулись дула пулеметов и начали стрелять по магазину. Зазвенели стекла, посыпалась штукатурка, из корзин потекли разбитые яйца. Перепуганные покупатели лежали на полу. Сделав свое грязное дело, гангстеры умчались. То же самое, почти одновременно, произошло во всех семнадцати магазинах «Птица — яйца».

В том, что случилось, не было ничего необычного. Все американские гангстеры-рэкетиры действовали именно таким образом. Если им не удавалось путем шантажа и вымогательства заставить платить дань, они применяли грабеж и насилие до тех пор, пока потерпевший не начинал регулярно платить деньги.

В одних случаях гангстеры-рэкетиры заходили в магазин, грабили и уничтожали товар, действуя палками и молотками. В других случаях стреляли, иногда взрывали, но результат был один — материальный ущерб владельцам магазинов, прачечных или баров. Но во всех случаях рэкетиры избегали одного — убивать посетителей, так как это было чревато местью со стороны родственников пострадавших. Впрочем, случалось и это.

Страницы газет пестрели сообщениями о налетах гангстеров-рэкетиров. Целые улицы, кварталы и даже города платили дань гангстерам-рэкетирам за то, чтобы их не трогали. Полиция была подкуплена и не вмешивалась.

Фритпор Тронсон был вне себя. Он сам звонил в полицию и требовал розыска виновных, чтобы взыскать убытки. Полиция виновных не обнаружила.

За ночь магазины были приведены в прежний вид. На другой же день стрельба повторилась. Человеческих жертв не было, но убытки возросли. Опять магазины были отремонтированы, а через день повторилось то же самое. На третий раз стреляли ночью и в склады были брошены бомбы, в том числе зажигательные. Убытки были огромные. Фритпор Тронсон был взбешен и организовал охрану. Но через два дня стрельба повторилась. Охрана исчезла. В тот же день товарный поезд с яйцами и мороженой птицей свалился под откос. Вагоны сгорели. Фритпор Тронсон поехал в полицию. Он возмущался, нервничал и негодовал. Краснолицый, упитанный джентльмен снисходительно выслушал его и в ответ на сетования об убытках похлопал по плечу и посоветовал застраховать магазины.

— Не страхуют, я уже пробовал! Ни одно общество не страхует! — кричал Тронсон.

— А вы обратитесь в страховое агентство «Стромфильд», — посоветовал джентльмен и дал адрес.

Фритпор Тронсон поехал и поднялся на двадцать первый этаж. Он пожелал видеть главу страхового агентства и был приведен к главному бухгалтеру. К немалому удивлению торговца, агентство «Стромфильд» бралось застраховать его магазины от нападения. Для уточнения суммы главный бухгалтер распорядился вызвать экономического эксперта.

Вошел невысокий смуглый мужчина с сигарою в толстых губах и наглым взглядом карих глаз навыкате. Он насмешливо посмотрел в лицо Тронсону и назвал, не задумываясь, сумму в тридцать тысяч долларов.

Тронсон ничего не ответил. Он сидел с отвалившейся челюстью и не сводил глаз с экономического эксперта.

Тронсон готов был поклясться, что это тот самый человек, который был у него в конторе.

Тронсон внес часть денег, и обстрел его магазинов прекратился.

Спустя день босс вызвал Луи Дрэйка:

— Вот что, молодчик: ты пересолил. Какого черта ты связался с железной дорогой! Наше дело — город. А теперь железнодорожная компания требует от нас сорок три тысячи за разбитые вагоны. Они очень сильны, не нам ссориться с железнодорожным королем. Надо платить, или нам нагадят.

— Откажитесь, босс, — посоветовал Дрэйк. — Кто знает, что это именно мы?

— Ты что, в самом деле воображаешь, что мы на Луне? Все, что мы делаем, или почти все, кое-где знают. Монета затыкает глаза и уши, но не всегда. Здесь ты дал осечку. Вся Америка поделена между организациями (так босс называл банды гангстеров) на шесть районов.

8

Самая модная и самая дорогая модель, последняя марка автомобиля фирмы «Кадилак» привлекала взоры прохожих своим необыкновенным золотым цветом. В машине, небрежно развалившись, сидел Дрэйк. Он презрительно смотрел на толпу и не видел в ней людей — они были для него только источником наживы.

В страховом агентстве «Стромфильд» Дрэйк снисходительно кивнул Ихаре и подал два пальца бухгалтеру Тому. Том насмешливо улыбнулся и сделал что-то вроде реверанса, чем привел Дрэйка в бешенство.

Дрэйк позвонил Гроверпуту («Мясо — консервы») в контору.

— Алло! — отозвался хриплый баритон.

— Мистер Гроверпут?

— Он! А кому я нужен?

— Это говорят из организации, от босса Биля. За вами должок.

— Вы тысяча первый, кто напоминает мне о долгах! Всем я должен, но денег у меня нет.

Голос звучал искренне и убедительно.

— Может быть, я смогу вам помочь восстановить дела? — спросил Дрэйк.

— Вы? — удивился Гроверпут. — Вот уж не ожидал от вашего страхового агентства такого предложения! Спасибо, но вряд ли… Это мог бы сделать только банк Мак-Манти. Это он нас режет, вернее — наших товаропроизводителей, фермеров. Вы читали в газетах, что каждый день две тысячи ферм продают с молотка?

— Читал.

— Так это продают нас. Продают нашу базу.

— Кто же их продает и почему?

— Кто? Конечно, Пирсон, правая рука Мак-Манти.

Дрэйк бросил трубку и вызвал Юного Боба. Юный Боб был самым способный из гангстеров по части стрельбы, управления машиной и успешного выполнения любых поручений. Это был коренастый мужчина ниже среднего роста, с приплюснутым носом и изуродованными ушами. Первое знакомство с бандитом создавало впечатление о нем, как о вялом малом, тяжелом на подъем. Но это только так казалось. Возможно, что именно это впечатление способствовало его успеху, потому что противники не ожидали от него ни той сообразительности, ни точности и стремительности в действиях, которые прославили его среди остальных гангстеров. Юный Боб умел молчать и не болтал о своих похождениях. Единственно, о чем он позволял себе говорить, это о годах ранней юности. «Когда я был юн…» — начинал он каждый свой рассказ. За эту привычку его прозвали «Юный Боб», хотя теперь ему было около сорока лет.

— Вот что, Юный Боб: подбери полдюжины молодчиков, чтобы поехать в штат Миннесота для ликвидации шайки Пирсона, — распорядился Дрэйк. — Они там скупают фермы.

Потом, вызвав Ихару, он приказал ему срочно привезти из конторы Пинкертона весь материал о Пирсоне.

— О Сэме Пирсоне? — нерешительно переспросил Ихара.

— Ну да, о Пирсоне, лобби Мак-Манти.

— Может быть, сначала поговорить об этом с боссом?

— Я сам себе босс! Живо!

Дрэйк открыл стол, достал бутылку портвейна, бокал и апельсин. Смакуя вино, он придвинул к себе газету. С газетной страницы на него смотрело угловатое старческое, морщинистое лицо с маленькими злыми глазками, большим ртом и торчащими ушами. Светлый пух покрывал его череп возле ушей и на затылке. Текст под фотографией гласил: «Лицо Мак-Манти, типичное лицо финансового вождя. Жесткое, но не без мягкости; широкое, но в то же время несколько продолговатое; податливое, но не без твердости. Рот его властный, но в то же время нежный; в самом строении его уже заключается нечто такое, что говорит о быстром и пылком уме прирожденного вождя».

Ихара привез Дрэйку ответ Пинкертона на запрос о Пирсоне. Это была до странности краткая записка:

«Сэмюэлю Пирсону 52 года. Женат. По образованию юрист и финансист. Участник финансовой группы Мак-Манти и Моргана. Представляет их интересы во всех законодательных собраниях. Связан с группой Вандербильда, группой Дюпона и группой Рокфеллера. Вице-президент «Адвокатского треста», вице-президент Национальной ассоциации промышленников. Игрок. Почетный член многих академий и обществ. Крупный филантроп. Заслужил большую признательность деловых кругов яростной борьбой с коммунистами».

Дрэйк внимательно прочитал это более чем краткое послание и рассердился, решив, что его «разыгрывают».

Дрэйк позвонил Пинкертону.

— Материал о канцлере империи, то есть Пирсоне, вы запрашивали без согласия босса? — спросил Пинкертон. — Я так и думал. Нет, больше вы ничего не получите. Спросите босса, он объяснит вам.

Дрэйк разозлился и пригрозил Пинкертону. Всегда услужливый, Пинкертон проявил непонятное упрямство.

Дрэйк позвонил боссу. Том ответил, что босс «закатился» — пьет и на деловые разговоры неспособен.

Дрэйк поспешил послать на самолете десять гангстеров под командой Юного Боба, поручив им сорвать распродажу ферм и «пугнуть» тех, кто этим занимается. Он торопился провести эту операцию до начала больших стычек с боссом соседнего района Кривым Флином, который в последнее время стал нападать на район босса Биля.

Все же «закатившийся» босс позвонил Дрэйку на рассвете следующего дня. Его разговор не отличался вежливостью. Если отбросить все ругательства, которые следовали за каждым деловым словом, то из воплей босса явствовало, что Дрэйк совершил непростительную ошибку, послав Юного Боба против людей Пирсона, скупающих фермы, что Сэм Пирсон взбешен. А если Дрэйку не хочется сидеть без дела, то пусть лучше поскорее ликвидирует Кривого Флина и подчинит всех его гангстеров, которые останутся в живых после операции.

— Ладно, я отзову людей Юного Боба, — обещал Дрэйк.

Босс захохотал в трубку:

— Я их уже вывез оттуда на самолете!

Глава V

КАНЦЛЕР ИМПЕРИИ

1

Это были вечно сумрачные ущелья. Огни электрореклам, вспыхивавшие даже днем, не могли заменить солнечных лучей. Узкие расщелины между бетонными хребтами небоскребов назывались улицами большого города. Там, как туман над болотом, всегда висела синеватая дымка бензинового перегара, извергаемого вереницами автомашин. В этой ядовитой дымке двигались бесконечные потоки людей. Они бурлили у перекрестков, переливались за края тротуаров, клокотали водоворотами возле банков, контор, магазинов, исчезали в омутах баров и ресторанов, растекались в скверах.

Тем разительнее были неподвижные фигуры пикетчиков-забастовщиков. С плакатами на груди и на спине, они стояли, как маяки, о которые разбивались людские волны.

Гудели автомобили. Грохотала надземная железная дорога. Рокотала толпа. Неистово кричали продавцы газет. Еще неистовее орали радиорекламы, восхвалявшие многочисленные средства от бессонницы и хронической головной боли — постоянных спутников жизни в этом большом американском городе.

И этот шум, усиливаясь к вечеру, не умолкал ни днем, ни ночью. Он утомлял и возбуждал горожан, убыстряя и без того бешеный ритм жизни.

В одной из пещер бетонной горы — деловом кабинете на втором этаже небоскреба — на мягком диване лежал мистер Сэмюэль Пирсон. В любых условиях мистер Пирсон старательно выполнял предписания врачей о пятиминутном «ослаблении мышц» после усиленного расхода энергии.

Мистер Пирсон был длинный, худой, немолодой мужчина с узким лицом. Его бесцветные глаза, в которых зрачки казались черными полированными шариками, двигавшимися в пустоте, были обращены на потолок. Чисто выбритое лицо с выдающимся вперед подбородком, прямым носом и очень густыми бровями было искажено брезгливой гримасой. Эта маска сарказма, застывшая на лице Пирсона после кровоизлияния в мозг, доставила много хлопот врачам-массажистам. Несмотря на старания врачей, у мистера Пирсона остались приподнятая левая бровь и опущенный левый угол рта.

Пирсон нервничал. Только что закончилось совещание по экономическим вопросам.

Пирсону предстояло выработать, пользуясь своим «секретом предвидения», дальнейшую стратегию и тактику экономической войны.

В чем же заключался секрет предвидения Сэма Пирсона? Ведь не только он один имел экономическое и юридическое образование и хорошо оборудованный кабинет. Кабинеты других дельцов тоже были оборудованы аппаратами «тиккер», «кербчейндж», показывавшими на небольших экранах или на лентах движение курса ценных бумаг на обеих биржах — официальной и черной.

Все имели телеграфные настольные аппараты, информировавшие членов ассоциации промышленников о самых последних новостях. Но все мнения сходились на том, что Пирсон имел такие секретные сведения о действительном положении дел, каких не имели другие. А знать больше всех — значило видеть слабые места в положении других и пользоваться этим для умножения своих капиталов.

С тех пор как банки стали не только ссужать деньгами фабрикантов и заводчиков, но сами благодаря акциям стали совладельцами, а потом и хозяевами множества фабрик, заводов, земель и недр и начали не только финансировать торговлю, но и захватывать рынки сбыта, устанавливать монопольные цены, надо было точно знать истинное положение дел. Экономический и бытовой шпионаж существовал давно. С тех пор как банки стали командовать торговыми фирмами и через них выдавать кредит десяткам миллионов людей, банкиры-монополисты, как огромный спрут, захватили все области жизни в свои руки и хотели знать не только где и как работают их должники, но и все об их экономической и политической благонадежности, чтобы влиять на поведение должников в желательном для себя направлении.

Множество различных контор и агентств с многочисленными вывесками, за известную плату, поставляли «совершенно секретные сведения и советы», в частности о том, какие акции будут подниматься или падать в цене, в какие акции выгоднее всего вложить деньги. Но это были сведения для десяти миллионов «телят», играющих на бирже в надежде разбогатеть.

Если стодолларовая акция приносила доход, в два раза превышающий обычный, она оценивалась не как стодолларовая, а как двухсотдолларовая, и даже небольшое снижение дохода акций, вызванное уменьшением производства, плохим сбытом и другими причинами, сразу же вызывало резкие колебания этих дутых ценностей, разоряя одних и принося доход другим.

У Пирсона тоже были такие же агентства и конторы с «достоверными сведениями» для простаков.

Финансовые заправилы пользовались более надежными секретными сведениями, для чего имели свои собственные организации экономической разведки и сыскные конторы типа детективных агентств: Пинкертона, Ресселя и других.

Надо было знать все не только о своей стране, но и о других странах и, в частности, о странах, находившихся в экономической зависимости и экономическом подчинении.

В отличие от многих своих коллег-финансистов, мистер Пирсон изучал не только коммерческие сводки, но еще более старательно изучал советские экономические прогнозы. Ярый враг всего советского, Пирсон публично поносил их. Но всякий раз, когда предвиделся большой бизнес, он втайне проявлял усиленный интерес именно к советским оценкам, так как был твердо убежден, что только они дают подлинную, истинно объективную картину мирового экономического положения.

В этом Сэм Пирсон убедился давно. Начало его преуспевания относилось ко времени мирового кризиса 1929–1933 годов, который буржуазные экономисты объявили только «временным затруднением».

Только советские экономисты сразу же вскрыли истинные причины, характер и размеры начинавшегося мирового кризиса. Пирсон узнал советские прогнозы и, ловко применяя «американские методы», нажил огромное состояние. Этот свой «секрет предвидения» Пирсон держал в тайне от всех.

Сегодня, ознакомившись с последними показателями изменений в мировой экономике и советскими экономическими планами и прогнозами, он понял, что экономическая война, которую они вели против СССР, стран народной демократии и Китая, потерпела неудачу. Мировой рынок для вывоза американских товаров и капиталов сократился чуть ли не вдвое. Экономика врага не только не была ввергнута в хаотическое состояние, но даже окрепла.

Советские прогнозы правильно определяли значение чрезвычайных военных ассигнований в Соединенных Штатах. От кризисной паники, которая способствовала бы краху всей капиталистической системы, их спасали именно эти военные ассигнования.

Только безмозглые дураки из Говардского конъюнктурного института могли подсовывать ему свои прогнозы, основанные на отрицании кризисного состояния. Но ведь он, Пирсон, не толпа, которую надо обманывать с целью убедить в незыблемости капиталистического строя…

Применяющиеся методы и способы экономической войны не давали желаемых результатов. Экономическое положение грозит неприятными последствиями. Что-то надо предпринять, но что?

Обуреваемый мыслями, Пирсон вспомнил о своем обязательном пятиминутном отдыхе и постарался заставить себя не думать. Но это плохо удавалось, и он прибег к испытанному приему: зажмурил глаза и мысленно начал считать: один, два, три, четыре…

Из рупора, скрытого в столе, раздался негромкий голос секретарши. Она объявила, что старший советник Рокфеллера хочет говорить по телефону из Венесуэлы. Пирсон с досадой повернулся на диване. В минуты отдыха он разрешал тревожить себя только по делам особо важным.

— Алло! — крикнул он раздраженно.

Из того же рупора раздался знакомый глуховатый голос. Советник Рокфеллера говорил очень кратко, имея в виду, что Пирсон в курсе всех дел и понимает его с полуслова. Его первые слова «дело лопнуло» означали, что президент Венесуэлы, несмотря на нажим из Вашингтона, не сумел преодолеть сопротивление народа и предоставить Рокфеллеру монополию на добычу и переработку нефти, то есть не дал захватить недра страны. Похоронным голосом советник продолжал:

— Не справились с красными. На наших заводах беспорядки…

Это значило, что заводы заняты рабочими организациями, которые требуют национализации нефтяных предприятий.

— Полагаю, что пора пустить план «Кондор»? — вопросительно заметил советник.

Под этим шифром у них значился план дворцового переворота в Венесуэле. Операция эта состояла в том, чтобы нынешнее правительство заменить другим, состоящим из более расторопных, понятливых агентов Особого совещательного комитета Национальной ассоциации промышленников.

Пирсон нахмурился. Не то чтобы его страшила перспектива кровавых событий в Венесуэле: убийства и диверсии составляли обычный метод его действий. Пирсон размышлял о том, как бы половчее это сделать, чтобы не повторилась эта глупая история с Маршаллом! Весной 1948 года генерал Маршалл прибыл в Боготу, где тогда происходила 9-я панамериканская конференция. Маршалл привез с собой — и это была истинная цель его миссии план Национальной ассоциации промышленников, который под видом борьбы с коммунизмом предоставлял США полную возможность вмешательства во внутренние дела латиноамериканских стран. Увы! Старый неудачник Маршалл, не сумевший с помощью Чан Кай-ши подчинить Китай Соединенным Штатам, сплоховал и тут. Население Колумбии восстало против его плана, сожгло здание конгресса, где происходила конференция, а заодно и все правительственные здания. Все делегаты латиноамериканских стран покидали горящее здание со своими флагами — делегация США даже не осмелилась поднять свой флаг. Пирсон и сейчас не мог удержаться от крепкого словечка, вспомнив об этой неудаче. Правда, теперь можно объявить, что в Южной Америке начался коммунистический террор, и под этим флагом организовать негласную интервенцию для разгрома народного движения и превращения Венесуэлы в колонию Рокфеллера. Но все же нужен какой-то благовидный предлог. Кроме того, просьба о помощи давала возможность кое-что выжать из Рокфеллера. Пирсон сказал:

— Я до сих пор не получил от вашего шефа окончательного согласия уступить мне акции «Юниливерс» и прочих трестов пищевой индустрии.

Советник негромко помянул черта и обещал выполнить желание Пирсона.

— Очень хорошо! — отозвался Пирсон. — Пусть это оформят сегодня же…

Советник обещал нажать все пружины.

— Пришлите-ка мне этого лентяя Бомкинса, — сказал Пирсон.

Бомкинс, один из наиболее пронырливых агентов Пирсона, был постоянным представителем Рокфеллера в Венесуэле.

— Бомкинс убит, — мрачно сказал советник.

— Убит? — обрадованно вскрикнул Пирсон. — Вот и превосходный предлог для американского вмешательства в венесуэльские дела! Поистине этот бедняга Бомкинс не мог выбрать лучшего момента, чтобы убраться на тот свет!

Не теряя времени, Пирсон вызвал по телефону президента Экономического конъюнктурного института и приказал ему в течение пяти дней ввести в действие план «Кондор».

Забегая вперед, скажем, что в конце недели американские газеты сообщили, что в Венесуэле произошла «революция» и что новый президент, отслужив благодарственный молебен, передал «Компании Рокфеллер» монопольную концессию на добычу и обработку нефти…

Пирсон скосил глаза на небольшие экраны аппаратов «Тиккер» и «Кэрб-эсчейндж», стоявшие на столе. Они показывали движение курса ценных бумаг на обеих биржах — официальной и черной.

Акции даже таких «верных» предприятий, как металлургические компании, работающие на войну, падали в цене.

Правая бровь Пирсона начала дергаться. Не дадут отдохнуть и пяти минут! Громко застонав от злости, Пирсон поспешно встал и подошел к письменному столу. На маленьких экранах быстро сменялись цифры.

Слева от деревянного вращающегося кресла, на столике, помещался небольшой телефонный коммутатор. Он позволял обходиться без помощи станции, и, кроме того, можно было, включив все номера, разговаривать сразу со всеми служащими.

Пирсон так спешил, что даже не сел в кресло. Левой рукой он быстро перевел рычажок на коммутаторе, а правой нажал кнопку звонка и нетерпеливо крикнул:

— Тенденция?

Ответ биржевого агента, известного под кличкой «биржевой министр», последовал почти немедленно.

Те поспешность и телеграфная краткость, с какой докладывал «биржевой министр», свидетельствовали о том, что он хорошо был знаком с нравом Пирсона. Советники и клерки знали, что малейшая задержка вызывает ярость босса. Это грозило не только увольнением: каждого уволенного Пирсон рассматривал как носителя тайны, способного продать ее.

— Тенденция: падение. Акции упали на двадцать пунктов, — торопливо говорил «биржевой министр». — Причина: советские разоблачения поджигателей войны и движение сторонников мира во всех странах, а также забастовки в Соединенных Штатах, вызванные коммунистами. Создавшееся положение используют Меллон и Рокфеллер, играющие на понижение.

Пирсон в досаде повернул рычажок, и в кабинете стало тихо.

Опять эти коммунистические разоблачения поджигателей войны и это проклятое движение в защиту мира! Оно гасит все деловое возбуждение, с таким трудом подстегнутое военными приготовлениями.

С забастовками он покончит. Нельзя, чтобы целые отрасли хозяйства бездействовали в течение длительного времени. А если это случится во время войны? Ведь они и так платят кучу денег профсоюзным боссам, чтобы те удерживали рабочих от забастовок. Что же, помимо закона Тафта — Хартли, запрещающего забастовки, придется ввести еще более строгие. Надо отнять все деньги у профсоюзов. Надо уничтожить влияние коммунистов в первую очередь у себя, в Америке. Все беды, все несчастья валить на коммунистов. Надо изолировать коммунистов. Многое для этого сделано, но все еще недостаточно! Надо что-то противопоставить идеям коммунистов, но даже Ван-Вик с его «мозговым», «психологическим» и прочими трестами не может придумать ничего достойного внимания.

Пирсона также тревожила биржевая политика Меллона и Рокфеллера. Он прекрасно знал волчий нрав своих соратников, готовых в любую минуту «проглотить» друг друга. Он и сам был таков. И все же его привела в ярость тайная игра этих двух монополистов на понижение акций. Усиливая падение курса акций, они могли вызвать биржевую панику. Пирсон с ужасом подумал о том, что будет, если кризисная паника все-таки разразится.

Он выдвинул ящик с сигарами. Помня запрещение врачей, он не закурил, а только с наслаждением сжал сигару в зубах, вдыхая острый аромат. Взгляд его скользнул по телеграфной ленте. Она сообщала последние сведения об «английском экспортном наступлении». Значит, английские конкуренты, которым он, Сэм Пирсон, нанес поражение в валютной войне, продолжают бороться… Потом телеграфная лента сообщила о выступлениях сторонников мира в разных концах земного шара. Опять! Пирсон нажал кнопку и отрывисто произнес: «Сторонники мира!»

Раздался голос политического эксперта. Пирсон слушал, хмуря подвижную левую бровь. Эксперт докладывал только факты, без комментариев. Некоторые ученые-атомники, создавшие атомную бомбу своими руками, требовали ее запрещения. Докеры Франции и других стран отказывались разгружать пароходы с оружием и даже сбрасывали его в море. Сторонники мира были среди всех слоев населения. К ним присоединялись служители религиозного культа и академики, министры и солдаты. Сотни миллионов подписей под воззванием о мире, о запрещении атомного оружия, водородной бомбы! Объявление поджигателями войны целого ряда друзей Пирсона! Требование заочного суда над ними. Отказ рабочих производить орудия и пулеметы, бомбы и патроны. Забастовки. Эксперт называл все новые фамилии и факты.

Пирсон понимал сущность движения борьбы за мир, когда группы людей самых различных верований, партий группировок и национальностей выступали против подготовки новой мировой войны. Он знал, что они делали это по собственному почину, в борьбе за свою жизнь и жизнь близких, а не потому, что являлись агентами коммунистов, которые тоже борются за мир, против поджигателей войны. Методы борьбы за мир были самые разнообразные, в зависимости от того, кто ее вел.

Все это хорошо понимал Пирсон. Этим он отличался от многих своих коллег.

Пирсона смешила попытка одной знакомой американской интеллигентки, боящейся войны, просветить его относительно истинного характера движения сторонников мира и тем изменить его отношение к этому движению. Именно потому, что он понимал значение этого движения, он боялся его и ненавидел всех сторонников мира, как людей, покушающихся на его состояние. Война это всегда бизнес. Это доказала война в Корее.

Еще больше он боялся и ненавидел коммунистов, людей очень умных и поэтому для него опасных.

Коммунисты в борьбе за свои идеи, в борьбе за мир не организовывали ни убийств, ни взрывов, ничего такого, что выходило бы за пределы обычных прав граждан на свободу слова и печати. Но именно эта открытая борьба коммунистов за демократические свободы, за национальную независимость наносила огромный ущерб прибылям монополистов, разоблачая их истинные замыслы и методы. В этой борьбе не было ничего незаконного, за что можно было бы преследовать их по суду. Коммунисты разоблачали сущность пирсоновских методов, позволявших получать максимальные прибыли.

Коммунисты не без основания объявили подготовку к войне антинародным делом, и это привлекло к ним симпатии людей. Надо было бы заимствовать у них этот лозунг и использовать его в наших интересах. Но как? Объявить свои действия походом за мир? Или, наоборот, вести пропаганду войны, как единственного средства организовать счастливую жизнь путем уменьшения народонаселения земного шара? Или то, или другое — что и делал до сих пор Комитет двенадцати.

Надо было обязательно что-то противопоставить коммунистам и здесь.

Эксперт продолжал перечислять действия сторонников мира. Пирсон подумал о том, что, помимо сторонников мира, много людей придерживается нейтральной позиции. И таких много. Если нейтралистов трудно натравить на сторонников мира, то надо отпугнуть их от сторонников мира. Оставаться строго нейтральным, то есть не выступать против подготовки к войне, — это значит ослаблять действия сторонников мира. Даже лозунги против несправедливых войн подрывают стойкость солдат. Поэтому надо заставить сторонников мира стать нейтральными.

— Довольно! — прервал его Пирсон. И крикнул: — Каждого, кто борется за мир, называйте агентом Москвы! — Потом он пробормотал: — Америка не может жить без войны, — повторяя свои слова, сказанные в день капитуляции Японии.

Он улегся на диван; снова вскочил, позвонил газетному королю Эдди Полларду и приказал ему еще больше усилить пропаганду войны. «И хоть на время, — угрюмо подумал он, — это удержит акции от падения. А там…»

Кем же, в сущности, был мистер Сэмюэль Пирсон? В молодости он был лобби. Это слово требует пояснения.

В буквальном смысле «лобби» — это фойе, кулуары. В переносном — те дельцы, которые шныряют в кулуарах сената, палаты представителей и правительственных учреждений США, устраивая разнообразные сделки между конгрессменами и высокопоставленными чиновниками, с одной стороны, и промышленными и финансовыми воротилами — с другой. Крупные лобби, действуя по поручению индустриальных и банковских тузов, проводят через конгресс и правительство США законопроекты, налоговые обложения, грандиозные спекулятивные махинации. Мзда в этих случаях возрастает до миллионов долларов. Из деляг этого типа выходят значительные политические фигуры, срастающиеся с правящей верхушкой США.

Давно уже Сэм Пирсон не был лобби. Давно уже он стал миллионером, а затем миллиардером. У него были свои лобби, располагавшие огромными деловыми конторами и разветвленной агентурой. Но прозвище «лобби» осталось за Пирсоном. Это прозвище дал ему его соперник Питер Пью, которого он сам прозвал Два Пи. Официально Пирсон считался компаньоном фирмы Моргана Мак-Манти. Но давно уже Пирсон, или, как называли его многие, «Пари на миллион», перерос рамки этой деловой корпорации.

Если старый «Морган Великолепный» тратил огромные деньги для удовлетворения своих капризов; если бесчеловечный эксплуататор Генри Форд сентиментально «обожал» певчих птиц; если мультимиллионер, скупец Рокфеллер даже на смертном одре жаждал срочно получить три доллара, не уплаченных бедной вдовой за комнату в его доходном доме, — то и у Сэма Пирсона тоже была своя страстишка. Любовь, искусство, спорт, коллекционирование не существовали для этого холодного и жестокого человека. Сын пастора, чуждый чести и привязанностей, он знал одно влечение: властвовать посредством денег.

Раньше газеты много и охотно писали о филантропии Пирсона, о его пристрастии к азартным играм; но люди, шепотом называвшие его «канцлером империи», рассказывали о снедавшем его безмерном честолюбии. Пирсон отнюдь не окружал себя царской пышностью. Его принципом было властвовать, оставаясь в тени.

С тех пор как коммунистическая печать открыла глаза народам на истинных поджигателей войны, Сэм Пирсон приказал газетам ничего не писать о нем, а тем паче об Особом совещательном комитете Национальной ассоциации промышленников, этом штабе американских монополий, созданном в самом конце прошлого века, фактическим руководителем которого он являлся.

Национальная ассоциация промышленников Соединенных Штатов Америки насчитывает много тысяч человек. Но самыми влиятельными членами ее являются даже не шестьдесят богатейших семейств Америки из числа тысячи, а узкий круг крупнейших монополистов, входящих в Особый совещательный комитет, который задает тон руководящему органу — НАП, совету директоров, и представлен президентами и вице-президентами. Этот узкий круг называли «Комитетом двенадцати», хотя количество членов его менялось, и в описываемое время их было меньше. Они — подлинное сверхправительство Соединенных Штатов. Именно они предписывают политику, которую якобы как свою осуществляют известные всему миру премьер-министры и политические деятели разных капиталистических стран. Выплыв в период кризиса 1929–1933 годов, Пирсон удачным прогнозом помог своей группе Моргана — Мак-Манти. Тогда же он попал в совет директоров, а позже — в Особый совещательный комитет. Наконец, он стал фактическим главой монополистической группы Мак-Манти и задавал тон в Особом совещательном комитете.

2

— Меллон! — сообщил голос секретарши.

— Да! — крикнул Пирсон.

Дверь бесшумно раздвинулась, пропуская невысокого толстого мужчину. Пирсон написал что-то на листке бумаги, помахал им над головой и сказал, не выпуская сигары изо рта:

— Пари на миллион, я знаю, с чего вы начнете!

— Сто долларов, — отозвался Питер Меллон, член комитета, отнюдь не удивленный таким началом.

— Тысячу?

— Двести пятьдесят!

— Идет, — сказал Пирсон. — Начинайте!

— Дорогой Пирсон! — патетически воскликнул гость удивительно тонким, почти женским голосом, неожиданным для такого тучного тела. — Плохими христианами будем мы с вами, если не вернем невинным крошкам их отцов, бастующих на угольных шахтах! Вспомните молитву богоматери!

Пирсон протянул бумажку Меллону, сказав:

— Платите!

Толстяк прочитал: «Начало: христианская преамбула о богоматери». Он покраснел от досады. Пирсон требовательно протянул руку. Меллон зажал ее в своих влажных ладонях.

— Но я все-таки был прав, — сказал он. — Утренняя молитва на моих предприятиях дает прекрасный эффект. Рабочие теперь трудятся гораздо интенсивней. Мы закрыли ворота наших заводов для не христиан. Воскресные проповеди уберегли нас от забастовок. Мы проверяем глубину веры всех желающих поступить к нам. Надо строить больше церквей…

Пирсон пожал плечами.

— На постройку церквей потрачена куча денег, — сказал он. — Но церкви не оправдывают затраченного на них капитала. Почему священники вступают в движение сторонников мира?

Пирсон не совсем в почтительных выражениях помянул бога.

— Вы циник и безбожник, Сэми! — поморщился Меллон. — Я буду молиться за спасение вашей души.

— Молитесь лучше о спасении ваших капиталов, Пит, — сказал Пирсон холодно. — Если мы не проведем новых военных ассигнований, никакой бог не спасет Америку от депрессии.

— К небу возносятся миллионы организованных нами молитв за военные ассигнования… Есть, правда, недостойные священнослужители, сопротивляющиеся этому. Мы постепенно очищаем от них храмы божьи.

— Миллионы молитв! — с сарказмом повторил Пирсон. — Пусть ваши церковники на исповедях получше собирают сведения о сторонниках мира для ФБР. У нас в стране два миллиона подписали воззвание сторонников мира. А выступления против войны в Корее!

Из рупора, скрытого в столе, послышался голос секретарши:

— Тренинг!

Пирсон снял пиджак, швырнул его на ковер и, высоко поднимая колени, побежал вдоль стены. Это была его обычная тренировка, предписанная врачами.

— У меня есть предложение, Пирсон! — крикнул толстяк ему вдогонку.

Не прекращая бега, Пирсон повернул голову в его сторону.

— В противовес движению сторонников мира надо возвести еще двадцать тысяч церквей. Это лучшее средство от неамериканских мыслей. У меня в кармане законопроект о государственных ассигнованиях на строительство церквей и о субсидии в сумме пятидесяти миллионов долларов на развитие промышленности церковных учреждений. Комитет двенадцати обязан поддержать это благочестивое предложение, если не хочет, чтобы сатана завладел душами рабочих!

Пирсон ничего не ответил. Но, пробегая возле стола, остановился, нажал рычажок и кнопку на телефонном коммутаторе, крикнул:

— Церковный капитал!

Толстяк проводил Пирсона недовольным взглядом, что-то хотел сказать, но вздрогнул, услышав басовитый голос из скрытого рупора:

— В США 211 тысяч церквей. Стоимость церковных зданий 3 839 500 610 долларов. Одна церковь приходится на 258 прихожан. Стоимость предприятий, входящих в церковное имущество, 282 659 289 долларов. От этих капиталов она получает два миллиона долларов годового дохода. Наши ассигнования на службу информации Ватикану и содержание ордена иезуитов во всех странах выражаются в сумме…

Не умеряя бега, Пирсон снова нажал кнопку. Голос умолк.

— Однако кардинал Спеллман утверждает… — начал Меллон.

Размахивая руками, Пирсон переменил бег на шаг.

— А, теперь все ясно! — сказал Пирсон. — Кардинал Спеллман — соучастник финансового концерна Ватикана, где президентом папа римский Пий XII. Одновременно Спеллман, в руках которого церковный капитал Америки, участник вашей фирмы стандартных строительных материалов.

— Я действую из чисто христианских побуждений, — сказал Меллон.

— Скажите, Пит, — спросил Пирсон остановившись, — почему вы вместе с Рокфеллером играете на понижение моих сталелитейных акций и вынуждаете меня нести потери на удержании курса? Вы знаете, я ведь плохой христианин. Я не подставлю левую щеку, когда меня бьют в правую. Я сам бью!

— Вы хотите откровенного разговора? Хорошо. — Меллон встал. Теперь в его голосе не осталось и следа от прежнего ханжеского, гнусавого тона. В нем зазвучали металлические ноты. — На моих сборочных авиационных и автомобильных заводах в наших европейских странах продолжаются забастовки. Я потребовал от местных властей, чтобы они мобилизовали войска и уничтожили коммунистов, нарушающих нормальную жизнь, — мы, кажется, достаточно платим европейским властям, чтобы иметь возможность спокойно работать. И что же? Они отказались применить оружие, ссылаясь на вас, мистер Сэмюэль Пирсон!

— Неужели вы не понимаете, Пит, — сказал Пирсон досадливо, — что применить сейчас оружие — значит вызвать революционную вспышку в Европе? И это будет как цепная реакция в атомной бомбе. Подождите, пока мы введем в наших европейских странах жесткий оккупационный режим. А пока необходимы другие средства. Мы еще не совсем готовы. Не время!

Пирсон опять зашагал вдоль стены.

— Но на моих заводах в Америке тоже забастовали рабочие! — вскричал Меллон.

— А зачем вы так сильно сократили расценки?

— А недоданные деньги?

— Какие деньги? — Пирсон опять возобновил бег.

— Нет, нет, вы не убегайте! — И Меллон решительно устремился вслед за убегающим Пирсоном. — Пятьсот миллионов долларов! В конце концов, Пирсон, это вы виноваты в забастовке на моих американских заводах! Я бы построил церкви, и это удержало бы рабочих от забастовок, даже при сниженных расценках…

— Мне странно это слышать. Дались вам эти пятьсот миллионов! Вы разговариваете как глава фирмы, а не как представитель мощной финансовой группы. Всем известен ваш, так сказать, спортивный интерес в строительстве церквей.

— Деньги были ассигнованы по военному бюджету и…

— Но вы забыли… — огрызнулся Пирсон.

— Я все помню, — прервал его толстяк пыхтя. — Провал в Китае… Конгресс побоялся раздражать налогоплательщиков… План Маршалла… Неудача в Корее. Но теперь я могу получить эти пятьсот миллионов!

Он остановился, отирая лицо платком.

— Нет, Меллон! — крикнул Пирсон удаляясь. — Я сейчас еще не могу поддержать ваше строительство церквей, да и нужна ли моя помощь?

— До конца тренинга три минуты! — сообщила секретарша.

Пирсон остановился и, подняв руки, сделал вдох.

Меллон тоже остановился и медленно, засунув руку в карман, извлек большой клетчатый платок, привычным движением встряхнул его и стал обстоятельно вытирать свой потный лысый череп и мясистое лицо, запуская пальцы с платком поглубже под воротник. Потом он снова аккуратно сложил платок и наконец сказал:

— Вам не удастся съесть меня! — и, встряхнув платок, опять принялся вытирать появившиеся капельки пота.

— Мое единственное стремление, — ответил Пирсон, маршируя вдоль стены, чтобы стадо мирно паслось на своих жирных пастбищах.

— Значит, денег не дадите? — Меллон перестал вытирать пот и всем телом повернулся к Пирсону.

— Сейчас не можем!

— Так вот… — внезапно охрипшим голосом торжественно начал Меллон, но, поняв по быстрому насмешливому взгляду партнера, что хриплый голос выдает волнение и поэтому его наигранный тон и поза не обманут Пирсона, уже не пытаясь сдерживаться, выпалил одним духом, злобно тараща глаза: — Если не дадите, я вынужден буду заключить с некоторыми военными кругами контракт, и тогда к черту полетят наши соглашения о базисных ценах и квотах и все наши соглашения о замораживании патентов, а это ударит кое-кого по карману, и тогда не я, а вы, вы, Пирсон, придете ко мне с просьбой о помощи!

Меллон судорожно глотнул воздух, и этой паузой воспользовался Пирсон, чтобы продолжить торг. Обычный торг двух негодяев, стремящихся урвать побольше не только с других, но и друг у друга.

— Да, я приду к вам, — быстро прервал его Пирсон. — Приду, чтобы похоронить ваши останки, Питер Меллон, после того как вы выброситесь с четвертого этажа психиатрической больницы, устроив эту кризисную панику. Мы устроим вам пышные похороны, но не позволим создать кризисную панику!

И Пирсон размеренным маршем зашагал вдоль стены.

— Прекратите тренинг! — заорал Меллон, возмущенный не столько обещанием пышных похорон, сколько неуважением, которое он усматривал в размеренном марше проходившего мимо Пирсона при столь ответственном разговоре, и схватил его за руку.

Пирсон с силой вырвал руку и так же методично продолжал свой марш. Меллон от досады даже топнул ногой.

— Тренинг окончен! — раздался голос секретарши.

Пирсон остановился и стал надевать пиджак.

— Сказать вам все, Сэм? — начал толстяк визгливым голосом.

Пирсон мотнул головой.

— Должен вам сказать, Сэм, — нерешительно начал Меллон, — что во всем этом деле заинтересованы военные круги.

Пирсон насторожился.

— Знаю, — сказал он сдержанно, — что от вас попользовались генералы, адмиралы и еще кое-кто… не буду называть их имен.

— Так вот, я заявляю вам от имен, которых вы не хотите называть, сказал Меллон придвинувшись, — что вы должны найти мне эти пятьсот миллионов хотя бы из собственного кармана.

— А если я этого все-таки не сделаю? Ну, Пит, да выкладывайте же свой козырь!

Меллон вплотную придвинулся к Пирсону.

— Сэми, — сказал он, — это может стоить мне головы.

— Вы с ума сошли, Пит! — сказал Пирсон удивленно и рассмеялся: Ладно, я вам спасу голову и карман!

— Но это твердо, твердо? — чуть не плачущим голосом спросил Меллон. Потому что ваша голова тоже может быть в опасности.

— Безусловно! Гарантирую!

Меллон порывисто схватил Пирсона за руку и потащил на середину комнаты и там, не выпуская его руки, зашептал на ухо:

— Сэми, я все равно должен был бы сказать вам об этом… Ну, в общем, наш «японский Мак» заставил меня принять пятерых генералов и трех адмиралов в качестве президентов и вице-президентов моих компаний… Один из них мне проболтался в пьяном виде… Завезены японские летчики якобы для переподготовки… Это… это… — Голос Меллона стал еле слышен. — Это будет холодный генеральский путч… Понимаете? Внутренний… Ну, как вы не понимаете? Чтобы командовать всем!

Бесцветные глаза Пирсона сузились, ноздри раздулись и побледнели. Его охватил страх и вместе с тем гнев. Конечно, он знал о затаенной мечте «японского Мака» — взять государственную власть в «железные военные руки». Но мысль о «холодном» генеральском путче, когда не он, Сэмюэль Пирсон, будет диктовать военным, а они ему, просто не приходила Пирсону на ум — так он был уверен в своей силе. А между тем не без его участия множество генералов и адмиралов было назначено на командные посты в крупнейшие концерны. Нет сомнения, за «японским Маком» стоят мощные покровители. Но кто? Группа Дюпона, Рокфеллера, Мак-Кормика или Кун-Леб? Все они готовы были удушить друг друга.

— В ближайшее время я помогу устроить вам эти пятьсот миллионов, Меллон.

Меллон поднял глаза к небу.

— Богоматерь вняла молитвам моим! — гнусаво произнес он.

— Послушайте, — сказал Пирсон, кладя руку на плечо Меллона. — Я помогу устроить вам правительственную субсидию на ваш совместный со Спеллманом бизнес для расширения ваших церковных лавочек… но…

— Что «но»?

— Продолжайте вести игру с «золотыми галунами» и осведомляйте меня. Подождите… Кроме того, вы уступите мне ваши акции элеваторных компаний, мясной, молочной, рыбной и консервной промышленности и особенно синдиката «Юниливерс». Он уж слишком забрал в руки европейские продовольственные рынки. А вашу группу это не очень интересует.

— Пожалуй, уступлю. А что вы задумали, Сэм?

— И все акции сахарных предприятий.

— Эге! Вы хотите захватить тропики с их сахарным тростником?

— А вам-то что? Словом, я беру все акции, относящиеся к производству и сбыту пищевых продуктов. Учитывая бесконечное чувство такта, свойственное вам, дорогой Пит, я не буду напоминать вам о сугубой секретности нашего разговора. Да, кстати… Почему я вас не видел вчера на похоронах молодого Джона Харнеса?

— Я был занят. Бедняга Джон! Отчего он, собственно, умер?

— Оттого, что не захотел молчать, — произнес Пирсон с преувеличенной внятностью.

— А ведь только накануне я предостерегал его от излишней болтливости, раздельно сказал Меллон, в упор посмотрев на Пирсона.

Взгляды обоих хищников скрестились. Мимолетное удивление мелькнуло на перекошенном лице Пирсона.

Меллон сел, тяжело дыша. Помолчали.

— Прощайте, Пирсон. Поручаю вас попечению божественного промысла, пекущегося о нас, грешных, — сказал Меллон вставая. — Бог благословит ассигнования на строительство церквей. Я буду ждать.

— Я не так забывчив, как некоторые, — Пирсон снова говорил своим обычным, небрежно насмешливым тоном, — забывающие уплатить проигранное пари.

— Пари? Какое пари?

— Когда вы вошли ко мне в кабинет… насчет начала вашего разговора…

Меллон поспешно вынул пачку денег и отсчитал двести пятьдесят долларов. Пирсон взял деньги и, отделив одну бумажку, сжал ее в кулак.

— Ставлю тысячу долларов на последнюю цифру в банковском номере! Она меньше пяти.

Цифра была четыре, и Пирсон получил чек на тысячу долларов, что вызвало у него веселый блеск глаз.

— Я бы хотел участвовать в вашем новом бизнесе, — заявил Меллон.

Пирсон, подумав, согласился на соучастие Меллона в новом синдикате, поставив ряд условий.

«Уф, уф!» — мысленно твердил Меллон, выходя от Пирсона, будто из бани, но настроение у него было бодрое.

3

Пирсон поудобней расположился в своем вращающемся деревянном кресле, откусил кончик сигары и с наслаждением втянул запах табака.

Он размышлял. Итак, нужно достать пятьсот миллионов долларов… Затруднение было вовсе не в том, чтобы заставить проголосовать конгрессменов за эти кредиты. Послушная машина конгресса сработает без отказа, но как объяснить необходимость новых ассигнований простым налогоплательщикам? Под угрозу несуществующего «красного империализма» на этот год получено все. Под план Маршалла тоже. Поддержка Чан Кай-ши? Нет, после позорного провала в Китае под это тоже ничего не выкачаешь. Тут нужно что-нибудь новое, сенсационное, острое…

Пирсон вынул сигару изо рта и соединился по телефону с «главным золотым галуном».

— Послушайте, генерал, большевики сбили американский бомбардировщик «Б-29», — сказал Пирсон. — Полагаю, что это самый удобный момент для вас потребовать от конгресса дополнительные военные ассигнования. В размере, скажем, шестисот пятидесяти миллионов долларов. Вам обеспечена моя поддержка.

— Я ничего не слышал о сбитом большевиками самолете, — отозвался озадаченный собеседник.

Пирсон тихо выругался. Он никогда не был высокого мнения о сообразительности «золотых галунов».

— Вы хорошо поняли? — раздраженно спросил он.

— Да… но большевики не сбивали никакого нашего самолета, — последовал ответ. — Я сейчас проверю.

— Не проверяйте! Постарайтесь понять меня. «Летающая крепость» потеряла ориентировку… понятно?.. пересекла границу Советского Союза… понятно? Ну, и ее сбили… Попробуем, крепки ли нервы наших противников… Теперь, наконец, понятно?

— Когда это было?

— Могло быть. Должно быть. Значит, было!

— А! — сообразил наконец «золотой галун». — А на какой границе?

— Ну, уж это ваше дело. А кроме того, подумайте, — продолжал Пирсон, — о настоящем военном конфликте в масштабе… ну, этак ста миллиардов…

— Опять в Корее?

— Да, на Востоке. От Кореи до Индокитая включительно.

— Понимаю…

Пирсон шумно втянул через незажженную сигару воздух и вдруг громко произнес, не раздвигая зубов, сжимавших сигару:

— А почему не двести миллиардов! — Он мгновенно представил себе ажиотаж при дележе этого огромного куша участниками «семейного праздника». Да, именно «семейного праздника», а не конференции «королей».

Американские газеты уже несколько десятилетий подряд называют финансовых и промышленных магнатов некоронованными королями или просто королями. Так появились «короли» стали, «короли» нефти, угля, химии, железа, мясных консервов, газетные «короли» и другие. Поколение династии Дюпонов насчитывает несколько сот человек. Все эти «королевские династии» так перероднились между собой, что, говоря о пятидесяти восьми Гульдах, надо иметь в виду их не только как совладельцев банкирских и промышленных предприятий Дюпонов и Гульдов, но также родственников других «королевских династий».

Именно поэтому Сэм Пирсон, задумавший под видом «семейного праздника» созвать конференцию «королей», не слишком грешил против истины. Если тайную сущность Брюссельской конференции королей в 1913 году, перед первой империалистической войной, и удалось скрыть от народов, то секрет конференции королей в 1939 году был разоблачен. Та же участь постигла тайную конференцию американских и германских королей в американском городке Рай во время войны, в 1943 году, а также и Абсеконскую конференцию 1945 года, когда коммунистическая печать разоблачила планы монополистов о мировом господстве. Вот почему лобби Пирсон решил провести эту конференцию тайно, так как всякое сборище монополистов вызывало подозрения.

— Пинкертон явился по вызову, — раздался голос секретарши.

— Да! — буркнул Пирсон.

Вошел мужчина средних лет с корректной бесцветной наружностью. Он почтительно замер у стены. Это был второй директор сыскного агентства Пинкертона. Всех директоров этой разведывательной фирмы называли по имени агентства Пинкертонами, что вполне устраивало их, так как маскировало их настоящие фамилии. Пирсон же называл их просто Пинками.

— Весьма срочное сообщение! — сказал Пинкертон.

— Подождите с вашим сообщением. Вы принесли то, что я заказывал?

— Принес. — Директор агентства вынул из портфеля несколько папок и положил их перед Пирсоном.

— Берите сигару, садитесь, — буркнул Пирсон и стал просматривать принесенные папки.

Он листал их все быстрее и быстрее, наконец с досадой захлопнул последнюю папку.

— Ни черта вы, Пинк, не поняли! Мне нужен кандидат на пост короля, короля сельского хозяйства! А вы… — Пирсон сердито ударил по груде папок, а вы подсовываете мне всякий хлам! — Он взял первую попавшуюся папку. — Вот! Джон Грю! Зерно и хлеб! Держу пари на миллион, что это «рыжая селедка»! На трон сельского хозяйства мне нужен человек типа Моргана Первого — пирата, или Ротшильда Первого — ростовщика! Словом, это должен быть Чингисхан двадцатого века! Сельское хозяйство нужно монополизировать. И немедленно! Почему нет материала о профессоре агрономии Вильяме Гильбуре? Он организовал фермерский кооперативный союз. Вам не мешало бы знать его, Пинк!

Пинкертон растерянно покусывал губы.

— Я уже докладывал вам, патрон: Вильям Гильбур на другой стороне полюса.

— Ну и что же? Надо или купить его, или поставить на колени, раздавить и вновь воскресить для себя. Какие у него слабости? Где его ахиллесова пята? Стремление к наживе? Карты? Вино? Женщины?

— Это очень энергичный и принципиальный интеллигент с неамериканским образом мышления. Ни карт, ни вина, ни честолюбия. Гильбур хочет, чтобы миром управляли профессора и инженеры, а не банкиры, которые, по его словам, ведут мир к войне…

— Довольно, Пинк. Направьте к Вильяму Гильбуру ваших самых способных агентов. Обыграйте связь Гильбура с коммунистами. Ее нет? Создайте ее, черт побери! Ясно? Поручите это дело боссу Билю.

— Босс Биль убит!

— Что вы врете? Убит босс Биль?! Что же вы молчали! — Пирсон вскочил.

— Простите, патрон, это и есть то срочное сообщение, которое…

— Рассказывайте! Только без лишних слов…

— Босса убил его экономический эксперт Луи Дрэйк во время стычки с Кривым Флином.

— Кто же теперь стал боссом гангстеров в городе и прилегающих штатах? Кривой Флин?

— Нет, его тоже убил Дрэйк и сам стал боссом.

— И Кривого Флина убил?

— Да. Это случилось за полчаса до моего приезда к вам. Ко мне звонил известный вам джентльмен и спрашивал, надо ли привлечь Дрэйка к суду за убийство или замять… Вот я и хотел знать ваше мнение, патрон. Луису Дрэйку сорок пять лет, работает чисто, пристрастен к алкоголю, приехал с Формозы, с вашими конкурентами не связан. На его счету свыше десятка убийств. Не знаю, как для работы босса, но для электрического стула Дрэйк вполне созрел! — робко хихикнув, сказал сыщик.

— Дайте мне досье Дрэйка! — строго сказал Пирсон.

Полистав папку с материалами о Дрэйке, Пирсон распорядился вызвать его. Не обращая внимания на Пинка, осторожно собиравшего упавшие на пол папки, Пирсон прошелся несколько раз по кабинету, остановился у окна и задумался.

— Интересно, очень интересно, — пробормотал он. — Что же, можно попробовать. Вызовите ко мне Дрэйка, срочно!

Пинкертон, боясь прервать размышления патрона, на цыпочках вышел из кабинета.

4

Уже три раза советник из финансового рабочего кабинета Пирсона вызывал его туда. Цены акций так стремительно прыгали то вверх, то вниз, разгоралась такая грандиозная финансовая битва, что присутствие Пирсона было срочно необходимо. «Дрэйк подождет», — решил Пирсон и пошел в свой финансовый кабинет. Здесь тоже помещались специальные аппараты «Тиккер», «Кэрб-эсчейндж» и другие. На стене было несколько экранов, на которых быстро сменялись цифры. Акции, почти вне всякой зависимости от их подлинной цены, благодаря спекуляции, постоянно повышались или понижались в курсе.

Несколько советников и секретарей, молодых и пожилых людей, бесшумно двигались, отдавая в телефоны распоряжения. Советский Союз разоблачил американских поджигателей войны, требовал мира, и это вызвало падение курса акций военных предприятий. Биржевая паника была в разгаре. Пирсон отдал распоряжения скупать одни акции, одновременно продавать другие и давал информации для финансовых газет и бюллетеней. Азарт игры целиком овладел им. Поэтому Пирсон был очень недоволен, когда через час его срочно вызвали. Луи Дрэйк требовал немедленного свидания и угрожал, что если Пирсон не примет его через пять минут, то пусть его выпустят; а если не выпустят, через полчаса небоскреб Пирсона сгорит.

Пирсон вошел в свой официальный кабинет и велел впустить Дрэйка. Дверь резко распахнулась, пропустив Дрэйка, и так же быстро захлопнулась.

— Мне слишком долго пришлось ждать, — сердито сказал Дрэйк, — а я зашел на минутку, чтобы предупредить вас: пусть банки Мак-Манти не разоряют моих клиентов — Грю, Гроверпута и других, уничтожая их товаропроизводителей фермеров! Мои люди уже имели стычку с вашими. Я — Луи Дрэйк, наследник босса Биля и Кривого Флина. Или мы договоримся и кончим миром, или война!

Пирсон сидел у стола и вертел в пальцах сигару.

— Выражение моего лица, — сказал Сэм Пирсон Дрэйку, — вызвано кровоизлиянием в мозг, а не презрением к вам. Садитесь, и поговорим, как мужчина с мужчиной.

— Поговорим, — сказал Дрэйк.

— Держу пари на миллион, вы не догадываетесь, почему я, деловой человек, трачу драгоценное время на разговор с вами. Объясняю: босс гангстеров также имеет хозяина. По-видимому, Биль не успел вам этого сообщить перед своей преждевременной кончиной?

— Кто же этот хозяин? — насмешливо спросил Дрэйк, внутренне ругая себя за неосведомленность.

— Я!

— Вы? Сэмюэль Пирсон? — Дрэйк вскочил с кресла. — Кто же вы такой?

— Я — канцлер империи, — сказал Пирсон самым обыкновенным тоном. Империи, по сравнению с которой древний Рим — бакалейная лавочка. Я мог бы приказать Американскому легиону завтра же захватить Вашингтон. Но мне это не нужно. Я довольствуюсь фактической властью…

— Сколько же я вам должен платить? — спросил Дрэйк.

— От вас, Дрэйк, мне нужны не деньги, а работа. Какая? Объясняю: борьба с красными и усмирение моих вассалов. Мы правим миром посредством страха и игры на личном интересе. Оказывается, ныне этого недостаточно. Коммунистов и им сочувствующих не запугаешь и не подкупишь. Я решил использовать голод. Я занялся вопросами производства и сбыта пищевых продуктов. Нам надо сконцентрировать все мировое сельскохозяйственное производство в наших руках… монопольно. Я хочу назначить вас, Дрэйк, королем сельского хозяйства!

Дрэйк снова приподнялся:

— Как, как? Королем?

— Да. Вы будете называться генеральным директором Международного синдиката индустрии и сбыта пищевых продуктов.

— Но я никогда не был овцеводом ни по характеру, ни по специальности, сказал Дрэйк охрипшим от волнения голосом.

— Вчера я назначил пароходного короля. Этот человек не отличит носа парохода от кормы. Но у него есть хватка. А для всего прочего есть эксперты и советники, Нам нужно, Дрэйк, завладеть мозгами ученых. Притом монопольно.

— То есть завладеть идеями на корню? — спросил Дрэйк.

— Начинаете соображать, Дрэйк. Для этого существует система международных съездов и конференций и хитроумная система премий. Я передам в ваше распоряжение Международную лигу ученых и изобретателей. Поставите во главе ее своего человека.

— У меня есть толковый гангстер — Ихара, — отозвался Дрэйк.

— Но если вы начнете крутить самостоятельную политику с другими членами комитета… — Пирсон предостерегающе поднял палец.

— Можете быть спокойны, патрон, — поспешно сказал Дрэйк.

— Очень хорошо. Слушайте дальше. Идеи коммунистов обладают огромной организующей и притягательной силой для всех, кто не является крупным собственником. Два миллиарда двести пятьдесят миллионов людей — это слишком много для земного шара. Дрэйк, вам предстоит огромное дело — помочь нам в американизации земного шара. Ну что же, уничтожим, или, как выражаются наши ученые, утилизируем полтора миллиарда людей! Какое поле деятельности для вас, Дрэйк!

Дрэйк вздрогнул под колючим взглядом Пирсона.

— Да, знаете, — продолжал Пирсон, — к личности миллионера предъявляется почти обязательное требование, чтобы он умел тратить деньги. Вы должны купить себе репутацию филантропа и благодетеля человечества. Само собой разумеется, вы будете возмещать свои расходы операциями за счет этого «спасенного человечества». Филантропия смягчает враждебное отношение людей к богатству. Совершенно официально создайте себе «слабость». Я слышал о вас, что вы любите выпить… Пусть считают вас тончайшим ценителем вин. Создайте погреб старого вина. Вступите в члены первоклассного клуба. Познакомьтесь с другими королями. Ссоры с королями улаживайте через меня. Никакой стрельбы…

Много еще говорил Пирсон, шагая по кабинету и развивая свои планы организации голода и мирового господства. Вот тут-то Луи Дрэйк, босс гангстеров, впервые понял, что вся, выражаясь его словами, «политическая и финансовая машинка Америки» — просто гангстерство большой руки.

— Согласен! — крикнул Дрэйк, громко откашлялся и встал.

Так стояли они, два человека без совести и чести, друг против друга.

— Пока знакомьтесь с состоянием сельского хозяйства всех стран, сказал Пирсон. — Каждую неделю вы будете получать от меня письменные инструкции. Вот первая. — Пирсон взял со стола лист бумаги и подал Дрэйку. Ваша ближайшая задача, Дрэйк: организовать фабрику биологических средств войны под видом Международного института по борьбе с вредителями и болезнями сельского хозяйства. Разумеется, истинное назначение его должно быть замаскировано самым тщательным образом. Для этого институт должен возглавить ученый, известный своей честностью, неподкупностью и преданностью науке. Что вам известно о тех указаниях, которые получил от меня Кривой Флин относительно доцента ринезотского колледжа Аллена Стронга?

Дрэйк сознался, что эту фамилию он слышит впервые.

— Стронг — выдающийся специалист, — продолжал Пирсон, — и если «Эффект Стронга», о котором мне докладывали, не блеф газетчиков и его шефа Лифкена, то этому человеку нет цены. Слушайте внимательно!..

Все, что описано выше, случилось за несколько месяцев до того, как Аллен Стронг получил генеральную премию Мак-Манти.

Глава VI

ВЕТЕРАНСВИЛЛЬ

1

В то время как американский летчик Ральф Томпсон, скрыв свое настоящее имя, стоял перед голландским военным судом на Яве, обвиненный в доставке груза индонезийским повстанцам, человек с его документами в кармане встречал рассвет в Америке. Этот человек орудовал рычагами в застекленной будке подъемного крана. Кран, в длинном ряду ему подобных, возвышался на молу товарной пристани близ Нью-Йорка.

У причалов стояли теплоходы, лайнеры и пароходы, тревожно свистели паровозы и позванивали электровозы, подавая к подъемным кранам вагоны. Металлические хоботы элеваторов вонзались в открытые люки трюмов.

Это был очень большой и оживленный порт. Здесь одновременно грузились десятки океанских пароходов. До войны с этим портом могли конкурировать только пристани на Темзе, но сейчас пустуют пшеничные пристани Милуол на Темзе. Не ломятся от замороженного мяса, доставлявшегося из Новой Зеландии, Аргентины, Уругвая и Западной Африки, пристани короля Альберта. Мало на пристанях Сэррей Коммерчил канадского леса. Не загромождены ящиками склады пристаней Виктории, не видно шерсти из Австралии и Уганды в обширных складских зданиях пристани Святой Екатерины. Товаров так мало, что они не залеживаются на складах.

Крановщик Ральф Томпсон грузил лайнер табаком для Англии в счет плана Маршалла, но этот табак тоже не залежится на складах. К нему прибавят опилок, пропитанных синтетическим никотином, набьют этой смесью сигареты, и он сразу же поступит в продажу.

Но экспортируют не только табак. Американские рефрижераторы грузят и сливочное масло для молочной Дании в счет плана Маршалла. В Италию, продававшую всей Европе свои автомобили «Фиат», грузят американские автомобили и напиток «кока-кола», огромная рекламная вывеска которого заслоняет собою часть храма Петра в Риме.

В Германию и Японию грузят консервированную конину и азотные удобрения. По плану Маршалла, огромная азотная промышленность Германии и Японии как конкурентов должна быть уничтожена. Для других стран грузят яичный порошок, сухие фрукты, сыр, молочный порошок, хлопок и прочие продукты. Этот «дар», по плану Маршалла, должен был подрывать сельское хозяйство и независимость маршаллизованных стран. Как заявил Пирсон, «Франция обязана разводить цветы, а не производить пшеницу».

В будке крановщика зазвенел звонок, и из переговорной трубки донесся хрипловатый веселый голос:

— Отзовись, старина!

Человек с документами Ральфа Томпсона, пожилой американец, выплюнул на ладонь резинку, быстро повернулся к переговорной трубке и тихо спросил:

— Ты один?

— Старая обезьяна вышла на минутку из диспетчерской, вот я и пользуюсь случаем. Смотри в оба… Значит, когда крикну: «Чего заснул, старый кашалот!..» — Говоривший замолчал, и потом из трубки послышался тот же голос, но звучащий требовательно и официально: — Ускорь темпы, парень!

В девять утра судно, нагруженное табаком, ушло в океан, взяв курс на Англию, и на его место поставили другое. Это было французское судно «Д’Артаньян». «Иностранцев» было мало в порту. Перевозки в счет плана Маршалла даже в приморские страны, обладавшие своим флотом, совершались главным образом на американских судах.

Под кран подали железнодорожный состав. На платформах стояли ящики.

В десять часов крановщик услышал из переговорной трубки: «Чего заснул, старый кашалот!» И вот тогда-то он и дернул кран кверху. Верхний ящик с фирменной маркой «Мак-Кормик — сельскохозяйственные машины» сорвался, упал на мол и раскололся. Удивленным взорам французских матросов представилась груда новеньких американских автоматов вместо сельскохозяйственных машин.

«Что и надо было доказать», — подумал Томпсон; его губы чуть заметно дрогнули в улыбке. Французские матросы сгрудились на борту, о чем-то споря. Некоторые сбежали на пристань и подошли к автоматам. Один из них щелкнул фотоаппаратом. Но матросов оттеснили подбежавшие полисмены.

— Мы не будем принимать этот груз, — сказал французский моряк.

— Наши докеры не выгрузят его во Франции! — крикнул другой.

— Какого черта! — донесся грубый окрик из переговорной трубки.

— Что-то с механизмом, — сказал Томпсон и поспешно добавил: — Сейчас опять работает нормально.

— Посылаю механика! — рявкнул тот же голос в трубку.

Рослый, голубоглазый и очень спокойный механик-швед сел на место Томпсона и молча дважды проделал операцию погрузки и выгрузки, то ускоряя, то замедляя темп движения. Кран работал исправно. Механик вопросительно посмотрел на Томпсона. Тот недоуменно пожал плечами и улыбнулся. Швед нахмурился и сообщил в переговорную трубку, что механизм в полном порядке.

Вот тогда-то Томпсон и получил приказание передать кран механику и тотчас же явиться в диспетчерскую.

2

Крановщик не спеша спускался по железной лестнице с горделивым сознанием выполненного долга. «Старая обезьяна», как прозвали главного диспетчера, худощавый, высокий мужчина с длинными руками, стоял, слегка наклонившись вперед, упершись волосатыми пальцами о стол. Выпятив нижнюю губу, он испытующе посмотрел на вошедшего. Рядом с ним стояли двое мужчин в одинаковых серых костюмах и шляпах.

«Агенты ФБР», — сразу же определил их крановщик, но ничем не выдал своего беспокойства.

— Коммунист? — резко спросил один из агентов.

— Нет, не коммунист и имею пять наград за войну, — ответил крановщик.

— Вы коммунист? — опять повторил свой вопрос агент, сверля крановщика маленькими темными глазками.

— Я не коммунист и не красный. Я все время работал летчиком-испытателем до аварии. Это было год назад. С тех пор работаю на кранах… — Крановщик замолчал. Молчали и агенты. — Меня проверяли, — добавил крановщик.

Оба агента переглянулись. Крановщик заметил появившуюся у них неуверенность.

— Позвоните в фирму «Дженерал Моторс», — сказал он. — Я известный летчик-испытатель. Обо мне писали в газетах. Повторяю, меня проверяли. Вот вырезка.

Он привычным жестом сунул пальцы в нагрудный карман и извлек несколько потрепанных вырезок. Один агент взял их, внимательно просмотрел и передал другому. Тот прочитал и возвратил крановщику. Неуверенность агентов возрастала.

— Если что, можете вычесть штраф… — сказал крановщик и тотчас же пожалел. Этого никак нельзя было говорить. Ну какой человек «американского образа мыслей» сам предложит отдать часть своих денег! Неуверенность агентов мгновенно исчезла. — Лучше уплатить штраф, чем потерять работу и попасть в армию безработных, — тотчас же поправился крановщик.

— Армию безработных? — быстро спросил агент. — Где вы видели такую армию? Может быть, вы хотели сказать: толпу неполноценных, э?

— Об «армии безработных» говорят только красные агитаторы, это их слова, — заметил второй.

— Позвоните на завод. Меня проверяли. — И крановщик зевнул с деланной усталостью.

— Хотели узнать, что в ящиках, э? — допытывался первый.

— Мне это ни к чему, — коротко ответил крановщик. — Все газеты пишут, что по плану Маршалла и по Атлантическому пакту мы должны послать оружие в Европу для защиты от коммунистической опасности.

— Ага, интересуетесь политикой? — ехидно спросил второй.

— Об этом радио твердит день и ночь, — отпарировал крановщик.

Оба агента пошептались.

— Нам нужны отпечатки ваших пальцев, — сказал первый агент.

— А с ног не надо? — насмешливо спросил крановщик, и вытянул вперед обе руки с растопыренными пальцами.

Он понял, что дело проиграно, но иначе ему не уйти. А на проверку отпечатков необходимо время. Агент снял отпечатки.

— Когда можно приступить к работе? — весело спросил крановщик у дежурного диспетчера, вытирая платком концы пальцев, ставшие липкими.

Дежурный вопросительно посмотрел на агентов.

— Сейчас же! — решительно потребовал первый.

«Хотят задержать меня работой», — понял их маневр крановщик.

— Очень хорошо! — ответил он и как мог спокойнее вышел из комнаты.

На полпути к крану, возле мужской уборной, его встретил пожилой мужчина в такой же синей рабочей спецовке.

— Франк, спички есть? — называя его настоящее имя, обратился к Ральфу Томпсону мужчина, вынимая сигарету.

— Сняли отпечатки пальцев! Теперь все, — прошептал, вынимая спички, крановщик. — Пожалуй, один час еще дадут поработать, а когда обнаружат, что я не Ральф Томпсон, а Франк Норман, то выгонят, да еще при расчете удержат деньги за разбитый ящик. Они бы мне подтасовали судебное дело за порчу имущества, да побоятся гласности. Неспроста они посылают автоматы под маркой сельскохозяйственных машин! А ведь они боятся нас, старина!

Франк закурил сигарету и несколько раз затянулся.

— Ты имеешь в виду забастовку докеров, которая готовится в нашем порту? — тихо спросил рабочий.

— Забастовка будет! — уверенно заявил Франк. — Продукты и квартиры дорожают, налоги растут, а плата за работу уменьшается. Сам знаешь!

Его жесты были резкими, взгляд — стремительным и полным энергии. Вся его крепкая фигура производила впечатление собранной силы.

— Ну, я пошел. Друзьям привет!

— Ты куда? — спросил рабочий.

Франк шутливо показал пальцем сначала на небо, потам вправо и влево. Затем серьезно сказал:

— Поеду в Ветерансвилль, к другу, искать работу.

— Ты бы мог сесть в порожняк, что стоит на пятом пути у семнадцатого пакгауза. Попросись к старине Марку на паровоз.

Тщедушный пожилой машинист, с рыжими свисающими усами и такими же нависшими бровями, выслушал просьбу Франка без всякого энтузиазма. Он молча сунул ему в руки вторую лопату и жестом показал, чтобы Франк помогал кочегару.

Паровоз двинулся, но у ограды порта замедлил ход, чтобы агенты, осматривающие вагоны, могли соскочить. Машинист, шевеля усами, сердито сообщил Франку о том, что всемирная война разразится через два дня.

Кочегар, рослый негр, весело осклабился и шепнул Франку, что машинист уже раз сорок предсказывал «совершенно точно» начало войны и это очередное предсказание. Старик услышал слова кочегара и начал яростно доказывать свою правоту, ссылаясь на сообщения радио и газет.

— Войны не будет! Советский Союз и страны народной демократии не хотят войны! — уверенно сказал Франк.

Машинист опять стал спорить.

— Что ты так споришь? — спросил Франк.

— Боюсь! Семья! — сознался машинист. — И молю бога, чтобы войны не было, но ведь это от простых людей не зависит…

Тогда Франк рассказал о резолюции докеров французского порта Ла-Паллис… В своей резолюции докеры заявили всем, кто применяет по отношению к ним жестокие методы шантажа и угрозы голодом и спекулирует на их ужасной нищете, что они, полные решимости бороться, верные борьбе, которую они ведут на протяжении месяцев, не будут грузить военный материал, предназначенный для продолжения грязной войны в Индокитае, и разгружать американские военные материалы.

— От нас, таких же простых людей, которых сотни миллионов, зависит не допустить войны, — сказал Франк.

Наконец паровоз вторично замедлил ход, и Франк очутился на далекой окраине, у городской свалки, а поезд умчался, оставляя в воздухе рваные клубы дыма. Франк пошел через свалку к шоссе.

Вокруг грузовика, с которого выгружали мусор и другие отбросы, собралось около тридцати пяти мужчин, женщин и детей. Как только грузовик отъехал, все они стали раскапывать мусор палками, а некоторые даже руками, хватая остатки пищи и овощей.

Этим же занимались оборванные худые люди возле недавно сброшенных куч. «Вот он, хваленый образ жизни! — с гневом подумал Франк. — Нет, уж лучше умереть в борьбе за настоящую жизнь, чем влачить это нищенское существование. Вот она, американская демократия, запрещающая одинаково бедняку и миллионеру ночевать под мостом, но не обеспечивающая бедняка работой!» Франк с горечью подумал о своей тяжелой жизни в годы после возвращения с войны. Каково сейчас его жене с дочкой ютиться у тестя, ферма которого скоро должна подвергнуться принудительной продаже с молотка.

3

Франк вышел на обочину шоссе и, заметив машину, идущую в сторону города, поднял большой палец вверх. Но одна за другой мимо него пронеслись семь машин. Франк оглянулся и заметил невдалеке на обочине дороги старый «форд». Владелец стоял рядом и тоже держал палец вверх. Франк направился к нему в надежде починить мотор, если он сломан, и за это проехать в город. Мужчина-хозяин, услышав предложение Франка, невесело засмеялся и объяснил, что машина в исправности, но нет бензина, а в кармане нет денег. Вот он и хочет выпросить бензин на дорогу.

«Нищий на автомобиле», — определил Франк, но наружность молодого смуглого человека не очень походила под это определение. Зато старинная модель «форда», извлеченная с какого-нибудь автомобильного кладбища, была типичным образчиком обиталища для бездомного нищего. Массы их, как когда-то таборы кочевых цыган в Европе, сейчас двигались по всем дорогам Америки в поисках работы и куска хлеба.

Франк стал рядом с владельцем машины и тоже поднял руку. Серая полугоночная машина, заскрипев тормозами, остановилась на всем ходу.

— Авария? — спросил молодой человек за рулем.

— Пожертвуйте хоть литр бензина безработному, — попросил хозяин машины.

— Или продайте пять литров, — поправил его Франк.

— Джим, надо помочь им, — сказала сидящая в машине девушка, тряхнув черными кудрями. Ее пытливые глаза с любопытством остановились на фигуре Франка.

— Конечно, Бекки, поможем. У нас в бидоне осталось литров пять. Молодой человек вылез и открыл багажник.

— Подвезти? — вдруг спросила Бекки, не сводя глаз с Франка.

— Пожалуйста! — с радостью ответил тот, желая поскорее добраться в Ветерансвилль.

— Далеко?

— Нет… километров девять.

— А то можем хоть через всю Америку. Если у вас есть что рассказать, я с удовольствием послушаю.

— Что интересного может быть у человека, направляющегося в «мешок блох»! — сказал Франк.

— А это что такое?

— Так называется Скид-Роу, или ночлежные ряды.

— Вы безработный?

— Да… Меня зовут Франк.

Джим сел за руль, Франк поместился на заднем сиденье, и они поехали.

— А какая у вас специальность? — не унималась Бекки.

— Шофер, дрессировщик, пилот, авиамеханик.

— И вы без работы?

— Бывает, — уклончиво ответил Франк.

Но девушка была неугомонна, Франк едва успевал отвечать на ее вопросы.

— Стоп! — крикнул он при виде невзрачных бараков, стоявших вдали от шоссе.

— Это и есть Скид-Роу? — спросила девушка, всматриваясь в здания.

— Почти то же самое, — ответил Франк, вылезая из машины. — Это Ветерансвилль — так называют поселки, построенные для бывших ветеранов войны.

— Значит, вы бывший военный?

— И это было, — ответил Франк. — Спасибо вам, мисс… мисс…

— Бекки Стронг! — подсказал молодой человек.

— Спасибо, мисс Бекки Стронг! — поблагодарил Франк и поспешно зашагал к Ветерансвиллю.

Это был один из стандартных поселков, построенных правительством для ветеранов войны. В этом Ветерансвилле было восемь рядов барачных зданий без всяких удобств. Сначала Франк увидел толпу, а подойдя ближе, он услышал шум голосов и крики. На него не обратили внимания, и Франк подошел вплотную к задним рядам.

Толпа окружила автобус. В нем сидел тщедушный мужчина и, полузакрыв глаза, твердил только три слова: «Меня не обманете».

В ответ на это мужчины, стоявшие поближе, совали ему чуть не в глаза свои обнаженные до плеч исколотые руки и кричали: «Меток нет!» Это была довольно обычная сцена. В открытом автомобиле был представитель «банка крови» — так называли предприятие, скупавшее за бесценок кровь у доведенных до отчаяния людей. Представитель этого банка не покупал кровь. Дело в том, что при частом выкачивании крови состав ее ухудшается, а по старым уколам нельзя определить, как давно у доноров брали кровь. Поэтому администрация «банка крови» ухитрилась метить пальцы неподходящих клиентов особым составом, видимым только при освещении ультрафиолетовыми лучами.

Спор, как узнал Франк, заключался в том, что представитель «банка крови» отказывался покупать кровь у этих людей, ссылаясь на то, что его обманывают. Оказывается, несчастные люди научились выводить и эти пятна. Франк встретился взглядом с одним из стоявших в стороне мужчин, и тот глазами показал ему на дверь.

Франк вошел в полутемный коридор. Здесь его догнал мужчина и открыл дверь в комнату. С обеденного стола не спеша спрыгнули две крысы. Это было таким обычным явлением, что ни гость, ни хозяин нисколько не удивились. Франк спросил о Викки, ветеране второй мировой войны.

Хозяин комнаты кивнул Франку на продавленный диванчик у стены и сел на кончик стола. Его ввалившиеся глаза, истощенный вид и слегка дрожащие пальцы без слов говорили о тяжелой жизни.

Франк осторожно опустился на продавленный диванчик и с облегчением вытянул ноги.

— Где Викки? — повторил свой вопрос Франк.

— Поехал на автомобильный завод со «старшим». Там забастовка. Когда вернется, неизвестно.

Хозяин комнаты говорил отрывисто, кратко, с большим трудом. Из его слов Франк понял, что директор завода пошел на некоторые уступки, боясь, как бы конкуренты не отбили военного заказа. Он согласился увеличить заработок квалифицированных мастеров, но с условием, что другие рабочие прибавки не получат. Зачинщики забастовки будут уволены, скорость конвейера с тринадцати футов в минуту — а это в четыре раза скорее, чем несколько лет назад — увеличится до пятнадцати футов. Стачечный комитет, в который пролез профсоюзный босс Пат Рушпет, выдал уступку директора мастерам за полную победу и таким образом предал интересы тысяч простых рабочих. Сейчас он уговаривает рабочих возвратиться на работу. Коммунисты, защищая интересы рабочих, требуют выполнения всех требований. Чем кончится, неизвестно. На заводе полно штрейкбрехеров.

Франк захотел идти охранять «старшего» — так называли Робина Стилла, но хозяин комнаты воспротивился. Дело в том, что Франк раньше работал на этом заводе и его оттуда «вышибли», как «красного», поэтому Франк известен агентам. Что же касается Стилла, то охраняют его сами рабочие. Франк решил подождать. Он тут же пошел в лавочку и принес две банки пива, хлеба и сосисок.

Пришла жена хозяина комнаты, худенькая женщина, с голубоглазой трехлетней девочкой. Вскоре все сидели у стола и молча ели. Франк смотрел на жадно евшую девочку и с тревогой вспомнил свою дочку. Перед мысленным взором Франка пронеслась его тридцатипятилетняя жизнь. Сначала школа и продажа газет, потом прозябание в поисках работы, а затем работа в зверинце с утра до ночи. Поездка в Индонезию и ловля диких зверей. Затем война, где произошло его второе рождение. В армии он встретил настоящих людей, коммунистов, научивших его понимать разницу интересов богачей и трудящихся. Как сочувствующего коммунистам его уволили из авиации.

После этого Франк уже не имел настоящей работы. Но что бы он ни делал, единственным его желанием было переделать жизнь так, чтобы простые люди могли жить мирно и строить жизнь по своему желанию, а не мучиться.

Среди многих форм борьбы за мир Франк искал самые активные. Он хотел таких, которые помогли бы не только облегчить и разоблачить поджигателей войны, но и сорвать их военные приготовления. Франк считал, что хотя и хорошо, что докеры отказываются разгружать пароходы с военным снаряжением, но этого уже недостаточно.

Он помнил случай с авианосцем «Дюксмюде». Авианосец доставил в Бизерту сорок четыре военных самолета по американскому плану военной помощи. Грузчики-докеры отказались отгружать военные самолеты. Сторонники мира поддержали их. Так длилось три недели. Тогда власти объявили в городе осадное положение, авианосец отвели в маленький порт, огородили этот порт колючей проволокой, выставили патрули, применили газовые бомбы против пикетчиков, и только тогда полиция смогла сгрузить самолеты.

Франк был убежден, что портовые рабочие были не правы. Надо было этот авианосец потопить вместе с самолетами. Потопить так, как была потоплена французскими докерами установка для стрельбы «Фау», отправлявшаяся из французского порта в Югославию. Эти докеры верили в то, что мира не ждут мир завоевывают. Но это, конечно, не всем под силу. Движение сторонников мира и даже заявление каждого о том, что он против войны, — уже великое дело. Все же Франк был убежден, что надо действовать более активно, чтобы не только раскрыть народу глаза на козни монополистов, но и спасти родные ему Соединенные Штаты Америки от гибели, которую готовят эти монополисты. Для всех прогрессивных людей в Америке настали тяжелые времена. Их преследовали по суду и без суда. Борцам за народ приходилось изыскивать все новые и новые способы уберечь народ от беды. Наконец Франк нашел единомышленников. Эту группу, в которую входили прогрессивные люди различных направлений, они назвали «Друзья Эрла», по имени их старшего товарища — летчика Эрла. Викки был одним из друзей Эрла.

Викки, худощавый молодой рабочий с узкими подбритыми усиками, пришел к вечеру. Первые слова его были:

— Нас предал профсоюзный босс Пат Рушпет!

Викки очень обрадовался Франку и выслушал его несложный рассказ о себе.

— Тебе найдется дело, и срочное, — сказал Викки. — Ты поедешь вместо меня, так как я должен буду задержаться. Какая работа, тебе объяснит летчик Эрл. К нему тебя отвезет наш человек.

Франк сел в машину. Шофером оказался тот самый молодой человек, который просил бензин у Бекки Стронг. Он кивнул головой Франку, как старому знакомому.

Только к утру Франк прибыл к берегу озера. На бетонной площадке возле озера стоял большой гидроплан. Таких Франк еще не видел. Это была совершенно новая конструкция амфибии, способной садиться на воду и на землю. Здесь его встретил летчик Эрл, с которым он уже был знаком. Франк объяснил ему свое появление. Эрл ободряюще хлопнул его по спине и повел в кабину.

— Шикарно! — весело сказал Франк, осматривая салон, отделанный цветными звуконепроницаемыми резиновыми коврами и мягкими креслами.

— Еще бы! — согласился Эрл и пояснил: — Личная машина Мак-Манти. Только вчера принял. Буду облетывать. Сначала намечены близкие рейсы, например в Бостон за омарами для торжественного обеда, а потом дальний рейс куда-нибудь в Европу или Азию.

— Такую машину — и гонять за какими-то омарами! — возмутился Франк.

— Не какими-то, а особенными, огромными, шестифунтовыми, специально для торжественного обеда на острове Кэт-Кей. Это в восьмидесяти пяти километрах к юго-востоку от Майами. Знаешь этот остров?

— Не бывал.

— Этот остров миллионер Луис Уосп купил у правительства и организовал там «Клуб только миллионеров», а те понастроили себе там «хижин». Одна такая «хижина» обходится тысяч в шестьдесят долларов.

— Так это же дворцы! И мы повезем этим миллионерам омары?

— Омары необходимы для семейного праздника Мак-Манти.

— А что это будет за праздник?

— Серебряная свадьба Мак-Манти.

Глава VII

СОЗВЕЗДИЕ ДОЛЛАРА

1

Газеты объявили о грандиозном торжестве, устраиваемом Мак-Манти в день своей серебряной свадьбы на острове Кэт-Кей.

На этот праздник Мак-Манти пригласил четыреста «самых близких» друзей.

Газеты сообщали массу подробностей. Во всех журналах появились фотоснимки бриллиантов Анабеллы Мак-Манти, стоивших пять миллионов долларов. Когда мадам выезжает в этих бриллиантах, ее сопровождает пятнадцать сыщиков из личной охраны. Описание туалета дочери Меллона заняло множество газетных столбцов. Для этого праздника ей было куплено ожерелье за 850 тысяч долларов, вечернее платье стоило 65 тысяч долларов, театральный бинокль — 75 тысяч долларов и так далее. Но газеты ни одним словом не обмолвились об истинной цели собрания.

За неделю до конференции «королей» собственники «хижин» на острове Кэт-Кей, не приглашенные на торжество, получили от хозяина острова Луиса Уоспа вежливое предложение уступить свои дома для гостей Мак-Манти. Всему обслуживающему персоналу острова дали отпуск на десять дней. Это не касалось только работников электростанции, водопровода и порта. Все отпускники были в тот же день отправлены на материк. Пароход доставил на остров рабочих и готовые детали для легких летних построек. За три дня до начала конференции в районе острова были объявлены военные маневры. В связи с этим были запрещены полеты над этим районом и плавание всех видов судов без специального на то разрешения.

За день до конференции прибыл персонал для обслуживания гостей. Все временные рабочие были удалены. Прилетел Луи Дрэйк и с ним два десятка молчаливых джентльменов, которые обшарили весь остров и нашли двух задержавшихся владельцев «хижин». Джентльмены вежливо, но настойчиво предложили последним немедленно покинуть остров.

Ночью в естественную бухту острова прибыли яхты «Атланта», «Корсар» и «Атом», доставившие главных советников Рокфеллера, Дюпона и Вандеберга. Рано утром на аэродроме приземлились два самолета. Это прилетел Сэм Пирсон со своими экспертами. Большая группа встречающих во главе с Дрэйком провела его в предназначенную для него «хижину».

В десять часов утра начался съезд гостей. В воздухе реяли американские флаги, гремела музыка. Около одиннадцати часов прилетела чета Мак-Манти. У Анабеллы Мак-Манти все было большим — и рост, и зубы, и длинное лицо, и руки. С застывшей, стандартной улыбкой она, не глядя на Пирсона, протянула ему руку, посмотрела на видневшийся вдали огромный шатер из яркого шелка и сказала:

— Мне нравится эта берлога!

Вслед за Анабеллой Мак-Манти доктора осторожно вынесли из самолета на специальном кресле-коляске тщедушного Мак-Манти. Один из докторов тотчас же снял с головы Мак-Манти черную шелковую ермолку, другой откинул тонкий шерстяной плед, обнажив тощее, высохшее, как у мумии, тело, одетое в легкий костюм из белого шелка.

Старик с трудом выносил даже тяжесть одежды. Смешно оттопыренные уши Мак-Манти, желтый пушок на лысом черепе и быстрые подозрительные маленькие глазки оловянного цвета вызывали улыбку. Но никто не улыбался. Все почтительно ждали, что изволит сказать олигарх. Мак-Манти недовольно пожевал губами и чуть двинул указательным пальцем. Врачи покатили кресло-коляску к дому. Мак-Манти всегда пребывал в уверенности, что все заняты только стремлением извлечь из него выгоду, и поэтому не любил и даже боялся всякой толпы, в том числе и своих приближенных. Он предпочитал распоряжаться через других. Властолюбивый Пирсон давно снискал его полное расположение.

Мак-Манти беспокойно оглянулся на толпу, следовавшую за коляской. Пирсон тотчас же попросил сопровождавших «погулять». Гости отстали. Что-то похожее на благодарность промелькнуло в глазах старика.

На аэродроме один за другим приземлялись самолеты с гостями. В порт входили многочисленные яхты. Около причала для гидропланов уже стояло семь машин. Восьмая сделала круг над островом и тоже села на воду. Она подрулила к причалу. Та группа гостей, которую Анабелла Мак-Манти уполномочила встречать прибывающих в гидропорт, устремилась к прибывшему гидроплану. Вместо гостей из Бостона прилетели огромные живые омары в корзинах с мокрыми водорослями. Трое мужчин выносили корзины с омарами из гидроплана на деревянные мостки. К мужчинам подошел упитанный молодчик и, отвернув лацкан пиджака, показал жетон агента.

— Вы, я вижу, новички! — с достоинством ответил ему рослый худощавый мужчина. — Это личная машина господина Мак-Манти, и я, Эрл, его личный пилот.

— Приказ есть приказ, — отозвался агент и полез в гидроплан. — Пассажиры были? Только говорите правду.

— Никого. Да вы позовите старшего из охраны Мак-Манти. Он меня знает.

Агент вышел. Другие агенты помогли Франку перенести корзины на берег, поставили их в подъехавшую грузовую машину и поехали.

Уже в полдень на острове было шумно, как в Луна-парке.

Ни один репортер не был допущен на остров. Все описание семейного праздника монопольно взял на себя сам «Сияющий Эдди», как в насмешку прозвали собутыльники угрюмого пьяницу Эдварда Полларда, короля газетных «королей». «Сияющий Эдди» заведовал информационным центром Комитета двенадцати. Кроме того, Поллард был широко известен своей фирмой «блефующих вещей»: взрывающихся сигар, бильярдных шаров из сыра, яблок из воска, стульев с различными фокусами — от опрокидывающихся до снабженных электрическим током.

Главным же источником его доходов была фабрика фальшивых денег. Она печатала фальшивые франки, марки, фунты стерлингов, лиры, рупии и другие денежные знаки. Его мастерские выпускали в большом количестве фальшивые лотерейные билеты, подделанные под билеты официальных американских лотерей. Целая армия наемников распространяла их не без помощи гангстеров и полиции.

Наконец, Поллард занимался фальсификацией в области политики. Так, например, он выпустил «Завещание Петра Первого» о том, что русские должны захватить Европу.

Поллард знал истинную цель, ради которой здесь собралось множество гостей, но для редакций газет он посылал иную информацию. Несколько десятков таких информаций, например, о филантропии Мак-Манти, «жертвовавшего десятки миллионов на науку», было заготовлено заранее, как и подробное описание костюмов от Пуарэ и ярких галстуков от Доббса, доставленных рекламным бюро этих фирм. В этих статьях оставалось проставить только фамилии участников, а это тоже был бизнес, так как создавал рекламу тому, о ком писали. Поллард же никогда ничего не делал бесплатно. Однако он умолчал об отнюдь не празднично настроенных «королях», многочисленных советниках и экспертах, явившихся с тяжелыми чемоданами, наполненными финансовыми и прочими документами. Его люди, из числа джименов и детективных агентов Тилля и Бернса, шпионили за всеми и друг за другом.

Поллард красочно описал, как в два часа дня все четыреста друзей Мак-Манти собрались в шелковом шатре вокруг счастливой четы и Мак-Манти, с разрешения врачей, поднял рюмку вина за «американизацию земного шара».

На самом же деле в это время группа заправил Особого совещательного комитета Национальной ассоциации промышленников уединилась в «хижине», занятой Пирсоном, а десятки «королей» ждали их указаний, как решения судьбы своего бизнеса.

2

Для Комитета двенадцати в «хижине» Пирсона была приготовлена комната. Приготовления заключались в том, что из нее вынесли всю обстановку, радиоаппарат и телеприемник, картины, мягкие кресла, ковры, вазы и прочее. В пустую комнату поместили двенадцать простых круглых столиков и двенадцать деревянных кресел — по числу директоров комитета. Напитки стояли на тонких полках, устроенных под каждым столиком. У стены стояло еще три стула. Они предназначались для вызываемых по частным вопросам. Голые стены и простота обстановки должны были, по мнению Пинкертона, гарантировать присутствующих от подслушивания и радиозаписи.

Директора вошли вслед за Пирсоном, и он жестом пригласил их занять места. Все собравшиеся были пожилые люди, а трое — даже старше шестидесяти лет.

Толстяк Два Пи — Питер Пью от группы Дюпона, — третий по толщине человек в Америке, сразу же направился к своему вместительному креслу, поставленному за столом справа от Пирсона. Обычно он всегда ездил со своим мягким креслом, если там, куда он едет, не имелось специального кресла, но сейчас он вынужден был сидеть на деревянном. Прежде всего Два Пи достал с нижней полки стола, заставленной различными бутылками, сифон с шипучей водой и поставил на стол. Было жарко, а заседание обещало быть бурным.

Слева от Пирсона поместился… назовем его Фуггер — тайный советник группы Рокфеллера. Это был мужчина типа борца тяжелого веса, с четырехугольным подбородком на массивном, бульдожьем лице. Рядом с Фуггером сел всегда старающийся быть элегантным, с розой в петлице, Ламмот Джиформ («Америкен телефон энд телеграф компани»), которого называли просто Ламмот.

Меллон, едва только появился в комнате, сейчас же начал громко читать молитву, и все должны были слушать стоя. Лица присутствующих выражали недовольство. Все досадовали на эту непредвиденную задержку. Особенно злился на напрасную потерю времени толстяк Два Пи, сразу начавший сердито сопеть. Высокий глухой старик Гобсон, напоминавший хищного кондора своей маленькой головкой на длинной худой шее, ни на секунду не выпускал из рук слухового аппарата в ореховой оправе, чтобы не пропустить ни одного слова своих конкурентов. И когда Меллон читал молитву, отнимавшую время, он все же обратил аппарат в его сторону.

За каждым из присутствующих директоров незримо стояли их армии. Эти армии — из десятков миллиардов долларов, возглавляемые сотнями «королей» и советников, командовавшими своими банкирами, фабрикантами, заводчиками и торговцами, — ждали приказа, чтобы ринуться в бой и проглотить или потеснить конкурентов.

 

* * *

 

После завтрака-ленча в шелковом шатре, вместившем до четырехсот человек, «короли», эксперты и советники то и дело собирались группами на дорожках, у киосков с напитками и пробовали выведать друг у друга, что у кого приготовлено в портфеле для предстоящей борьбы. К этому дню все вооружились. Одни имели наготове новые патенты, чтобы грозить противнику тем, что пустят в ход новое изобретение и удешевят продукцию, а значит, заставят конкурентов уступить. Другие имели к этому времени ряд новых заводов или пакеты акций конкурирующих предприятий, и так далее. Все они нервно ожидали решения двенадцати, чтобы, собравшись после этого совещания на специализированные конференции, воевать за свое участие в прибылях. Это тоже было одной из форм экономической войны.

Все «гости» то и дело поглядывали на «хижину» Пирсона, увитую диким виноградом, где заседал Комитет двенадцати. Особенное оживление, даже ажиотаж вызвало появление кресла-коляски Мак-Манти, катившегося по дорожке к этой «хижине» в сопровождении Анабеллы Мак-Манти. Всем было известно, что Мак-Манти давно уже не руководит, а только изредка консультирует и всеми делами заправляет Сэм Пирсон.

Наконец в «хижине», увитой диким виноградом, Меллон закончил молитву, и все сели. Пирсон резко поднялся, выпрямился и окинул насмешливым взглядом самодовольные лица собравшихся. «Такими ли вы останетесь после моего сообщения?» — подумал он и, отчеканивая каждое слово, объявил:

— Нам предстоит пересмотреть стратегию и тактику экономической войны, которую мы ведем. Должен со всей откровенностью вам сообщить, что план Маршалла, направленный, как вы знаете, на то, чтобы преградить дорогу коммунизму в Европе, потерпел полный провал в этом отношении!

Два Пи с интересом посмотрел на Пирсона. Он даже слегка приоткрыл рот от удивления. Меллон сделал какие-то беспорядочные движения своими короткими ручками — то ли крестился, то ли отмахивался от чего-то. Старик Гобсон прижал портфель к груди и что-то сердито воскликнул. Каждый из членов комитета по-своему выражал удивление и недовольство. Затем в комнате воцарилось гнетущее молчание.

3

Чтобы понять, о чем идет речь, необходимы некоторые пояснения. Американские капиталисты неслыханно заработали во время первой империалистической войны и после нее. Золотой запас Америки с трех миллиардов долларов в 1913 году возрос до двадцати трех миллиардов в 1948 году. Америка стала всемирным банкиром. За американскими деньгами шел американский флаг, за флагом шли американские солдаты. Война 1939–1945 годов для американских капиталистов явилась крупнейшей прибыльной операцией — бизнесом, которого не знали американские миллиардеры на протяжении всей своей истории. Вот почему, несмотря на то что война давно окончилась, капиталисты, чтобы не снижать своих прибылей военного времени, продолжали и продолжают делать оружие. А чтобы оправдать гонку вооружений, они выдумали, будто Советский Союз хочет на них напасть.

Чтобы заработать на вывозе товаров в другие страны столько же, сколько они зарабатывали во время войны, американские капиталисты решили превратить передовые промышленные страны в свои колонии. Если бы американские капиталисты начали под этим флагом военную интервенцию, народы Европы выступили бы против них единым фронтом. Комитет двенадцати придумал большой, хитрый план превращения других стран в свои колонии. Это был план экономической войны, войны, направленной на захват и разрушение экономики других стран без применения военной интервенции.

Конец второй мировой войны был началом самой яростной экономической войны, которую когда-либо знал мир. Были сорваны все соглашения.

Часть плана экономической войны под лозунгом борьбы с коммунистами (что империалисты и делают) была направлена против своих же союзников, ослабленных войной.

Но не следует искать в буржуазных газетах того времени обличительных статей против американской оккупации освобожденных от фашистов стран. Наоборот, буржуазные газеты Англии, Франции и других стран превозносили Америку и американский образ жизни, писали о взаимопомощи, о братской защите от «красной опасности» и т. д.

Коммунисты сразу же разоблачили истинный характер «американской помощи», но их выступление было объявлено «московской пропагандой».

Женевским соглашением от 10 апреля 1947 года американцы объявили экономическую войну всем государствам, не подписавшим его, то есть не пожелавшим стать колониями американцев: Советскому Союзу, странам народной демократии и Китаю.

Подвергая эти страны экономической блокаде, монополисты США рассчитывали удушить их, но этого не получилось. СССР, Китай и страны народной демократии осуществляют между собой экономическое сотрудничество и бескорыстную, дружественную взаимопомощь.

В то время как экономика капиталистических стран с каждым днем испытывает все возрастающие трудности, в странах социалистического лагеря экономика все более крепнет и успех следует за успехом.

Вторым этапом этой экономической войны был «план Маршалла». По этому плану, американское правительство якобы было намерено оказать европейским странам помощь в восстановлении их экономики. На самом деле это был обман. «План Маршалла» — это план обогащения кучки американских миллиардеров за счет ограбления народов Европы. Американские монополии прибирали к рукам или уничтожали промышленность этих стран.

За сравнительно недорогую цену американцы ввели своих советников и наблюдателей в правительственные органы маршаллизованных стран и стали диктовать правительствам, что им делать.

Теперь представители американских монополий могли проехать в любую из этих стран с американским паспортом, будь то Англия, Франция или Италия, но граждане этих стран не могли свободно въехать в Америку.

Однако главная цель «плана Маршалла», заключавшаяся в том, чтобы преградить путь влиянию коммунистов в маршаллизованных странах, потерпела неудачу.

Американским фашистам не удалось подорвать авторитет коммунистов. Коммунистам верит народ. Коммунистов выбирают в парламенты, в городские самоуправления, профсоюзы, и, главное, они беззаветно борются за свободу народов, за мир.

Они борются за независимость своих стран и разоблачают все происки поджигателей войны.

Вопреки американской пропаганде, сотни миллионов честных людей поставили свою подпись под Стокгольмским воззванием. Сознание народных масс в борьбе за независимость своих стран возросло. Стремление монополистов легко и быстро расправиться с коммунистами, чтобы присоединить капиталистические страны к США, проделав это под видом организации Соединенных Штатов Мира, где бы руководило правительство в лице Комитета двенадцати, потерпело поражение.

Стремление американских монополистов захватить в свои руки богатства (а тем самым и высокие прибыли) своих конкурентов — капиталистов Англии, Франции и других стран — наталкивалось на все более и более серьезное противодействие со стороны этих капиталистов. Они соглашались на американскую помощь в борьбе с коммунистами, но отнюдь не хотели отдавать американцам свои высокие прибыли.

Формы экономической войны многообразны. Это и экономическая блокада, то есть запрет маршаллизованным странам торговать с СССР и со странами народной демократии. Это и валютная война, и продажа продуктов по бросовым ценам (демпинг), чтобы разорить конкурентов, таможенная война и т. д. И тогда Комитет двенадцати, все еще надеясь на план Маршалла, заключил с правительствами зависимых стран военный союз, направленный против СССР и стран народной демократии. Создавая базы на чужой территории, американские монополисты тем самым начали оккупацию этих стран, чтобы организовать там фашистский режим. Но они хотели загребать жар чужими руками и потребовали от своих союзников миллионы солдат, которые должны будут умирать, защищая прибыли монополистов под руководством американских генералов. Однако трудящиеся люди не хотят воевать ради обогащения американских капиталистов. И не кто иной, как коммунисты, открыли народам правду об истинных целях поджигателей войны.

Американские планы свергнуть народные правительства в странах народной демократии провалились. Но монополисты идут на все, чтобы любой ценой пусть ценой гибели сотен миллионов человек — сохранить капиталистическую систему и свои сверхприбыли.

О своей политике, не стесняясь в выражениях по адресу коммунистов и сторонников мира, и доложил Пирсон. Конечно, он говорил иначе и другими словами, когда объяснял, почему план Маршалла, направленный, в частности, на то, чтобы преградить дорогу коммунизму в Европе, потерпел полный провал. В заключение своего выступления Пирсон предложил прослушать доклад Ван-Вика о программе «психологической и диверсионной войны».

4

В кабине гидросамолета оба летчика-американца — высокий смуглый Эрл и невысокий Поль — стояли у окна и не сводили глаз с мола. Там со скучающим видом прогуливались гости Мак-Манти.

— Не иначе как «святой дьявол» пьет сто первый брудершафт с Франком! нетерпеливо сказал Поль, и желваки на его скулах задвигались. — И чего он там застрял… Тоже, нашел компанию… Ненавижу всех этих откормленных боровов, что бродят по острову в павлиньих перьях! Эх, выпустил бы ты меня на остров — я бы им устроил спектакль!

— Ну и характер! Где твоя выдержка? — неодобрительно отозвался Эрл.

— А мои родные взяли ее с собой на небо — авось, в раю пригодится, а характер этот мне создали на допросах джимены, чтобы я не скучал в счастливой Америке!

Поль нервно теребил свои короткие усы и ненавидящим взором смотрел в окно на гуляющих. Эрл знал трагедию его семьи, «по ошибке» убитой громилами из Американского легиона.

Франк в сопровождении джимена появился в каюте через полчаса и сказал:

— Должна быть еще корзина с омарами!

Эта корзина нашлась в углу, под брезентом. Эрл помог Франку поставить корзину на плечо. Заботливо закрывая корзину водорослями, он услышал шепот Франка:

— Сенсация! Пьяный радист Полларда проболтался, что по заданию хозяина он установил несколько радиоакустофонов, чтобы Поллард мог подслушать разговор Комитета двенадцати… Значит, сборище поджигателей войны. Я там, а ты здесь… Слушай на микроволнах… — Франк невнятно пробормотал цифры и замолчал: подошел агент. Они ушли к машине.

— Стереги! — сказал Полю немногословный Эрл.

Он сел в кресло штурмана-радиста и начал настраивать крошечный радиоприемник, предназначенный для приема на ультракоротких волнах. Поль то смотрел в окно, то нетерпеливо поворачивал голову к Эрлу, сидящему с наушниками и поглощенному настройкой.

— Время идет, и мы не услышим самого главного в планах поджигателей войны! — в отчаянии прошептал Поль.

Эрл сделал ему знак молчать и продолжал настраивать…

Эрл был родом из рабочей семьи потомственных сталеваров в Питсбурге. Он прошел большой и трудный путь. На войне он был летчиком сначала на линии Америка — Исландия — Англия. К концу войны Эрл совершал «челночные операции», летая из отвоеванного юга Италии в Советский Союз, и по дороге бомбил фашистов. В Советском Союзе он заправлял самолет горючим, вооружал бомбами, летел обратно и по пути опять бомбил фашистов.

После перелета из Франции в Америку с сыном Мак-Манти он перешел на службу к Мак-Манти вместе с Полем. Эрл обслуживал сына Мак-Манти до автокатастрофы, организованной боссом Билем по приказу Сэма Пирсона. Последний приказал боссу Билю «убрать» сына Мак-Манти.

С Эрлом на войне летал в качестве штурмана-радиста и Джим Лендок. С Франком Эрл познакомился на работе в авиации, а дружба их окрепла в борьбе за демократическую Америку, за мир.

Сообщение Франка об истинном характере «семейного праздника» потрясло Эрла. Он не мог оставаться бездейственным. В интересах американского народа было разоблачить заговор монополистов против американского же народа. Надо было знать, какие дьявольские планы готовят гангстеры мирового масштаба, чтобы заставить народ воевать. Вот почему, спасая американский народ от ужасов войны, друзья Эрла решили раскрыть тайну «семейного праздника». Но удастся ли?

Эрл старательно вращал крошечный винт, и вдруг тишину «пересек» голос и опять исчез. Эрл «вернулся обратно».

Поль увидел, как Эрл начал что-то быстро записывать в блокнот, лежащий на коленях. Не переставая писать, он левой рукой отцепил один наушник и протянул Полю. Тот подбежал, приложил наушник и сразу услышал незнакомый голос:

— В последние пять лет мы потратили миллиарды долларов, готовясь к возможной войне при помощи бомб, самолетов и пушек. Но мы потратили очень мало на войну идей, в которую мы сейчас активно вовлечены и терпим поражение. Они не могут быть компенсированы никакими вооруженными силами. Мы должны усилить психическую войну!

Поль слегка толкнул Эрла, но тот предостерегающе поднял руку вверх.

— Раньше мы обвиняли коммунистов и Советскую Россию в организации «железного занавеса», в красном империализме, но этого мало: мы должны привлечь на свою сторону средние классы, это очень важно, и объявить коммунистов вне закона! Мы должны противопоставить идеям коммунистов свои идеи спасения человечества! Еще Мальтус писал о том, что в нищете населения повинны сами народные массы, так как они слишком быстро размножаются. Наша святая обязанность освободить мир от неполноценных. По нашему заказу уже написаны книги: «Мировой голод» Харнера, «Путь к спасению» Фогта, «Социальный упадок и возрождение» Фримена. Идея борьбы за мир помогла коммунистам сплотить сотни миллионов сторонников мира. Наша обязанность опровергнуть их аргументы!

— Правильно, ложь должна быть чудовищной! — прервал оратора чей-то резкий голос.

— Вы известный циник, Сэми! — отозвался на эту реплику кто-то из присутствующих.

В дверь гидросамолета раздался резкий стук. Эрл мгновенно сорвал наушники с себя и Поля и спрятал микроприемник. Пока Поль открывал, Эрл быстро откупорил бутылку виски, и первое, что он сделал, — он протянул полный стаканчик вошедшему джимену.

Джимен взял стаканчик и сказал:

— Там наши парни сцапали того, который привез омаров. Он с вами прилетел?

5

Дверь в комнату заседания Комитета двенадцати распахнулась, и туда вошла, шумно дыша, сама Анабелла Мак-Манти.

— Я бы линчевала ваших прислужников! — гневно обратилась она к Пирсону. — Они попробовали не впустить меня!

— У нас деловой разговор! — сердито ответил Пирсон, не предлагая мадам сесть.

Остальные мужчины сидели с недовольными лицами.

— Но мой муж, — вошедшая сделала ударение на слове «муж», — желает присутствовать при вашем деловом разговоре!

— Мы будем рады, — сухо отозвался Пирсон, и миссис Мак-Манти быстро вышла.

— Ого! — воскликнул толстяк Два Пи. — Ты, Сэми, ничего не говорил нам об этом! Наш Ирэне Дюпон должен присутствовать только на завтрашнем заседании. Ведь мы еще раньше договорились об участниках сегодняшнего совещания!

Представитель группы Мак-Кормика нетерпеливо посмотрел на дверь. То же сделал и представитель группы Кун-Леб. Не для того один из них срочно мчался из Европы, а второй из Иерусалима, чтобы терять время на ожидание.

Но вот дверь открылась, и въехало кресло-коляска с Мак-Манти. Его везли врач и Анабелла Мак-Манти.

— Ну вот и я! — объявил Мак-Манти, но его появление не вызвало энтузиазма.

Пирсон попросил посторонних удалиться. Вышли коротышка Ван-Вик, сделавший доклад об идеологической и диверсионной войне, и врач, но Анабелла Мак-Манти осталась.

— Вам будет скучно, мадам! — обратился к ней Пирсон.

Эта пожилая, молодящаяся особа была знаменита тем, что пыталась вмешиваться во все дела и «хамила» всем без разбору. Это ей принадлежали слова: «Если у вашей двери позвонят и станут говорить о мире, хватайте этого человека и отдавайте куклуксклановцам на суд Линча». Она была одной из попечительниц этой фашистской организации.

Анабелла Мак-Манти нервно поправила на своем платье тяжелое бриллиантовое украшение и, презрительно глядя из-под опущенных век на Пирсона, сказала:

— Вы хам! Моя ручная обезьяна — и та бы уступила место даме!

— Уходи вон, Ани, — спокойно сказал Мак-Манти, быстро перебирая четки высохшими пальцами.

Мадам, будто эти слова ее не касались, улыбнулась своей стандартной улыбкой, еще раз оглядела присутствующих и насмешливо сказала:

— Хоть вы и созвездие доллара, но далеко не красавцы! — Она щелкнула пальцами под ухом Пирсона и не спеша вышла из комнаты.

Взбешенный Пирсон вызвал Дрэйка и приказал ему лично охранять дом от посягательств любопытных и не впускать никого.

Двери закрылись, и в комнате стало тихо. Пирсон опустился на твердое сиденье своего кресла, взглянул на Мак-Манти, снова встал и, постояв, присел на ручку кресла. Он вынул из жилетного кармана и начал вертеть в пальцах незажженную сигару, потом шумно понюхал ее и швырнул на стол.

— Раскачиваешься? — насмешливо спросил Два Пи.

Пирсон не ответил. Мак-Манти нужен был ему как серьезная поддержка только в одном вопросе. Что же касается остальных дел, то старик, во многом отставший от жизни, мог не только отвлечь от дела, требуя разъяснений, но и помешать. В последние годы Мак-Манти был уже не у дел, стал обидчив и болтлив, а его жена не раз выбалтывала секреты Комитета двенадцати.

Раздался громкий, резкий голос Гобсона. На этот раз он говорил с несвойственной ему резкостью и прямотой:

— Я предлагаю сейчас же распределить между нами сферы влияния в наших новых европейских колониях: Англии, Франции, Италии и других странах, а также пересмотреть сферы влияния в южноамериканских колониях и азиатских.

— Индонезию мне! — крикнул Фуггер.

— Только нефтяные районы, — быстро отозвался Пирсон.

— Я требую Африку! — заявил Два Пи.

— Вы и так захватили в Японии почти все акции Дзайбацу. Эта крупнейшая организация японского промышленного капитала стоит миллиарды, — возразил представитель Мак-Кормика.

Поднялся шум. Два Пи, не слушая никого, твердил о своих «особых интересах» в пользу общего дела. Группу Моргана — Мак-Манти обвиняли в самовольном присвоении промышленного Рурского района в Западной Германии и Эльзас-Лотарингского района во Франции.

Все бурно потребовали от Пирсона объяснений по поводу его нежелания теперь же разделить сферы влияния в американских колониях в Европе.

— Делить страны маршаллизованной Европы сейчас, — раздраженно сказал Пирсон, — значит делить шкуру неубитого медведя! Мы должны отражать не только их экономические контратаки, но и быть готовыми в любой момент подавить военное сопротивление со стороны этих наших союзников по Североатлантическому пакту. Вряд ли наши конкуренты согласятся уступить нам свои высокие прибыли ради наших прекрасных глаз…

Меллон вскочил, взволнованно потрясая короткими руками, и, захлебываясь, пролепетал:

— Но ведь мы несем в Европу более совершенные формы и методы производства, торговли и наш прекрасный американский образ жизни! Мы, при частичной потере нашими друзьями их капиталов, все же спасаем их капиталы от национализации. Что будет, если мы не вмешаемся!

— Да, мы именно так говорим им, — согласился Пирсон. — И они, выбирая из двух зол меньшее, пошли на сознательную уступку нам части своих прибылей. К сожалению, они уже начинают понимать истинные причины нашей помощи. Все чаще в солидных газетах и даже среди крупных промышленников раздаются голоса о том, что наш военный союз против СССР — только удобная стратегическая форма уже теперь оккупировать эти страны и превратить их в свои колонии. Они примиряются с этим ради того, чтобы мы помогли им не допустить национализации коммунистами их фабрик и заводов, земель и банков. Но сейчас, в связи с нашей деловой активностью, направленной на захват этих фабрик, заводов и банков, они весьма обеспокоены этой нашей помощью и боятся лишиться своих капиталов. И, откровенно говоря, они не очень ошибаются. Это все результаты коммунистических разоблачений! Вот почему, чтобы окончательно покорить европейские страны и превратить их в свои колонии, мы должны несколько видоизменить тактику и выполнять это под флагом нашей подготовки к войне с СССР.

Сначала мы оккупируем маршаллизованные страны и установим американский режим для колоний. Под видом стандартизации вооружений, мы изымем все национальные виды оружия, то есть разоружим армии маршаллизованных стран. Стандартное, то есть американское, оружие мы дадим только проверенным с помощью тех, кому мы платим. Мы заключим всех коммунистов, всех, кто против американского образа жизни, в лагеря или уничтожим! — Пирсон долго разъяснял план. — Повторяю: делить новые американские колонии в Европе можно будет только тогда, когда американские войска окончательно оккупируют эти страны и создадут там американский порядок!

И все же объяснение Пирсона не удовлетворило собравшихся. Каждый из двенадцати уже захватил часть промышленности и недр этих стран, но встречал сопротивление Пирсона, стремившегося захватить как можно больше.

— Сэм Пирсон прав, — поддержал Меллон. — При оккупации надо соблюдать большую осторожность, чтобы не началась война с этими странами или забастовка в масштабе целых стран, а потом и революция.

— Но главное, я призываю вас, — тут Пирсон сделал широкий жест рукой, я призываю вас, во имя борьбы с коммунистами, хотя бы временно прекратить борьбу между собой. Я предлагаю сохранить прошлогодние доли участия в военном бюджете!

Все начали спорить, стараясь перекричать друг друга, и Пирсон этому не мешал. Сидя в кресле и нюхая сигару, он очень внимательно слушал, стараясь угадать их «козыри».

Двенадцать членов комитета были врагами. Все сводили старые счеты. «Стадо» не могло мирно пастись на своих пастбищах, как хотел этого Пирсон. Океанские авиалинии оттесняли пароходное сообщение на задний план, уменьшая этим их прибыли. Поэтому пароходные «короли» начали строить гидросамолеты, снижая этим прибыли океанских авиалиний. Железнодорожные «короли», чтобы удержать свои прибыли, воевали с «королями» прямых автомобильных линий и пытались подешевле скупать акции автомобильных заводов и прибирать эти заводы к своим рукам.

Группа Рокфеллера вела ожесточенную войну, чтобы захватить нефтяные богатства и нефтяной рынок во всем мире. Пока основные силы и внимание группы Рокфеллера были отвлечены от Америки, этим воспользовались «короли» угля, чтобы потеснить Рокфеллера и захватить нефтяной рынок Америки. Для этого они начали производить синтетический бензин из угля, то есть вторглись в область интересов нефтяников. А нефтяники, чтобы восполнить потери в борьбе с угольщиками, захватывали «жирные пастбища» каучуковой державы. Попросту говоря, они расширяли производство синтетического каучука из нефти, что вызвало кризис в сбыте натурального каучука.

Благодаря изобретению искусственного шелка, сделанному где-то в тиши кабинета, вискоза вытесняла не только натуральный шелк, но даже хлопчатобумажные ткани, вызвала кризис сбыта хлопка и угрожала шерсти. Так изобретения ученых использовались для того, чтобы взрывать одних и обогащать других. Условия капиталистического мирового рынка ухудшились. Попытка перекрыть трудности «планом Маршалла» и гонкой вооружений давала только временную передышку. Яростная конкуренция была во всех отраслях промышленности. Американский «организованный капитализм» существовал только на страницах буржуазных газет.

Многое вспомнили члены Комитета двенадцати, обвиняя друг друга в использовании «замороженных патентов», нарушении установленных долей и во вторжении в область чужих интересов.

— А что, мистер Пирсон, Америка могла бы не рисковать, втягиваясь в войну? — спросил молчавший все время представитель одной из финансовых групп.

— Мы не можем выдержать мирного соревнования с СССР! — резко ответил Пирсон. — Наша атомная и военная дипломатия, к сожалению, не запугала советское правительство, не заставила его отказаться от снижения цен и восстановления разрушенной промышленности. Более того: Советский Союз тратит десятки миллиардов рублей на огромнейшие стройки, на удешевление и улучшение жизни. А это слишком заразительный пример для рабочих и крестьян других стран.

— А расчеты нашей фирмы показали, что мы можем вернуться к мирной экономике, — настаивал представитель.

— К мирной экономике можно было бы вернуться, если бы мы помогали отсталым странам. Но это не в наших интересах, — продолжал Пирсон. — Только благодаря военной конъюнктуре мы получаем огромные прибыли и оккупируем страны.

— Я не подозревал, что среди нас есть сторонники мира, — язвительно заметил Два Пи.

— Если мы не можем справиться с забастовкой в собственной стране, отозвался тот же представитель, — надо всегда иметь возможность мирного выхода. Тем более, что перспективы новой войны я не отделяю от перспективы возможного краха всей нашей системы. Вспомните прошедшие войны.

— Надо, — заметил Фуггер, — создать в Европе армии безработных, а значит, нуждающихся людей, согласных за кусок хлеба защищать наши интересы.

— Единственный выход — это работать на войну! — убежденно сказал Пирсон. — Иначе разразится кризисная паника, и тогда действительно наступит крушение всей нашей системы. Поймите, мы не можем мирно соревноваться с Советской Россией.

6

Члены и президенты Комитета двенадцати яростно спорили. Каждый защищал свои интересы. Мак-Манти долго слушал, нервно перебирая своими сухими пальцами четки. Наконец он не вытерпел.

— Что здесь делается? — необычайно тихо спросил он. Это было так неожиданно, что все сразу замолкли. Не дожидаясь ответа, он продолжал: Надо организовать наш общий фронт против коммунистов, а вы?

«Старик не дурак», — мысленно одобрил Пирсон.

— Почему вы не можете мирно пастись на отведенных вам жирных пастбищах? — Мак-Манти беспокойно посмотрел на Пирсона, тот ободряюще подмигнул.

Мак-Манти все быстрее и быстрее перебирал четки. Это было признаком, что старик начинает нервничать. Пирсон больше всего боялся «сюрпризов», хотя до сих пор старик говорил то, что заранее подсказал ему Пирсон.

— Атомная и водородная бомбы перестали быть американской монополией, продолжал Мак-Манти. — То же будет и с кобальтовой… Но есть одно средство!

Теперь все с интересом смотрели на старика.

— Не подмигивайте мне, Сэм! — раздраженно заметил Мак-Манти. — Я могу обойтись без суфлеров и знаю, что говорю! Зачем вы меня сбили… с мысли?.. Да… Может быть, я несколько забегаю вперед, но, видит бог, мы с Морганом хотим спасти мир от анархии, и бог нам подсказал сломить сопротивление безбожников во всем мире рукой голода… Мы должны контролировать… да, контролировать… — Мак-Манти беззвучно зашептал, морща лоб, и вопросительно посмотрел на Пирсона. — Ну, Сэм, что же вы молчите?

Пирсон сейчас же подсказал:

— Контролировать не только производство, сбыт, но и потребление продуктов.

— Да, да, именно это я и хотел сказать… Мы пойдем на большие жертвы… именно на жертвы, учреждая Международный синдикат пищевой индустрии и сбыта.

Это как раз и было то, что должен был провозгласить Мак-Манти, один из старейших членов комитета. Пирсон облегченно вздохнул. Приманка брошена: рыба должна начать клевать.

Два Пи многозначительно засвистел. Ламмот хитро улыбнулся.

Меллон вскочил, перекрестил Мак-Манти и истерически воскликнул:

— Да благословит бог ваши усилия!

— Теперь мне понятна, — сказал Два Пи, — деятельность вашей группы по захвату акций консервных и прочих пищевых предприятий, некоторых патентов, земель и хлебной биржи в Чикаго. Да, голод может явиться неплохим регулятором настроений и убеждений и поставить на колени многих…

— Мне тоже все стало понятно! — резко сказал старик Гобсон и, встретив вопросительные взгляды, пояснил: — Понятна заинтересованность Пирсона в крупных ассигнованиях из государственного бюджета под флагом борьбы с сельскохозяйственным кризисом. Эти деньги пошли вам, Пирсон, за то, чтобы земли пустовали и цены на продукты повышались. А также понятна ваша заинтересованность в огромных ассигнованиях на «Коммодити кредит корпорейшн», государственную организацию по закупке запасов пшеницы, кукурузы, хлопка, масла, сыра, яичного порошка и прочей сельскохозяйственной продукции. Значит, вы давно уже создавали себе эти запасы под флагом «Коммодити кредит корпорейшн»?

— Мы должны помочь миру освободиться от неполноценности, — вместо прямого ответа сказал Пирсон и понюхал сигару.

— Бог поможет нам достичь в этом деле взаимопонимания, — поддержал его Меллон.

— Назовем вещи их именами, — сказал Два Пи отдуваясь, что служило у него признаком большого волнения. — Вы хотите стать монополистами в области сельского хозяйства? Ну?

— Но вы, вы, — вдруг рассердился Мак-Манти, протягивая высохший кулак в направлении Два Пи, — вы получили с нашего согласия монополию на производство атомных бомб и управление всеми научно-исследовательскими центрами в области изысканий атомной энергии! А группа Рокфеллера? С согласия комитета она применяет флот и армию, дипломатов и гангстеров для захвата всех нефтяных источников и рынков мира…

— Одну минуту! — прервал Пирсон излишне горячившегося старика. — Да, мы организуем Международный синдикат пищевой индустрии и сбыта. Дело новое, сложное, и я даже не предлагаю вам рисковать и участвовать в этом деле. Пирсон сделал паузу, с удовлетворением наблюдая растущую заинтересованность. — Правильно сказал мой шеф господин Мак-Манти об этом деле, как о жертве с нашей стороны.

Два Пи внимательно слушал Пирсона и старался сообразить, насколько выгодное предприятие тот затеял. Он слишком хорошо знал Пирсона, Мак-Манти и им подобных, чтобы поверить в пышные фразы о жертвах. Химические заводы фирмы «Дюпон» производили витамины и почти монополизировали торговлю витаминизированными кормами, и фирма «Дюпон» влияла на торговлю мясом. В интересах Два Пи было, чтобы капиталы конкурирующей группы Моргана Мак-Манти завязли покрепче. А если учесть, что химические предприятия Дюпона могли бы со временем выпускать конкурирующую глюкозу, то организация такого синдиката для повышения цен на продукты устраивала Два Пи.

«Пусть организовывают, — решил он, — а там мы перехватим».

— В наших церквах, — объявил Меллон, — молятся о засухе в Европе и России.

Старик Гобсон выразил сомнение в успехе такого мероприятия и сказал:

— Молитвы о засухе — плохой регулятор сельскохозяйственного производства.

Остальные директора Комитета двенадцати не заинтересовались вновь организуемым синдикатом. Это обеспокоило Пирсона. Он кашлянул, стараясь привлечь внимание Мак-Манти, чтобы тот «пошел с козыря».

— Микробы и бактерии! — восторженно воскликнул Мак-Манти, как бы отвечая Гобсону. Он самодовольно оглядел всех собравшихся, наслаждаясь эффектом.

— Кэмп Дэтрик? — быстро спросил Гобсон. (Кэмп Дэтрик — центр производства микробиологического оружия в Америке.) Он сразу сообразил возможные выгоды синдиката, если найдется могущественное оружие для уничтожения сельского хозяйства других стран и их запасов продовольствия. Гобсон был недоволен тем, что его чуть-чуть не обвели вокруг пальца.

— Микробы и бактерии, — повторил Мак-Манти. — И не ожидая военной интервенции, а теперь же, в экономической войне, методом диверсий.

Пирсон с подчеркнуто сердитым видом закурил сигару, что было у него признаком необычайной ярости.

— Старик проболтался! — негромко сказал Два Пи и хихикнул. — О, теперь я вспоминаю! — весело продолжал Два Пи. — Начальник военно-химической службы армии генерал Альден, связанный с нами по производству ядовитых газов, неоднократно говорил мне не только о повышенном интересе нашего общего друга Сэма Пирсона к работам по изучению средств биологической войны в Кэмп Дэтрик, но и о его руководящей роли в этом деле. Биологические средства, Сэми, всегда будут менее эффективны, чем атомная и водородная бомбы, и менее эффективны облаков, зараженных радиоактивными газами и льющими ядовитый дождь на грешную землю. Кроме того, я утверждаю, что, рассеивая с самолета легкие таблетки фосфора, произведенные нашими химическими фабриками, на поля созревшей пшеницы, ячменя и других культур, весь урожай на многих десятках тысяч гектаров легко сжечь.

Два Пи, расхваливая свои средства уничтожения, выступал как конкурент, и Пирсон не мог больше молчать.

— Атомная бомба, — сказал Пирсон, — уничтожает не только людей, но и заводы, и фабрики, и сырье, а применение микробов скоротечной чумы, холеры, тифа, сибирской язвы и других оставляет нам нетронутыми огромные промышленные богатства. Не правда ли, господа?

— Еще в библии написано, что сам господь бог посылал проказу на нечестивцев, — поддержал его Меллон.

— Я за сохранение фабрик, заводов и шахт на вражеских территориях, сказал Гобсон, — раз они попадут к нам.

— Я не уверен в эффективности биологических средств борьбы, — заметил Фуггер. — Солнце быстро убивает микробов.

— Были пробы… и, знаете, неплохие, — намекнул Пирсон.

— А если поточнее? — заинтересовался Два Пи.

— Мы начали пробы давно, — сказал Пирсон. — Потом позаимствовали кое-что у японцев. Они применяли это значительно раньше.

— Как известно, результаты не дали ожидаемого эффекта, — возразил Два Пи.

— Это были только пробы, — запротестовал Пирсон. — Впрочем, вам об этом известно из хабаровского процесса, организованного советским правительством над японскими военными, подготовившими биологическую войну. Я имею в виду деятельность японских отрядов N 731 и N 100. К счастью, материалы центральной японской бактериологической лаборатории и ее филиалов, бывших на территории Японии, у нас в руках. Мы проделали весьма успешные опыты с чумой на эскимосах — это было на крайнем севере Канады. Наша экспедиция медицинской помощи пострадавшим обследовала последствия эксперимента. Вспыхнувшая эпидемия скоротечной чумы дала огромные результаты. Конечно, отдельные индивидуумы уцелели. Теперь мы можем использовать в качестве микробоносцев некоторые виды мух, летучих муравьев, москитов и так далее…

— Вы забываете, Сэми, — сказал Два Пи, — что, применяя чуму, тиф, туляремию и прочее, вы можете пострадать от своего же оружия. Никакая страна, как сказал микробиолог профессор Розбери, не может надеяться на монопольное обладание этим оружием.

— Конечно, это так, — согласился Пирсон, — но не забывайте, что, кроме бактерий, вирусов и злокачественных плесеней, у нас есть яд битумин, один грамм которого может убить семь миллионов человек. Но ведь мы сейчас говорим в первую очередь о средствах уничтожения зеленых растений и запасов продовольствия, чтобы создать голод, который явится тайной диверсией для покорения стран.

— Я против! — решительно объявил Два Пи.

Пирсон потребовал объяснений.

— Я объясню, — волнуясь, сказал толстяк и, налив из сифона воды, жадно выпил. — Меня беспокоит затоваривание атомных бомб. Я приветствую биологические методы экономической войны, но я требую гарантий, что мне не грозит сокращение производства наших атомных бомб.

— Повторяю: мы еще не подготовили армий вторжения для военной интервенции, хотя и бряцаем оружием, — сказал Пирсон. — Вам я могу сказать откровенно: солдаты французских, английских, испанских, итальянских и других армий ненадежны в войне против Советского Союза и стран народной демократии. Вот почему мы приняли на конгрессе известный вам секретный «план X». Мы готовим тайные армии, и они уже действуют. За мою прямоту меня упрекают в цинизме, но мы должны трезво оценивать положение: американский солдат не устоит против советского солдата, и американский танк не устоит против советского. Более дешевый способ заключается в том, чтобы организовать в странах коммунистического востока убийства видных коммунистов, диверсионные акты с целью разрушения промышленности и сельского хозяйства. И в этой экономической диверсионной тайной войне наше микробиологическое оружие сделает больше, чем атомные бомбы. А когда настанет время, мы все постараемся, чтобы атомный залп состоялся.

— Все это так, — согласился Два Пи. — Но дайте мне гарантию, что ассигнования на производство атомных бомб будут увеличены и вы не поддадитесь нажиму масс и не прекратите производство вооружения!

— Не только вы — группа Дюпона — заинтересованы! — ворчливым тоном сказал старик Гобсон. — Мы делаем огромные линкоры, тратим массу металла, платим рабочим и получаем гроши. А вы, Питер, черт знает сколько дерете за атомную бомбу!

— Здесь не митинг друзей мира, — насмешливо возразил Два Пи, — чтобы жаловаться на малые заработки на военных кораблях. Вы повысили цены. Вы берете за линкор тридцать миллионов долларов, за авианосец — одиннадцать миллионов долларов. Другие берут за бомбардировщик около трех миллионов долларов. Даже те, кто берет за ручной пулемет шестьсот сорок долларов, зарабатывают десятки миллионов. И я требую прекратить спор о ценах. Платит государство, вернее — налогоплательщики, и пусть платят! Если бы не военные заказы, у нас давно бы разразился кризис. Мы должны поскорее применить атомную бомбу.

— Пока мы применяем атомный шантаж, — сказал Пирсон. — Никто не требует сокращения производства атомных бомб. Расширяйтесь!

Пирсон сообщил о предполагаемом выпуске акций Международного синдиката пищевой индустрии и сбыта. Меллон тотчас же предложил, чтобы пятьдесят один процент управляемых акций остался у основателя синдиката, а сорок девять процентов были распределены среди всех присутствующих, во-первых, пропорционально их заинтересованности, а во-вторых, по самым льготным ценам.

— А разницу между нормальной и льготной ценой возместить синдикату тотчас же за счет военного бюджета, — внес поправку Пирсон.

7

Начался спор. Каждый называл степень своей заинтересованности, стараясь приобрести побольше акций. Пирсон сделал вид, что неохотно уступает другим сорок девять процентов акций. Собственно, это и было то, чего он добивался. Ему удалось сделать всех пайщиками нового синдиката. Впрочем, это означало новый этап борьбы между ними.

Меллон, который давно уже ждал подходящего момента, потряс бумажкой над головой и сказал:

— Благодать господня в христианском учении! Оно позволяет воспитывать стандартных стопроцентных американцев. Я молю бога, чтобы вся американская молодежь была истинно христианской и послушной, а мы за нее будем думать, как лучше устроить жизнь. Воистину надо строить церкви и богоугодные заведения, и даже ста миллионов на это дело будет мало!

— Я думаю, господа, — сказал Пирсон, понявший намек Меллона, — что нам надо ассигновать из государственного бюджета сто миллионов на строительство церквей и богоугодных заведений. Поручим это дело Меллону и Спеллману.

Два Пи стукнул кулаком по столу, привлекая всеобщее внимание, и сказал:

— Я бы отпустил Меллону пятьдесят миллионов и пятьдесят — нам для более широкого внедрения в производство «НБ-4001» и на расширение опытов с «БЧ». Ведь эти сверхсекретные средства помогут нам держать народ в узде.

— Но ты уже получил по секретной статье военного бюджета через Кэмп Дэтрик сорок миллионов долларов! — раздраженно напомнил Пирсон.

— Я не знал об этом ассигновании, — недовольно заявил старик Гобсон.

Остальные члены комитета присоединились к нему и потребовали объяснений. Пирсон делал знаки толстяку помолчать, но тот или не видел, или не хотел их видеть.

— Сверхсекретная работа моих атомщиков! — хвастливо ответил Два Пи. — А результаты — «негритянская болезнь»… как избавление от очень умных…

— Да замолчите вы! — грубо оборвал его Пирсон.

— Я думаю, мы вправе знать! — обиженно отозвался Гобсон.

— Конечно, конечно! — спохватился Пирсон. — Я предлагаю выделить группе Дюпона пятьдесят миллионов и Меллону сто.

— Тогда и мне сто, — настаивал Два Пи. — Я могу объяснить!

Он насмешливо оглядел всех и с удовольствием заметил, что остальные члены комитета недовольны Пирсоном. Это тоже входило в планы Два Пи. С некоторых пор Пирсон слишком усилился, и этот холодный душ весьма будет способствовать его большей сговорчивости.

Старик Гобсон, Фуггер и другие решили про себя в ближайшее же время навестить Два Пи и узнать подробности изобретения, чтобы «случайно» не заболеть «негритянской болезнью».

Громкие крики донеслись из-за закрытых окон. Мак-Манти побледнел, и пальцы его беспокойно задвигались.

— Коммунисты! — вдруг без всякого видимого повода испуганно закричал представитель Кун-Леб.

Одни бросились к окнам, другие к дверям. Мак-Манти завизжал от ужаса.

Два Пи, сидевший возле окна, дергался всем телом, делая нервные попытки встать из узкого кресла или накренить кресло и дотянуться до окна. Тяжелое кресло подвигалось медленно.

Пирсон, более всех сохранивший хладнокровие, закричал, чтобы все оставались на местах, и наконец начал ругаться. Это подействовало отрезвляюще. Он рванул раму и распахнул окно.

— Что там? — крикнул Пирсон в окно.

— Голуби! — был ответ.

— Этого еще недоставало! — сердито сказал Пирсон.

Но не увидел ни одного голубя ни в воздухе, ни на деревьях. Пирсон отошел к столу и позвонил. Явился Дрэйк.

— Что случилось? — сердито спросил Пирсон.

Дрэйк кратко рассказал. Оказалось, что фабрика мороженого прислала огромный торт из мороженого в виде форта Нокс, в котором, как известно, хранится золотой запас Америки. Внутри торта вместо золотого запаса помещалось пять балерин; сверху торт был украшен в честь четы Мак-Манти двумя целующимися голубями. Голуби, как запрещенный символ мира, и послужили причиной изгнания представителя фабрики мороженого, доставившего торт.

Мак-Манти облегченно вздохнул. Пирсон распорядился предложить представителю фирмы срочно изготовить вместо двух голубков двух целующихся жуков и доставить их к обеду.

— Пусть возьмут мой новый быстроходный гидроплан: все равно его надо еще облетывать. Там прекрасный холодильный шкаф, — предложил развеселившийся Мак-Манти.

Дрэйк ушел распорядиться. Все снова заняли свои места.

Когда Пирсон объявил, что акции Международного синдиката пищевой индустрии и сбыта они намерены пока выпустить на небольшую сумму, все насторожились. Если Пирсон не рассчитывает на капиталы со стороны, то на какие капиталы он рассчитывает? Ведь затраты предстоят огромные. Этот вопрос и был задан ему.

— Наша финансовая группа требует на это дело сто миллиардов из будущего военного бюджета! — вдруг громогласно заявил Пирсон.

— Миллиардов? Вы сказали — миллиардов? — воскликнул потрясенный Гобсон.

Два Пи сначала окаменел, а потом начал хохотать. Он трясся всем телом. Глядя на него, начали смеяться и другие. История с голубями требовала разрядки. Заявление Пирсона было почти нереальным, если учесть, что под борьбу с «красной опасностью» и на дела в Корее выжали все.

— Под какой сон ты думаешь получить такие ассигнования? — вытирая слезы, наконец спросил Два Пи.

Пирсон торжественно встал. Он помолчал. Все нетерпеливо ждали.

— Инцидент с пропавшей «летающей крепостью» в Прибалтике, — сказал Пирсон, — опять дал нам шестьсот пятьдесят миллионов военных ассигнований.

— Ну, а сейчас, сейчас подо что мы получим? — нетерпеливо спросил Два Пи.

— Под войну с Китаем! — провозгласил Пирсон и, не дав присутствующим выразить свое удивление, продолжал: — Войну с Китаем мы начнем вскоре, и тогда под нее, как на подготовку большой войны, мы сможем получить на расходы по военному бюджету триста миллиардов долларов года на два. И эти триста миллиардов мы вчерне попробуем распределить сейчас. Вот, в частности, то, ради чего мы собрались. Что же вы не смеетесь? — Пирсон торжествовал.

— Ты, Сэми, национальный герой! — воскликнул Два Пи восторженно.

Всех членов комитета охватил ажиотаж в предвидении огромных прибылей.

— Почему вы не сказали мне об этом, Сэм? — обиженно спросил Мак-Манти.

— Вам нужно беречь здоровье, — сказал он и, вызвав Дрэйка, приказал увезти коляску с Мак-Манти.

Сейчас старик мог только помешать.

Началось обсуждение. Теперь почти все заправилы Комитета двенадцати заговорили с циничной откровенностью. Только Меллон призывал каждый раз имя божие. Остальные обменивались мнениями, как машинисты за кулисами сцены, которым до тонкостей были известны нехитрые секреты театрального реквизита: грома, молнии, ада и рая, повергавшие зрителей в ужас и восторг. Они обсуждали план войны, как режиссеры трюкового сценария, с той разницей, что трюковые фильмы с убийствами, крушениями, взрывами и пожарами снимаются без риска для актеров, но зрители замирают от ужаса за судьбу героя. У Пирсона, Два Пи, Гобсона и остальных организуемые события были действительно кровавы и ужасны, но зрители должны были видеть только замаскированную сторону событий и не знать истинных причин и виновников. Но эти режиссеры забыли о том, что жизнь — не сцена и может преподнести им неожиданные сюрпризы.

Пирсон обратил внимание на странную позу Два Пи, который перегнулся через ручку кресла и старался достать пальцами какой-то предмет с пола, выпавший из коляски Мак-Манти. Пирсон подошел и поднял небольшую вещицу. Не надо было быть Пинкертоном, чтобы узнать в ней крошечный радиоакустофон.

— Радиоакустофон! — крикнул Два Пи.

Но Пирсон сейчас же сунул акустофон под пиджак и жестом призвал всех к молчанию. Он снова вынул акустофон, поднес ко рту и громко произнес:

— Наша задача добиться мира во всем мире!

Затем Пирсон обмотал акустофон носовым платком и спрятал в карман. Он попросил всех удалиться в соседнюю комнату; вызвал Дрэйка, представителя ФБР, Пинкертона и, полный ярости, потребовал объяснений.

8

«Семейный праздник» шел своим чередом. В последующие дни состоялись частные конференции «королей». Каждый из заправил Особого совещательного комитета проводил конференцию со «своими королями», помогая делить между ними полученную им долю прибыли на части.

Здесь были не только ожесточенные споры, но и ссоры, потому что получалась та же картина взаимопроникновения и переплетения капиталов.

Сэм Пирсон созвал учредительный съезд директоров правления Международного синдиката пищевой индустрии и сбыта на второй день в Майами. Специально прилетели ранее не приглашенные и не являвшиеся зваными гостями мясные «короли»: Вильсон Свифт и Армур, молочные короли Бордэн и Фэрмон. Директор «Пэт милк», президент организации «Объединенных фермеров», куда входило сто тысяч человек, овощные «короли», фруктовый «король», президент фирмы «Юнайтед Фрут», птичий «король» и многие другие.

— Я спешу и поэтому буду телеграфно краток в определении задач синдиката, — сказал Пирсон. — Синдикат должен командовать производством и сбытом продуктов во всем мире. В этом нам также поможет и план Маршалла. Франции и другим странам незачем сеять пшеницу, они могут разводить цветы. Надо захватить все запасы конкурентов или уничтожить. Синдикат должен командовать всем сельским хозяйством через продовольственные предприятия и фермы.

Журналистам для газетных статей Пирсон сказал об официальной задаче синдиката так:

— Синдикат должен содействовать всемирной гармонии в интересах развития сельского хозяйства всех стран на благо народов!

Пирсон представил Дрэйка как генерального директора Международного синдиката и огласил назначение в директорат синдиката, куда вошли все присутствующие.

В тот же день вечером Пирсон, возвращаясь на остров Кэт-Кей с Дрэйком, спросил его о впечатлении от совещания. Дрэйк, впервые потерявший самоуверенность, сказал, что он еще не разбирается в конкуренции между птичьим «королем» и мясным и ему не совсем понятно, как быть, если фирма «Дюпон», выпускающая витаминизированные корма, не захочет изменить цены.

— Это еще впереди, — сказал Пирсон. — Сейчас для нас главное — Аллен Стронг. Надо сделать так, чтобы Стронг не знал наших истинных целей. Если с ним случится то же, что с капитаном судна «Малькольм Стюард», я спущу с вас шкуру, Дрэйк!

— А что случилось с капитаном «Малькольм Стюард»? — спросил Дрэйк.

— Какого черта, Дрэйк, вы до сих пор не ознакомились с историей применения нами биологического оружия в экономических войнах?! — сказал Пирсон. — Вы, например, можете не знать, что макароны являются национальным кушаньем итальянцев и что для производства макарон идет не всякая мука, а только из твердых сортов пшеницы. Для этого существуют советники и эксперты. Но вы, — продолжал Пирсон, — обязаны превосходно знать оружие, могущее уничтожить растения, убить животных, поразить почву и отравить воду. Засуху и наводнения пока оставим господу богу. Но все, что касается пожаров в лесах и на полях, уничтожения запасов продовольствия с помощью насекомых, микробов, грибков и ядов, — это вы должны знать. Голод — самое мощное средство поставить народы на колени… — Пирсон зевнул. — О чем я хотел сказать?.. Да, о капитане парохода «Стюард». Надо хорошо знать своих исполнителей. Мои люди не сочли необходимым сообщить капитану, какого качества посевное зерно он везет на своем пароходе в подарок одной стране, и сделали правильно. Легче платить деньги или запугивать, чем перевоспитывать людей. Но они плохо знали капитана, и когда работники сельскохозяйственного карантина сообщили, какой «подарок» капитан привез в их страну от нашей фирмы, то этот капитан покончил жизнь самоубийством. Глупо, но поучительно. Пусть это не случится со Стронгом.

Глава VIII

СЕКРЕТ «НБ-4001»

1

Такси медленно двигалось по улице в потоке других машин. Рядом с шофером сидела миловидная девушка. Занавески на окнах не позволяли видеть, есть ли в машине еще кто-нибудь. А пассажир там был.

Устройство такси было не совсем обычным. В багажном ящике, как и у полицейского автомобиля, помещался приемопередаточный радиоаппарат. Правый, изолированный, буфер машины являлся антенной. Роль рупора и микрофона выполняла обычная телефонная трубка, зажатая в левой руке Поля, второго пилота с гидросамолета Мак-Манти. Поль сидел под плащом, заглушавшим его голос.

Некоторые радиослушатели, принимавшие на средних волнах, сквозь шум музыки услышали слабый, но довольно внятный голос. То, что они разобрали, заставило одних подойти к радиоприемникам и наклонить ухо поближе, других выключить приемники, третьих — позвонить знакомым и указать волну. Кое-кто позвонил в полицию. А слышалось вот что:

— «Американцы и американки! Газеты и радио сообщили массу подробностей о грандиозном семейном торжестве Мак-Манти, пригласившего четыреста «самых близких друзей» в «Клуб миллионеров». Так называют остров Кэт-Кей, в 85 километрах от Майами, купленный миллионером Луисом Уоспом у правительства. Но газеты и радио не сообщили главного!

Под видом семейного праздника состоялось тайное совещание американского сверхправительства в лице Особого совещательного комитета Национальной ассоциации промышленников. Кроме заправил комитета, присутствовало более ста «королей»!

В свое время был разоблачен заговор монополистов в Абсеконе в 1945 году, когда монополисты заставили Америку стать всемирным полицейским и начать подготовку к новой войне… Теперь же поджигатели войны хотят организовать голод во всем мире. Для этого они используют бактериологическое и другое оружие. Заговорщики усилили психические атаки на слабонервных. Они требуют от газет, чтобы ложь была чудовищной!

Друзья мира, будьте настороже! Заговорщики организуют новую войну. Мирная жизнь — это гибель для капитализма. Ибо капитализм — это не только эксплуатация человека человеком, — это истребление человека человеком. Под флагом военных приготовлений Комитет двенадцати заставит повысить и без того высокие налоги!»

Голос говорившего стал еле слышен. Его забивала основная радиостанция, передававшая музыку. Но вот опять можно было разобрать:

— «Народы Англии, Франции, Италии и других стран должны разоблачать поджигателей войны в своих странах! Народы должны бороться за мир активно, срывая планы поджигателей войны!

Мир не приходит сам — его завоевывают!

Защита мира есть право и обязанность всех народов мира!»

Телеграфная лента известила Сэмюэля Пирсона о радиопередаче сторонников мира. Передача слышалась из разных концов города. Пирсон тотчас бросил все дела, и для него включили радио.

«Пронюхали они уже о Стронге или еще нет?» — с беспокойством думал он. О Стронге ничего не было сказано. Облегченно вздохнув, Пирсон отдал распоряжение во что бы то ни стало задержать разоблачителей.

Улицы и тротуары заполнили толпы перепуганных обывателей. Где-то на окраине города началась паника, и отзвуки ее, как штормовые волны во время бури, докатились и сюда. Поль прекратил передачу, снял плащ и попросил шофера выяснить причину паники. Слухи были самые невероятные. Якобы русские сбросили атомную бомбу в пригороде. Рассказывали подробности о гибели множества людей.

В авторемонтной мастерской, куда приехало такси, Поля встретил старший механик Робин Стилл, невысокий стройный мужчина средних лет, и высказал Полю недовольство его опозданием. Поль сослался на панику.

— Контр-маневр! Ложь! — отозвался на это старший механик. — Сенсация против сенсации. На окраине города лопнула газовая труба, и получился взрыв. Может быть, это и нарочно устроили.

Шофер такси и девушка попрощались и ушли.

Старший механик Робин Стилл жестом пригласил трех мужчин в такси. Двое сели рядом с Полем, один — впереди.

Робин Стилл сел за руль и сказал:

— Мы сначала завезем доктора домой, а потом поедем на митинг сторонников мира. Что делается, что делается! Воззвание сторонников мира всколыхнуло народы. Это сорвало планы поджигателей войны. Образовался фронт борьбы за мир. У нас подписали воззвание два миллиона и двадцать миллионов сочувствующих. — Потом, вспомнив, сказал Полю: — Звонил Эрл и просил тебя прибыть к одиннадцати к гидропорту.

— Эрл привезет «святого дьявола»? — спросил Поль.

— Нет, Мак-Манти боится лететь. Гидросамолет новый, необлетанный. Эрл привезет его челядь… Итак, что скажет нам Джо?

Молодой мужчина, жгучий брюнет с быстрыми карими глазами, сказал очень кратко:

— Франка спасти не удалось. Его пытали. Он молчит. Парень может погибнуть. Может быть, его отправят на опытный полигон в Кэмп Дэтрик, чтобы испытать на нем биобомбу скоротечной чумы… тогда можно попробовать по дороге спасти его. Одним словом, все будет ясно через пять дней. Пока он жив — это точно, но связь установить не удалось.

Старший обратился к бледному, худощавому мужчине в очках:

— К вам, доктор Обри, не доставляли Франка?

Мужчина, которого назвали доктор Обри, нервно приподнялся — он, видимо, не в силах был спокойно сидеть, но, стукнувшись головой о потолок кузова, быстро опустился и, растирая правой рукой голову, сказал:

— Франка не привозили. Но гибнут другие. Мы не имеем права молчать! Неделю назад доставили на опытный полигон Кэмп Дэтрик партию бродяг. Так их назвали… Но это ложь, это… Я не нахожу слов!

— Не волнуйтесь, Обри, и расскажите толком, — предложил Робин Стилл.

— Мне удалось выяснить, — сказал доктор Обри. — Этих людей, которые сейчас на полигоне, законтрактовали в Мексике на сбор фруктов, ну и доставили на самолетах контрабандным путем, без паспортов. Вы ведь знаете, что существуют воздушные линии для контрабандной перевозки людей и грузов… — Доктор стал объяснять.

— Знаем, не отвлекайтесь, — поправил его Стилл.

— А когда эти контрабандные рабочие закончили сбор плодов, законтрактовавшее их Общество фермеров отказалось платить, ссылаясь на то, что они весь заработок проели. Ну, а рабочие требовали платы…

— Я могу закончить за вас, Обри, — вмешался полный мужчина. — Тогда Общество фермеров, как делает обычно, объявило их бродягами, и полиция арестовала их за бродяжничество.

— Да, именно так, — сказал доктор Обри, — и этих несчастных доставили к нам на опытный полигон.

— У вас их прикончили? — спросил Поль.

— Да! — кратко ответил Обри, продолжая машинально потирать голову. Он всем телом повернулся к Стиллу, сидевшему рядом за рулем, и, нервно сжав руки, прошептал: — Я не могу больше, не могу… сил нет!.. Гибнут невинные… Я уйду…

— Стоп, док! — прервал его Стилл. — Я… Да что я — мы все сочувствуем вам. Вы знаете, что уйти с работы в Кэмп Дэтрик не так просто. Как только вы захотите уволиться, вас прикончат… Вам надо бежать, переменив имя и фамилию. Но вы не сообщили насчет сухой крови. Удалось?

— О да, о да! — заспешил Обри. — Сухую человеческую кровь поставляют «банки крови». Эти «банки крови» скупают кровь у безработных за гроши. Высушенная человеческая кровь разбавляется и служит питательной средой для подкормки миллионов блох, носителей скоротечной чумы… Да что миллионов! Этих блох — десятки килограммов. Их скоро должны экспортировать в другие страны.

— Выступите и расскажите народу о готовящейся чумной войне, о заговоре против мира… — сказал Поль.

— Об этом и будет идти речь, — прервал его Стилл. — Я понимаю ваше состояние, Обри. Но надо спасти миллионы жизней. Ведь предполагаемое заражение чумой свободолюбивых народов и целых стран необходимо для американского вмешательства под флагом медицинской помощи. Эти чумные микробы приготовлены и для прогрессивных американцев… Во всяком случае, надо спасти Франка. А как насчет «НБ-4001», не выяснили?

Все присутствующие посмотрели на доктора.

— Нет, пока не удалось, — ответил доктор Обри.

Робин Стилл остановил машину у тротуара:

— Вы почти дома, доктор. Приободритесь! Мужайтесь! Миллионы матерей будут благословлять имена тех, кто остановит убийц!

— Я готов рассказать о подготовке бактериологической войны на любом митинге, — сказал доктор, попрощался и ушел вместе с Джо.

Теперь в такси осталось трое, включая Поля.

— Будешь выступать на митинге сторонников мира? — обратился Поль к Стиллу.

— Конечно… если смогу.

— А о чем?

— Тема еще не совсем ясна. Это в значительной мере зависит от успехов Элмера и его коллег.

— Да говори ты яснее! — потребовал Поль.

— Хотел бы, но все очень осложнилось. О, ведь ты ничего не знаешь! Дело в том, что мне поручили снять на сегодняшний вечер зал Стоймана. Митинг состоится в половине десятого в зале Стоймана.

— У этого фашиста? — удивился Поль. — Разве мир перевернулся и черти стали ангелами? Если учесть, что Стойман не просто член ку-клукс-клана, а один из руководителей в чине «кондора», если учесть, что Стойман, никогда не сдававший своего зала даже прогрессивной партии, вдруг решился впустить негров…

— Случай исключительный! — согласился Стилл. — Не скрою, я ремонтирую его машину и рассчитывал уговорить его, заплатив втридорога. Стойман согласился слишком охотно за обычную плату, и это меня сразу насторожило, а тут явился Элмер со своими предложениями и укрепил меня в моих подозрениях. Конечно, Стойман делает это неспроста, и поэтому Элмер со своими ребятами берется выяснить истинную причину этого доброжелательства.

Поль внимательно посмотрел на своего соседа справа. Это был молодой мужчина в замшевой куртке и вельветовых брюках. Он был похож на Викки своими маленькими модными усиками. Впрочем, множество молодых людей охотно подражали внешности известных киноактеров.

— Это Элмер, — сказал Робин Стилл, заметив внимательный взгляд Поля. Разве вы не знакомы?

Тут только Поль вспомнил, что еще раньше встречался с ним.

— Элмер имеет друзей среди работников, обслуживающих зал Стоймана. Элмер мне напомнил о недавно появившейся «негритянской болезни». Ты, наверное, слышал. Заболевают почти исключительно люди, побывавшие на митингах. Отмечено два таких митинга. Первый был митинг негров…

— Мы думаем, — вмешался Элмер, — что Стойман неспроста пустит в свой зал сторонников мира. Их, может быть, постараются заразить. Поэтому мы сначала предложили было перенести митинг в другое место, но Робин Стилл не согласился.

— Недопустимо рисковать жизнью многих честных людей! — решительно заявил Поль.

— А чем мы гарантированы, что в другом зале не будет организован такой же сюрприз? — спросил Стилл. — Мы не должны срывать митинг. Прибыло много гостей из других штатов. Вот если бы ты дослушал Элмера до конца, ты бы узнал о его интересном плане предупредить готовящуюся диверсию.

— Это, собственно, не мой личный план, — сказал Элмер. — В оркестре есть несколько музыкантов во главе с Гринбергом и, кроме того, есть еще Пегги и ее приятельницы-официантки, работающие в буфете. Им вовсе не улыбается перспектива заболеть «негритянской болезнью». Я и Гринберг предполагаем, что возбудителями «негритянской болезни» являются микробы, доставляемые из Кэмп Дэтрик.

— Кто вам, Элмер, сообщил об этом? Доктор Обри? — спросил Поль.

— Нет, Обри не знает, — ответил Элмер. — Но ведь не он один выясняет. Нам известно, что в Кэмп Дэтрик есть очень опасные возбудители острых заболеваний, например усовершенствованной туляремии. Ведь известно, что японцы прививали туляремию даже своим солдатам, чтобы вызвать у них безразличие к жизни. Может быть, в Кэмп Дэтрик вывели особую расу туляремии. Ведь «негритянская болезнь» очень похожа на нее. Ее еще называют «неотуляремией»… Может быть, вам и другим лучше не рисковать? — обратился Элмер к Полю и Робину Стиллу. — Мы там и сами справимся.

— Вы что, Элмер, в своем уме? — спросил Стилл. — Конечно, кто не хочет, может не ехать, но, черт возьми, ведь мы же не нейтралисты! Поль — из числа «друзей Эрла», я — коммунист и поэтому обязан уберечь собравшихся. Впрочем, мы не особенно рискуем. Когда крысы начинают бежать с корабля, это значит, что корабль тонет. Степень опасности мы определим по поведению Стоймана. Я думаю, что если он толком и не знает ничего, то заразители не пожертвуют им. Если вам, Элмер, и вашей группе не удастся быстро раскрыть и устранить причину заболевания и мы увидим, что Стойман убегает, то мы перенесем митинг. Я, со своей стороны, сообщил некоторым научным работникам и попросил их связаться с вами, Элмер.

— Интересно, — сказал Поль не без сарказма, — Элмер считает меня трусом…

— Вы не имеете права так говорить! — возмутился Элмер. — Я просто забочусь о том, чтобы в случае чего не все знающие суть дела погибли.

— Не надо думать, — сказал Стилл, — что мы являемся единственными в своих добрых намерениях и в Соединенных Штатах нет больше здравомыслящих людей. Говорить так — значит не верить в народ. Даже среди профсоюзных руководителей есть здравомыслящие и непродажные люди. О рабочих я и не говорю. Немало таких и среди интеллигентов. Право же, Элмер, если даже сейчас нам не удастся открыть секрет «негритянской болезни», то это сделают другие. Конечно, рисковать жизнью участников митинга мы не будем. Если же можно помочь, защитив этим своих близких, своих коллег и самих себя от возможного заболевания, мы обязаны это сделать!

— Я не силен в теоретических вопросах, — нетерпеливо сказал Элмер. Склонность Стилла под все подводить теоретическую базу несколько раздражала его. — Но когда дело касается того, чтобы поймать вора за руку, я не делаю вид, будто не замечаю, как он лезет в карман. Я сам хватаю вора за руку. Так уже повелось на нашей улице. Я не нейтральничаю. И знаю, что друзья меня поддержат! Вы уж простите, если нескладно сказал…

2

Вскоре эта же машина мчалась по ярко освещенным улицам к залу Стоймана. Электричество, поставленное на службу рекламе, слепило. Огни вертелись, прыгали, зазывали, убеждали. Густым потоком шли горожане по тротуарам в поисках развлечений. Зазывала у освещенных дверей громко выкрикивал: «Заходите! Слушайте проповедь: «Религия сопутствует удаче». После проповеди танцы и бесплатная лотерея».

Поль нервно посмотрел на часы. Было около девяти, и если задержаться в зале Стоймана, то наверняка опоздаешь вовремя вернуться на амфибию, а Эрл не выносил неаккуратности.

Подъезд зала Стоймана был ярко освещен. У трех огромных вращающихся дверей даже образовалась толпа. Остальные двери, не вращающиеся, почему-то были заперты.

Посчастливилось совсем недалеко «припарковать» машину у тротуара. Все вышли из машины.

— Я пойду вперед, — сказал Элмер и побежал к залу.

У вращающейся двери была толпа.

— Алло, Гринберг! — окликнул Элмер молодого человека с длинными черными волосами, стоявшего на тротуаре и настойчиво вглядывавшегося в лица прибывающих.

Молодой человек живо обернулся и подбежал к Элмеру.

— Явилась одна компания с чемоданом, — шепнул он.

— Почему ты подозреваешь именно их?

— Наши установили, что они не из администрации зала, и не друзья мира, и не агенты этого района. Пойдем поскорее!

Элмер шел впереди, спокойно поглядывая на присутствующих. Зато Гринберг явно нервничал. Он не шел, а чуть ли не подпрыгивал от волнения и порывисто оглядывался во все стороны. Его длинные черные спутанные волосы то и дело спускались на лоб и глаза.

— Пегги только что сообщила мне интересную подробность, — сказал Гринберг. — Будто эта компания, которую привел Стойман, переменила в люстре самую большую лампу. Я не успел посмотреть, так как выбежал встретить тебя и еще не говорил с электромехаником.

Послышался удар гонга. Толпы людей входили в зал с разных концов. Великая идея борьбы за мир объединила всех честных людей, без различия расы, пола и вероисповедания. Это прежде всего были люди мужественные, настоящие патриоты своей родины, желавшие мира.

— Пойдем к электротехнику! — потребовал Элмер.

Они прошли к «электротехничке». В коридоре, у окна, стоял, заложив руки в карманы, пожилой мужчина в спецовке и растерянно оглядывался.

— Ты что же не у себя? — удивился Гринберг.

Мужчина недоуменно пожал плечами, а потом негромко сказал:

— Хозяин приказал передать управление светом другому.

— Уволен? — с испугом спросил Элмер.

— Нет, только на сегодняшний вечер, но с сохранением заработка — вот что странно!

— Тут дело серьезное, — сказал Элмер. — Слушай внимательно и отвечай точно. Они сменили лампу в люстре?

— Сменили!

— Ту самую большую лампу, что в центре огромной люстры?

— Да.

— А зачем?

— Не знаю.

— Новая лампа чем-нибудь отличается?

— Мне ее вблизи не показывали, а издали сами увидите — почти такая же.

— А как же они сменили? Лестницу ставили?

— С чердака на люстру есть люк, он закрывает отверстие в потолке. По металлическим креплениям люстры можно лазить. Так и меняем лампы.

Раздался второй удар гонга.

— Хочешь заработать? — Элмер быстро обыскал все свои карманы и собрал около пятидесяти долларов. — Вот, — сказал он, протягивая деньги. — Сними для меня эту новую лампу.

Электротехник отвел руку Элмера и безнадежно покачал головой. Гринберг наклонился к его уху и что-то зашептал. Элмер, держа в протянутой руке деньги, напряженно ждал. Время шло.

— Так бы сразу и говорили! — ворчливо заметил электротехник. — А раньше где были? Недотепы! Теперь уже полный зал. Заметят — показывать пальцами начнут. А эти, — и электротехник кивнул на дверь «электротехнички», — не дадут снять без драки. Они отнесли на чердак усилитель тока.

Раздались три удара гонга.

В коридоре появился Поль и с ним хорошо одетая женщина. Женщина шла крупными, быстрыми шагами, глядя прямо вперед. Все в ней говорило о решительном характере. В руках у женщины был небольшой чемодан. Элмер направился к ним и поздоровался с женщиной.

— Она искала вас, — пояснил Поль.

В коридоре чуть дрогнул свет.

— Включили большую люстру, — заметил электротехник.

Полисмены очень быстро пошли к выходу, за ними из будки электротехника поспешно проследовали двое мужчин с чемоданом, и последним ушел хозяин зала Стойман. Он запер дверь и ключ положил в карман. Все они чуть не бежали, во всяком случае шли так быстро, будто за ними неслась волна или их преследовал пожар.

«Неужели в лампе микробы и сейчас, посредством особого приспособления, вместе с включением тока началось рассеивание их?» — подумал Элмер и подошел к Полю.

Женщина быстро приоткрыла чемодан и заглянула внутрь, затем, видимо не веря своим глазам, она значительно посмотрела на Поля. Тот подошел.

— Посмотрите на показания счетчика, — прошептала женщина.

— Какого такого счетчика? — удивился Поль.

— Может быть, зрение обманывает меня, но я прошу вас помочь. Это усовершенствованный счетчик типа Гейгер-Мюллера для обнаружения меченых атомов. Зеленые лампы, укрепленные на панели, мигают, воспроизводя различные количества импульсов: крайняя слева реагирует на один импульс в секунду, вторая лампа отмечает десять импульсов, третья — сто, четвертая тысячу импульсов, то есть отмечает кило-импульс, а сейчас вы видите?..Женщина испуганно посмотрела на Поля.

Все лампы горели ровным светом, а счетчик низко, протяжно гудел.

Поль посмотрел и сказал, что счетчик явно лихорадит.

— Но ведь это же означает очень активный атомный распад! — громким шепотом сообщила взволнованная женщина. — Это значит, что в этом зале происходит активный атомный процесс, безусловно угрожающий жизни находящихся здесь людей.

— Я что-то не чувствую, — усомнился Поль.

— Я знаю! — резко оборвала его женщина. — Я работаю в атомной лаборатории Дюпона по противоатомным костюмам для рабочих на урановых заводах и знаю. Элмер, сейчас же объявите об этом собравшимся и удалите народ из зала!

— Это действует моментально? — спросил Поль.

— Нет, но больше получаса это уже может быть опасно.

— Если сразу так вот объявить, начнется паника, — сказал Элмер. — Мы лучше удалим источник.

— Но где его искать? — спросила женщина.

— Я знаю: какая-то особая электрическая лампа, — убежденно сказал Элмер и кратко рассказал о том, что узнал от электротехника.

— Сейчас же выключайте верхнюю люстру! — распорядился Поль.

Элмер с отчаянием протянул руку в направлении запертой двери электротехнической будки. Подбежал Гринберг и, узнав, в чем дело, предложил перерезать провода. Он обратился к электротехнику за помощью. Тот молча вынул из кармана ключ и направился к железной двери. Отпереть дверь было делом одной минуты.

— Я выключу большую люстру, — сказал электротехник, — но это сейчас же заметят люди, которые включили.

— Не беспокойтесь, они все сбежали, — сказал Элмер.

Электротехник выключил рубильник. Свет в зале сразу уменьшился наполовину. Тысячи присутствующих, как по команде, посмотрели вверх, но остались на местах.

— А ты, видно, не из трусливого десятка, — обратился Поль к электротехнику. — Люблю таких! А воззвание сторонников мира подписал?

— Подписал, — спокойно отозвался электротехник. — Газеты пугают, что всех, кто подписал, будет преследовать Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Правда это?

— Боятся они нас, — пояснил Поль. — Пугали и будут пугать и обманывать, потому что если не запугать и не обмануть народ, то и воевать нельзя. В Бразилии тоже и запрещают, и стреляют, и убивают, а все же конгрессы мира состоялись в Баия, в Минас-Жераис, в Рио-Грандедо-Сул. В Аргентине против сторонников мира действовали бригады полицейских с собаками и не запугали. Нет, правду в тюрьму не упрячешь! Правда путешествует без виз. А спасти собравшихся — святая обязанность каждого честного человека… Думаю, что потушенная лампа остыла. Пора действовать.

Поль позвал Элмера и направился к человеку, раздававшему листовки о мировом фронте сторонников мира всем проходившим в зал. Поль взял из рук человека все листовки. Тот запротестовал.

— Мы сбросим листовки через люк потолка, — объяснил Поль. — Скажи об этом руководителям митинга.

Поль передал листовки Элмеру и объяснил, как действовать.

— Я буду защищать проход на чердак отсюда от всяких обезьян. Только действуйте мгновенно! А ну, бегом!

Молодые люди и так стремились сделать все поскорее. Вместе с электротехником, захватив с собой прежнюю большую электролампу, вывинченную из люстры, они побежали по коридору к двери, ведущей на винтовую лестницу.

И на этот раз у электротехника оказался запасной ключ.

— Если на чердаке дежурит бандит, он перестреляет нас по очереди, сказал Гринберг.

— Хуже, если заперта дверь, выходящая на чердак, — отозвался электротехник. — У меня нет от нее запасного ключа.

3

В зале выступал оратор, профессор. У него были юношески розовое лицо и седые волосы.

— Нам говорят, — продолжал он, — что оружие делается для того, чтобы чем-нибудь занять безработных. Так не лучше ли заниматься мирным строительством домов для миллионов бездомных?

Из зала послышались возгласы одобрения. Профессор предложил большой деловой план строительства домов для рабочих в разных городах.

Следующим выступил старый пастор. Он предложил написать президенту о перераспределении военного бюджета. Значительную часть пастор предлагал выделить на образование, затем на бесплатное лечение за счет государства, на общественные работы, на пособие больным и пенсионерам. Выступавшая женщина рассказала о двух сыновьях, погибших на войне.

— Если вы настоящие американцы, — сказала она, — вы добьетесь того, чтобы конгресс принял закон против военной пропаганды. А то что же получается? Радио призывает к войне, газеты агитируют за войну, даже в церквах говорят проповеди о войне.

Выступавший юноша заявил:

— Мы не будем воевать за увеличение прибылей монополистов! Мы не будем проливать за них свою кровь!

Один за другим на трибуну поднимались мужчины и женщины. Они выражали волю передовых людей, с которыми не считаются, но с которыми придется считаться.

Говорили так: «Если первая империалистическая война началась тайно от народа и народы не знали истинной причины, то теперь мы знаем, что война нужна монополистам для их обогащения».

После речи престарелого пастора, еле передвигавшего ноги, на трибуну быстрым шагом взошел Гаррис. Его мужественное, загорелое лицо выражало решимость.

— Мистер Гаррис, — сказал председательствующий, — был уволен из министерства земледелия как коммунист. Он протестовал против превращения культурных земель в пустыни.

Сначала в зале раздался одинокий свист. Так обычно американцы выражают одобрение. Потом послышались многочисленные свистки и аплодисменты. Об агрономе Гаррисе уже слышали и поэтому тепло встретили его. Это был тот самый Гаррис, которого встретила Бекки Стронг. Он поднял правую руку и в наступившей тишине сказал:

— В интересах науки умножать, а не уничтожать земельные богатства страны. И если ученый отдает свои знания на дело разрушения цивилизации, то есть работает на войну, пусть он будет проклят, как злейший враг прогресса!

Мы знаем ученых с мировым именем, ученых, идущих в первых рядах почти миллиардной армии сторонников мира. Но мы знаем и других, живущих здесь, у нас в Америке. Эти «ученые», продавшиеся за сребреники поджигателям войны, выступают за быстрейшую атомную войну! За организацию голода! За бактериологическую войну! За организацию голода любыми средствами, вплоть до задержания туч, несущих влагу с Атлантики в Европу! Эти «ученые» пытаются создать ядовитые радиоактивные ракеты. Эти изверги, работающие на человекоубойную промышленность, пытаются оправдать свои действия необходимостью убить один миллиард «лишних» людей!

Я не страшусь заявить, что если бы Соединенные Штаты стали страной народной демократии, национализировали бы земли, недра и промышленность, то они смогли бы прокормить в четыре раза больше народа и создать изобилие в стране. Ведь нет же безработных в Советском Союзе! Там лечение бесплатное, трудящиеся получают отпуск, простые рабочие лечатся в санаториях. Там учится вся страна, и вся страна переделывает лицо земли, покоряя стихийные силы природы. Поэтому Советскому Союзу не нужна война! Пусть фабриканты человекоубойной промышленности не пугают нас якобы коварными замыслами Советского Союза. В Советском Союзе ученые работают на созидание, а не для разрушения. Ученому не может быть безразличен характер использования его изобретения. Между тем значительная часть наших аполитичных ученых уподобляется страусам, прячущим голову в песок.

Я обращаюсь к вам, люди науки! Вы ответственны за будущее человеческой цивилизации. Не заблуждайтесь! Пусть каждый из вас имеет гражданское мужество определить свою общественную позицию в связи с назначением своей научной специальности.

В качестве печального примера я могу назвать Аллена Стронга, микробиолога и энтомолога. Он недавно получил премию Мак-Манти за «сохранение сокровищ Солнца». Аллен Стронг считает науку надсоциальной, а себя — аполитичным, и эта ошибка завела его очень далеко. Он верит, что помогает создавать изобилие, то есть, борясь с вредными жуками и болезнями растений, он уничтожит голод, нищету и неравноправие. Как известно, благими пожеланиями вымощена дорога в ад. На этой его вере очень легко сыграли те, кому необходимы были его знания энтомолога и микробиолога. В душе чистый человек, объективно он может стать злейшим врагом народов.

Я бы хотел, чтобы эти мои слова дошли до него и чтобы он понял, что создает страшное микробиологическое оружие! Если человек идет к пропасти с закрытыми глазами, мы обязаны его остановить; а если он толкает в пропасть людей — не позволить делать это. Наука — это острейшее оружие. Весь вопрос в том, у кого находится в руках острый нож — у хирурга или у бандита. Кто вооружает человекоубийцу, тот роет могилу себе и друзьям! Наука должна служить только миру! — крикнул Гаррис и стукнул кулаком по трибуне.

Будто вихрь пронесся по залу. Люди вскакивали, кричали, свистели, аплодировали, всячески выражая свое одобрение.

Вслед за Гаррисом выступил известный ученый. Он тоже говорил о том, что наука должна служить миру и что он удовлетворен тем, что во всенародном движении сторонников мира видная роль принадлежит деятелям науки. Если все ученые объединятся в борьбе за мир, войны не будет.

— Да здравствует международное содружество на благо народов мира! Так закончил он.

Старший подошел к председателю и что-то шепнул ему. Тот кивнул головой.

Вдруг чья-то рука показала на потолок. Затем протянулись десятки рук, и все присутствующие стали смотреть вверх. В огромной, недавно потухшей люстре передвигался человек, цепляясь за металлические конструкции. Оратор замолчал.

И вдруг сверху что-то полетело.

— Сохраняйте спокойствие! — раздался зычный голос председательствующего. — Это наш человек, он сбросил листовки с лозунгами мира!

Зал облегченно вздохнул. Затем человек на люстре вывинтил большую лампу и ввинтил лампу поменьше. Люстра тотчас же засветилась.

Листовки сыпались вниз. Люди начали оживленно ловить их. Это было информационное сообщение о мировом фронте сторонников мира. Речь шла о многогранных формах протеста против подготовки войны — об «эстафетах мира», о «караванах мира» во Франции, «автобусах мира» в Англии, о пропаганде за мир «из дома в дом» в Италии, о «неделе борьбы за мир» в Индии и других странах.

У трибуны стоял Робин Стилл.

Он рассказал о заговоре Комитета двенадцати против мира, о чем уже сообщал Поль по радио. В зале то и дело слышались крики возмущения.

— Методов борьбы за мир много, но цель одна — не позволить воевать. Не позволить вовлечь американский народ в беду.

Затем Робин Стилл в конце митинга разоблачил секрет «НБ-4001», закончив тем, что не страшны никакие угрозы, если народы едины в своем стремлении сорвать планы поджигателей войны. Во время речи Стилла ни один человек не покинул зала.

4

Ночью Поль явился на борт гидроплана. Эрл, читавший газету, молча поднес к его глазам свои ручные часы. Было около двенадцати.

— Если бы я опоздал на миллион лет, то и тогда не стал бы извиняться, сказал Поль, отводя руку Эрла с часами. — Ну что ты скажешь, если мы открыли секрет «НБ-4001»?

— Потрясающе! — воскликнул Эрл. — Ты не шутишь? Ну тогда объясни.

— Снаряд в виде очень большой электрической лампы, только металлический. Устроен так, что издали блестит, и, не зная, даже трудно понять, что это не лампа. Мы завезли его к нашим специалистам. Там все выяснили. Оказывается, «негритянская болезнь» вызывает такой же распад кровяных шариков, какой совершается под воздействием радиоактивного распада в атомной бомбе. Этот снаряд «НБ-4001», действовавший от обыкновенной электрической сети, имел очень мощный усилитель, но маленького размера. Снаряд создавал замедленный атомный распад, облучая присутствующих… Этого было достаточно, чтобы через десять-пятнадцать дней начиналась болезнь.

— Теперь нашим людоедам уже не удастся практиковать «НБ-4001», — сказал Эрл. — И люди в зале спасены?

— Спасены, — ответил Поль.

— Теперь на очереди секрет «БЧ» и «Эффект Стронга». Очень важно, чтобы Джиму Лендоку удалось выяснить и обезопасить «Эффект Стронга». От него нет известий? — И Эрл включил радиоаппарат.

Тем временем Робин Стилл медленно ехал с митинга в известном читателю такси оранжевого цвета и говорил в микрофон: «Всем, всем, всем!»

Эрл поймал эту радиопередачу.

— «Поджигателям войны уже мало своих газет, журналов, книг, радио и кино, запугивающих и оглупляющих народ. Поджигатели войны уже применяют против своего же народа атомную бомбу замедленного действия. «Негритянская болезнь» — не что иное, как распад красных кровяных шариков, вызванный медленным атомным распадом в аппарате «НБ-4001». Этот аппарат применяется в виде большой электролампы, включенной в обычную сеть. Поджигатели войны начали применять ее для уничтожения самых активных членов нации…»

На этом сообщение оборвалось. Эрл долго ждал у радиоаппарата продолжения передачи и не дождался.

— Продолжим разоблачение поджигателей войны, — сказал Эрл. — Нам предстоит облетывать наш новый гидросамолет ночью. Вот мы и полетим теперь же.

Ночью над американскими городами летал гидроплан. Эрл, пользуясь мощной радиостанцией на самолете, разоблачал секрет «негритянской болезни».

Множество американцев узнало секрет «негритянской болезни». Но радио и газеты, столь падкие до сенсации, ни одним словом не упомянули об этом.

На другой день Эрл узнал о печальной судьбе трех борцов за правду. Их машину захватили куклуксклановцы.

 

* * *

 

В тот же день Пирсон и Два Пи дали указание временно воздержаться от применения «НБ-4001», как разоблаченного средства массового уничтожения неугодных.

— Зато они будут бояться собираться на митинги! — сказал Два Пи.

Однако митинги продолжались, хотя владельцы залов и стадионов снова отказывались сдавать внаем свои помещения «красным», а губернаторы штатов сулили кару за нарушение закона, запрещавшего митинги в городах под открытым небом.

Пирсон угрюмо сидел за своим столом и не обращал внимания на ползущие под стеклом ленты. «Почему же так получается? — думал он. — Имея на каждые десять американцев одного шпиона, мы не можем выловить и уничтожить тех, кто недоволен американским образом жизни и политикой. Если их нельзя ни купить, ни запугать — их надо рукой голода поставить на колени или уничтожить». Пирсон отдал ряд срочных приказаний.

Глава IX

АЛЛЕН СТРОНГ СЧАСТЛИВ

1

Если в Западном полушарии и был воистину счастливый человек, то это профессор Аллен Стронг. Ведь счастье — это полное развитие творческих сил человека. Человек вполне счастлив только тогда, когда применение этих сил дает ему полное удовлетворение, как достижение определенной цели в жизни, цели, выработанной воспитанием и, в частности, влиянием окружающей среды.

Аллен Стронг уже в юношеские годы сформировался как крупный ученый. Раньше Лифкен заставлял его работать только по темам, «окупавшим себя» у местных магнатов, не давая ни цента на разработку теоретических проблем. Теперь Аллен Стронг мог делать что хотел, как хотел и где хотел.

Аллен Стронг познал усовершенствованные условия работы. Он мог не писать пером на бумаге, а диктовать стенографистке, но ее настороженный взгляд торопил его, нарушая привычный ход мыслей. Это нервировало Стронга, и он отказался от стенографистки. Парлографы и диктофоны стояли во всех помещениях, где задерживался Аллен Стронг. Это было приятно — нажать кнопку, продиктовать; а надо подумать — снова нажал кнопку, и машина ждет, не бросая нетерпеливых взглядов. Аллену Стронгу достаточно было сказать несколько слов, и услужливые ученые разрабатывали его мысль. Но система и стиль работы, выработанный всей предыдущей жизнью, мешали Стронгу широко пользоваться новыми для него условиями работы. В гонце концов он снова начал писать пером на бумаге, а не диктовать.

Чтобы сберечь время для работы, Стронг спешил есть, меньше спал, работал изо всех сил, тая в глубине души страх, что вдруг все эти блестящие возможности исчезнут или он умрет, не завершив начатых опытов. Он стал еще более жаден к работе и первые шесть дней только забегал домой перекусить; спал же в рабочем кабинете института на диване. В эти дни Аллен Стронг вставал не в 7 часов 15 минут, как обычно, а в 6 часов утра.

На седьмые сутки в институт явилась Дебора и увела мужа домой.

— Все говорят, что ты ведешь адскую жизнь. Я не хочу, чтобы ты был несчастен, — сказала она.

— Во-первых, выключи радио, — потребовал Стронг, — я ненавижу этот рекламный визг! Во-вторых, убери эти газеты. Отец всегда презирал желтую прессу!

За обедом Дебора сделала, как ей казалось, совершенно последовательный вывод:

— Наконец-то мы богаты! Теперь мы можем позволить себе жить по-человечески. Как только вернется бедная девочка — а судя по ее вчерашней телеграмме, она вернется на днях, — мы уедем отсюда в Палм-Бич, на берег океана. Там мы будем шикарно одеваться, принимать гостей, бывать в театрах, ресторанах и вести приличествующий нам образ жизни!

— Мы никуда не уедем. Никаких баров, обществ и ресторанов. Можешь одеваться, как хочешь, но я не хочу, чтобы гости отнимали у меня время. Лучше ты ходи к ним сама или с Бекки. Я надеялся, — продолжал Стронг, — что деньги помогут мне сберечь время для научной работы. А теперь на обед у меня уходит на семнадцать минут больше, чем раньше. К чему эта смена блюд, эти подогретые тарелки, эта торжественность и две прислуги?

— Но обед из восьми блюд!

— И за что ты меня мучаешь! Я очень спешу, меня ждет президент академии с докладом о плане научной работы.

Аллен Стронг быстро ел, с тоской думая о том, что приходится отрываться от работы только для того, чтобы ввести через рот внутрь организма необходимую для жизни энергию, заключающуюся в углеводах, белках и жирах пищевых продуктов. Когда же изобретут питательные таблетки, чтобы этот процесс занимал одну-две секунды и не мешал работе мозга! Всякий отрыв от работы Аллен Стронг считал вынужденным прогулом, была ли это еда, отдых или сон, отнимающий у человека почти треть его сознательной жизни. Он поморщился, увидев, что несут еще новое блюдо, и категорически отказался от него, чем возмутил Дебору:

— Аллен, ты никогда не уважал моих забот! Ешь со вкусом. Когда же ты станешь джентльменом!

— К черту джентльменов, этих дикарей в белых воротничках! Ручаюсь, что любой из них не сможет ответить на вопрос, вертится Земля или не вертится.

— Аллен, что за выражения в устах профессора! Когда же мы начнем жить по-настоящему?

— По-настоящему можно жить в лабораториях. И потом, Ди, если ты ничего не понимаешь в науке, не давай, ради бога, интервью журналистам. Говорят, что ты черт знает что наболтала газетчикам о моих работах.

— Ты сам виноват, Аллен. Ты никогда не говорил мне ни слова о своей науке. Ты скрыл от меня даже тайну с Лифкеном. Я не могу не давать интервью, раз ты их не даешь. Я хочу, чтобы ты был знаменит.

Аллен испытующе посмотрел на жену, потом на часы и, отхлебывая кофе маленькими глотками, спросил:

— Ты читала книгу Крэнкэ «Циклическая теория моложения и старения»?

— Не помню. О чем это?

— О том, что сущность старения заключается в том, что в живых клетках замыкаются и отвердевают углеродные скелеты. Смерть — это, так сказать, циклизация.

— Нет, не читала.

— О токсикологии, науке о ядах, ты имеешь представление?

— Конечно. Я читала «Мстительницу» и «Тайну опиокурения», «Любовь бразилианки» и массу других романов, где причиной смерти были ужасные яды.

— Первый раз слышу, чтобы токсикологию изучали по бульварным романам!

— Я всегда имела отличные отметки в школе.

— Ну так вот, слушай. Ты не представляешь себе, как я спешил, как я искал…

— Боже мой, что за поиски! Надеюсь, ключ от квартиры не потерян?

— Ключ?.. Н-да, конечно, ключ. Ключ от нейрона. Нейрон, видишь ли, вершина творчества природы. Таинственная их совокупность — это мозг, это мысль.

— Но я не понимаю, при чем тут токсикология?

— Сейчас ты поймешь. Когда ты ощупью идешь в темноте, нейроны бесчисленных нервных окончаний в пальцах протянутых рук дают сигналы о твердом, холодном, мягком, теплом и т. д. У насекомых на лапках есть особые сенсорные, то есть чувствующие, органы…

— Ты, кажется, хочешь прочитать мне лекцию по энтомологии?

— Минутку терпения. Я воспользовался трудами советских ученых, Джонсона и усовершенствовал яд, которому кураре и аква тофана в подметки не годятся, — это король ядов. Его имя — ДДТ, то есть дихлордифенилтрихлорэтан, таково его полное название. Для насекомых это страшный яд, а для нас он безвреден. Он действует на нейроны сенсорных органов на лапках насекомых. Нейроны и вся нервная система цепенеет, как будто зажатая в страшных тисках. Оконное стекло, смоченное раствором ДДТ и затем протертое до блеска, сохраняет смертоносную силу много недель.

— Но для нас этот яд — не яд?

— Да, для позвоночных он безвреден. Но где-то рядом с ключом от нейронов насекомых лежит ключ от нейронов человека. Прикосновение, оцепенение, смерть… Представь себе ясное утро, лес, пронизанный солнечными лучами, необозримые поля, песню жаворонка и среди этого великолепия медленно цепенеющие села и могильную тишину городов. Роса смерти, ключ от нейронов, как саваном, покроет страну.

— Бррр… Это страшно, Аллен… Я не верю, это лишь страшный сон.

— А ведь нашлись люди, которые предложили мне работать над созданием такого яда. Я отверг это предложение. Ты хотела знать сущность ДДТ? Смотри! — Аллен взял из стаканчика бумажную салфетку, развернул ее на столе и начертил карандашом шестигранник. — Это формула бензола. H — можно заменить чем угодно, и шестигранное кольцо не развалится. Два таких кольца вместе нафталин. Ты употребляешь его против моли. Три кольца — антрацен. Очень много колец — графит, то есть чистый углерод. Если в бензоле H заменить группой OH, то это будет карболка, фенол. Две группы OH с присоединением цепочки из трех углеродов дают адреналин. А если в адреналине заменить группы OH водородом и присоединить аминогруппу, то получится бензедрит. Это сильнейший возбудитель нейронов. Его дают летчикам. ДДТ — две фенольные группы: дихлордифенилтрихлорэтан. Я его усложнил.

— Я знаю бензедрит по рекламе… Говорят, там у тебя в лаборатории есть какая-то Томпси… — неожиданно сказала Дебора.

— Клара Томпсон? Очень способная! Ей достаточно нескольких моих слов, чтобы построить рабочую гипотезу. Поразительный ум!

— Я так и знала, я так и чувствовала, что если ты разбогатеешь, тебе понравится молодая вертихвостка!

— Дебора, стыдись!

— Аллен, я знаю, ты добрый человек. Обещай мне, что допустишь к себе Арнольда Лифкена и поговоришь с ним. Об этом просил мистер Ихара.

— С Лифкеном? Человеком, который бессовестно эксплуатировал меня, как негра?! Никогда!

— Но ведь Иисус Христос заповедал прощать врагам…

— Я не Иисус Христос.

— Аллен, профессор Лифкен считался женихом Бекки. Я слишком хорошо знаю, что значит общественное мнение. Я не хочу позора нашей девочки! Прими Арнольда, прости и потребуй, чтобы он официально отказался от Бекки. Теперь он ей не пара.

— Я не хочу его видеть, Дебора! Я и так опаздываю на доклад к президенту академии.

— Но я прошу тебя! Это ты делаешь не для него, а для нашей девочки.

Как только хозяева ушли из столовой, горничная Бетси быстро схватила со стола бумажную салфетку с написанной на ней формулой и сунула за блузку.

2

Аллен Стронг вошел в гостиную. Арнольд Лифкен шагнул ему навстречу.

— Пусть я негодяй, пусть я вор, пусть я подлец и шантажист, — сказал Лифкен, — но это вы, мой учитель, внушили мне веру в науку, возбудили мое честолюбие, и я возомнил, что могу быть ученым. Дайте досказать… Да, я крал ваши труды, подписывал на них свою фамилию первой. Но теперь я понял, что я жалкий червь в куче научных фактов и не мне открыты небеса науки. Но будьте милостивы ко мне, профессор! Простите заблуждение… Откройте мне глаза! Помогите! Я раскаялся, раскаялся — и вот свидетельство этому…Лифкен протянул Стронгу пачку книг. — Я переиздал все ваши книги, где мое имя стояло первым. Теперь, вы видите, они носят только ваше имя. Эти издания были сделаны за пять дней и стоили мне, не скрою, огромных денег. Пусть это убедит вас в моей искренности и раскаянии. Вот книги… Только ваша фамилия.

Аллен Стронг посмотрел: действительно, на книге стояло одно только его имя. Он смутился.

— Вот уж это напрасно! Что было, то было. Ведь вы тоже помогали мне, Лифкен. Это даже несправедливо — только мое имя. Тогда я обязан упомянуть об этом в предисловии. И потом, кто поверит, что это написал я, раз книги раньше вышли под вашим именем!

— Вот, — закричал Арнольд Лифкен, — вот, смотрите! — Он выхватил из кармана свернутую газету. — Здесь на второй странице опубликовано мое покаянное письмо. В нем я признаю, что, будучи вашим учеником, я несправедливо пользовался вашей скромностью, свойственной великим людям, пользовался как ваш начальник и раб тщеславия. Я ставил вашу фамилию второй, отодвинул вас, моего научного отца, на второй план. Обуреваемый научным тщеславием, я совершил преступление. Меня уволили из колледжа, и я считаю это справедливым. Простите, от щедрости души вашей, ради вашей великой любви к науке!

— Неужели вы всегда понимали мою любовь к науке, Арнольд? Неужели ваше раскаяние искренне?

— Клянусь! Испытайте меня!

— Вы были моим злым гением, но теперь… теперь я прощаю вас…

— Арнольд, — сказала Дебора, стоявшая за спиной Аллена, — вы должны отказаться от Бекки.

— Я откажусь! Я подпишу все, что вы продиктуете. Профессор, возьмите меня опять к себе на работу, снова учеником!

— Нет, нет! — поспешно ответил Аллен Стронг.

— Я буду вашим негром, я буду подметать полы и мыть колбы. Вам нужен свой человек, преданный, как собака, чтобы знать, что говорят и думают о вас. Я буду…

— Только не это! Шпионить? Вы с ума сошли, Лифкен!

— Не гоните меня от мира науки! Дайте мне счастье быть учеником вашей школы! Ведь я все годы верил в вас и если не давал вам ходу, то только потому, что боялся вас потерять. — Лифкен упал на колени и обхватил руками ноги Аллена.

— Встаньте, как вам не стыдно! Пустите! — сердито закричал Аллен, пытаясь вырваться из цепких рук Лифкена.

— Не встану… Обещайте! — настойчиво бормотал Лифкен.

— Я подумаю! Но встаньте, ради бога… Ну хорошо… Я почти обещаю… ну, обещаю!

— Спасибо, профессор! Отныне, если вы мне скажете: «убей» — я убью.

— Арнольд, — сказала Дебора, — я дам вам адрес. Встретьте нашу дочь, привезите ее, и вы снова будете работать с мужем.

— Прикажете сейчас же отправляться на поиски?

— Действуйте! — ответил Стронг, взглянул на часы и поспешно скрылся за дверью.

— Я помогу вам, Арнольд. Вы будете работать в институте не лаборантом, но помощником мужа. Услуга за услугу. Вы будете меня информировать обо всем, что делает Аллен в институте, в частности о женщине Кларе Томпсон. Это опасная авантюристка, а бедный Аллен так плохо знает жизнь и женщин. Во-вторых, я скучаю, Арнольд. Вы будете сопровождать меня в театры и рестораны… Будете танцевать со мной… Я буду прекрасно одеваться! Только измените старый покровительственно-снисходительный тон в разговоре со мной.

Арнольд Лифкен, не скрывая удивления, пристально смотрел на нее.

— Вы, кажется, не хотите работать в институте? — спросила Дебора.

— Согласен на все ваши условия, миссис Дебора.

Дебора протянула ему руку для поцелуя. Как долго, в течение многих лет, она мечтала о таком моменте! Арнольд Лифкен почтительно поцеловал руку, а Дебора чмокнула его в лоб. Так делали в кинокартинах все великосветские особы.

Зазвонил телефон. Дебора подошла и сняла трубку:

— Что? Что? Пришлете к нам рабочих сделать у нас резервуар для воды? А водопровод? Началась забастовка? Лампы для керосина у меня нет… Пришлете три? Лучше пять…

Дебора повернулась к поверженному Лифкену, но последнего в комнате уже не оказалось. Дебора посмотрела на себя в зеркало и приняла, как ей казалось, величественную позу.

3

Впервые за всю свою жизнь Аллен Стронг вошел в кабинет своего начальника, не испытывая смущения. Наоборот, он чувствовал необычайный подъем духа, ему не терпелось поскорее добиться утверждения разработанного им плана научной работы. Даже походка Аллена Стронга стала иной: «агрессивно-наступательной», как определила ее Дебора.

В кабинете президента Аллен не обратил внимания на роскошную обстановку — пушистые ковры, большие картины. Президент, худощавый пожилой мужчина в темном костюме, говорил по телефону. Едва Аллен Стронг переступил порог, он тотчас же прервал разговор, положил трубку и пошел к нему навстречу. Это был больше чем акт вежливости, и Аллен почувствовал себя еще более уверенным. Наконец-то его оценили!

— Очень рад! Как вы поживаете, профессор Стронг? Я надеюсь, что вашей жене понравился дом? Он теперь ваш собственный.

Аллену Стронгу подарили дом, но он был так поглощен мыслями о составленном плане работ, что слова президента о таком ценном подарке не произвели на него никакого впечатления.

— Я принес план работ, — сказал Аллен Стронг, нетерпеливо тряхнув протянутую ему руку. — Мне сказали от вашего имени, мистер президент, чтобы я составил такой план, какой считаю нужным.

— Конечно.

— Надеюсь, вас не испугают размеры ассигнований. Вот этот план. Стронг подал папку.

Президент комплексной академии Мак-Манти взял в руки папку, вернулся к столу, пригласил Аллена сесть в кресло; бегло перелистал страницы плана и удивленно спросил:

— Как, вы хотите послать шестнадцать экспедиций?

— Да, — решительно сказал Стронг. — Это совершенно необходимо. Ни одной меньше.

— Вы намереваетесь истратить на это дело около миллиона долларов?

— Но мне передали, что вы распорядились составить широкий план…

— Правильно, но… миллион долларов!

— Сюда входит и постройка инсектария для испытания ядов на насекомых, и постройка изолированных лабораторий для разведения культур различных видов микробов, и выписка семян, а также самой необходимой научной литературы из главнейших стран! — взволнованно сказал Стронг. «Вот так всегда, — подумал он: — как только дело касается денег, сразу все срывается».

— Вот видите! — укоризненно сказал президент.

— Но поймите: нельзя работать успешно, если не знать успехов науки в СССР и других странах…

— Я все понимаю, — прервал его президент, — но ваш план мне не нравится.

Стронг покраснел.

— Я не мог иначе, — растерянно пробормотал он. — Уж если делать, так делать.

— Вот именно! Поэтому пошлите не шестнадцать экспедиции, а шестьдесят!

— Шестьдесят? — Стронг даже привскочил от удивления.

— А если и этого мало, пошлите сто, и не на пароходах, как вы указываете в графе «транспортные расходы», а на самолетах. И не на самолетах авиакомпаний, а на своих собственных. Если выписывать научную литературу из других стран, а это, между нами говоря, самое дешевое средство добывать оригинальные научные идеи, то надо выписывать не только основную научную литературу, а всю — решительно все, что выходит. И не только то, что опубликовано, но и то, что еще не напечатано и находится еще в виде рукописей и заметок, будь то работы Сапегина в России или Джонсона на острове Барбадос.

— Но ведь советскую литературу к нам почти не пропускают.

— Это я беру на себя.

— Никакой ученый не даст своих неопубликованных работ в виде рукописи.

— Это мы берем на себя. Итак, дорогой профессор Стронг, вы можете тратить много больше, чем предложено вашим планом.

— Мне не приходилось работать в таких масштабах.

— Я знаю. Поэтому я хочу дать вам администратора. Он освободит вас от деловых забот.

— Пожалуйста. Буду только благодарен.

Президент нажал кнопку и сказал в диктофон:

— Попросите Трумса…

— Трумс?! — воскликнул Стронг. — Вы сказали — Трумс?

4

Толстяк Трумс вошел в кабинет, отвешивая почтительные поклоны. Теперь в его зубах не было сигары и все его жесты выражали раболепие.

Аллен Стронг вытер лицо платком и машинально вложил свою руку в огромную ладонь Трумса.

— Мистер Стронг, — сказал Трумс, наклоняя голову набок и не выпуская пальцев Стренга из своей сильной потной руки. — Вы меня знали, как частного предпринимателя, может быть не слишком вежливого, но настойчивого. В этом вы могли убедиться. Теперь вы можете быть уверены, что всю свою энергию человека, умеющего делать дело, я вложу в осуществление ваших великих научных идей. Пожмем же друг другу руки, как будущие партнеры в одной и той же игре, в одном и том же великом научном деле!

— Никогда! Я не согласен! — сказал Аллен Стронг, решительно вырывая свою руку. — Вы мне не подходите. Мне нужен другой тип администратора, более, так сказать, научный…

— Вы меня еще не знаете, мистер Стронг! Я ограблю любого, но партнерам я предан, как собака. У меня каторжная совесть. Со мной вы будете как за каменной стеной.

— Скажите, мистер Трумс, Земля вертится? — вдруг спросил Стронг.

— То есть, как прикажете понимать?

— Ну, крутится земной шар или не крутится?

— А, знаю! Вы шутник, профессор, — Трумс засмеялся. — Земной шар крутится у меня под ногами, когда я крепко выпью.

— Я не хотел вас обидеть, Трумс, но почему бы вам и в дальнейшем не торговать ДДТ? Вы фабрикант и купец, но, извините, не ученый.

Трумс вопросительно посмотрел на президента; тот слегка кивнул головой.

— С тех пор, мистер Стронг, как вы разгласили тайну проданного мне рецепта инсектицида англичанам, — сказал Трумс, — того рецепта, на котором я хотел разбогатеть, как фабрикант и торговец я вылетел в трубу. И неужели вы, разорив меня, не дадите мне работу?

— Вы клевещете на меня, Трумс. Никаким англичанам я не продавал свой секрет. Я хотел подарить его дяде, но вы этому помешали. Вспомните Джека Райта… Мистер президент, я требую справедливости.

— Один момент, — сказал Трумс. Он вынул из кармана портсигар, достал из него смятую бумажную салфетку и разостлал ее на столе. — Это не ваш почерк, профессор? — спросил он.

Аллен узнал свою формулу:

— Час назад я объяснял жене за обедом формулу инсектицида.

— Да, еще час назад она была передана в Англию и запатентована.

— Но кто же это сделал?

— Люди английского финансового магната, — пояснил президент. — Надо быть очень осторожным! Наши конкуренты способны на все.

— Первый раз слышу о таком магнате.

— Пусть это вас не волнует, — оказал президент. — Мы верим, что вы создадите нечто гораздо большее, но чтобы обезопасить вашу работу, я очень прошу вас согласиться на помощь в лице Трумса… Настаиваю на этом, профессор!

— Согласен, — устало сказал Стронг.

— Доклад о результатах работы экспедиций, — продолжал президент, — вы сделаете через один месяц и три недели вместо намечавшихся трех месяцев. Международная политическая ситуация такова, что мы вынуждены форсировать вашу работу. Этот доклад вы прочтете на Всемирном конгрессе по борьбе с вредителями и болезнями сельского хозяйства.

— Но мы не успеем созвать так скоро этот всемирный конгресс. Ученые других стран не успеют подготовиться, — запротестовал Стронг.

— Этот конгресс намечался уже много лет, и созываем его не мы, а международная организация. Вас я попрошу об одном: пошлите лично от себя приглашение в Советский Союз, профессору Сапегину, с просьбой сделать доклад о его последних достижениях в области борьбы с вредителями. Сейчас Сапегин возглавляет группу ученых, помогающих бороться с вредителями сельского хозяйства в Восточной Германии.

— Хорошо, я напишу. И я с радостью встречусь с этим гениальным ученым…

Президент и Трумс многозначительно переглянулись.

— Обещайте ознакомить его со своими последними работами, — посоветовал президент.

5

Аллен Стронг с помощью Трумса оборудовал институт, познакомился с работниками, отправил сорок одну экспедицию, послал приглашения ученым Советского Союза принять участие в работе предстоящего конгресса по вопросам борьбы с вредителями сельского хозяйства и составил новый план работы. Он гордился этим планом, весьма благосклонно принятым президентом.

В обхождении с посторонними людьми Стронг оставался все таким же сдержанным и угрюмым, но в кабинете, в лаборатории или в кругу своих ближайших помощников этот внешне сухой и скучный человек преображался. Здесь он чувствовал себя полководцем. Он громил позиции своих научных врагов и подкреплял наступление своих союзников-дарвинистов вновь полученными фактами и данными.

В своей прикладной науке он умел находить богатейший материал для теоретических обобщений. Он по-прежнему не читал газет, и единственные заметки, с которыми он ознакомился, были о присуждении ему премии Мак-Манти за работу в области «сохранения сокровищ Солнца». Он жил как бы вне времени и пространства, жил в мире идей, воодушевленный темпами и ритмом работы, и если бы его спросили, сколько времени он работает в институте, он бы затруднился ответить, неделю или месяц.

Он мог бы сказать, что все экспедиции выехали во все страны, кроме Советского Союза и стран народной демократии. Там американских экспедиций не приняли, зато предложили воспользоваться богатейшей литературой по борьбе с вредителями сельского хозяйства. Советское правительство, со своей стороны, предложило не чинить препятствий советским энтомологам по уничтожению саранчи в Иране и Индии, так как размножение саранчи в этих странах принимало угрожающие размеры. Американцы заявили, что это их не касается, но по их инициативе огромные скопления саранчи в Индии остались неуничтоженными.

Трумс доложил, что требуются дополнительные ассигнования, так как помощь ученых тех стран, где работали экспедиции, стоила много денег, но зато экспедиции проводят опрос населения, обследуют участки, производят аэрофотосъемки, создают коллекции и заготавливают живые экземпляры вредителей: жуков, личинок, живых бабочек, расы микробов, а также собирают семена всех видов сорняков, чтобы испытать действие ядов.

Работы было очень много: экспедиции доставляли коллекции, образцы поврежденных растений, расы микробов, вызвавших заболевания, вредных жуков, червяков, клопов и прочих насекомых в живом виде. Все это надо было рассматривать, обеспечить их хранение и заняться их разведением для опытов.

Стронг поручил Трумсу постройку помещения для насекомых — инсектария. Он должен был состоять из пяти небольших оранжерей и двух домиков для опытного испытания действия ядов на вредителях и микробах.

С каждым днем количество специалистов в институте Стронга увеличивалось. Они приезжали из Германии, из Южной Америки, из Австралии. Возвращались экспедиции. Надо было выслушать доклады. У Аллена Стронга оставалось несколько дней до конгресса, на котором он должен был сделать свой доклад, и он очень спешил.

6

Еще несколько дней назад Арнольд Лифкен прислал телеграмму о том, что он встретил Бекки и едет с нею. Аллен Стронг в восторге тотчас же позвонил жене, чтобы поделиться радостью, но оказалось, что она получила такую же телеграмму от Лифкена. Следующая телеграмма пришла через два часа: они ехали. «Очень хорошо!» — снова обрадовался Стронг. Потом телеграммы от Лифкена шли одна за другой с интервалами через час. Это отрывало Аллена от работы.

— Ну, едут и едут! — сказал он, вконец раздосадованный тем, что его снова оторвали от работы, чтобы вручить телеграмму. — Больше не докладывайте! — сказал он и подскочил на стуле, услышав звон бьющегося стекла.

Стронг прошел в соседнюю комнату. Грузный пожилой мужчина с лысой головой подбирал с пола осколки пробирок.

— Клара, где наши лаборанты? — закричал Стронг, сердито поглядывая на незнакомца.

Прибежала белокурая девушка:

— Мистер Стронг, почти все ассистенты и лаборанты присоединились к всеобщей забастовке. А этого привел мистер Трумс.

— Вызовите Трумса, и побыстрее! А вы, — Аллен обратился к рабочему, — вы просто пьяны.

— Простите, профессор, я не пьян. Я Мюллер, немецкий ученый, но впервые за три года получил работу, и у меня от волнения дрожат руки. У меня большая семья…

Трумс вошел, слегка запыхавшись, с сигарой в зубах.

— Неужели нельзя было подобрать половчее, а не этих инвалидов, бьющих посуду! Смотрите, вся работа гибнет.

— Неоткуда, профессор, — оказал Трумс. — Всеобщая забастовка. Все бастуют, и лаборанты тоже.

— Платите им больше денег.

— Они не просят прибавки для себя. Они бастуют вместе с рабочими, требующими свободы стачек, отмены закона Тафта — Хартли, а также установления контроля над ценами, чтобы снизить стоимость продуктов питания.

— Но какое дело научным работникам до рабочих?

— Они называют это солидарностью трудящихся. Один за всех, все за одного.

— Лаборанты не имели права бросать нашу работу и бастовать. Ведь мы работаем над тем, чтобы уничтожить вредителей на всем земном шаре и дать миру еще столько же продуктов, сколько потребляют люди. Значит, все продукты станут дешевле.

— Продукты есть, профессор, и много. Их даже жгут и топят в океане, лишь бы они не стали дешевле, — сказала Томпсон.

— Как, Трумс, это правда?

— Уничтожают зараженные, чтобы прекратить заразу, — ответил Трумс, бросая яростный взгляд на Томпсон.

— Вот я вам задам один вопрос, — обратился Аллен к новому лаборанту.

— Крутится, крутится! — громко сказал Мюллер, сделав рукой несколько кругов в воздухе.

— Кто крутится? — спросил Стронг.

— Земля, земной шар.

— Почему вы мне это говорите? — недоумевал профессор.

— Простите, профессор, — сказал смущенно Мюллер, — меня предупредили, что вы задаете этот вопрос всем и чтобы я обязательно ответил, что крутится.

— Кто приказал вам это?

Мюллер молчал.

— Отвечайте, или я вас уволю!

Трумс за спиной Стронга делал знаки.

— Некто в сером.

— Кто это мог быть, Трумс? Что за безобразие — так понимать меня! горячился Стронг.

— Я выясню. Не стоит волноваться, профессор. Что же касается лаборантов, то хорошо, что этих удалось найти.

— Профессор, — сказала Клара Томпсон, — миссис Стронг просит вас прийти домой. Ваша дочь приехала.

Аллен Стронг быстро пошел к выходу.

— Томпси, — позвал он Клару Томпсон, — научите этого новичка работать. Жалко выгонять: жена, дети…

Девушка шла по аллее рядом с профессором. Она оглянулась и негромко сказала:

— Этот тип вам все наврал. Он не из безработных. Их прислали от короля штрейкбрехеров Питера Бергофа.

— Томпси, только, ради бога, без политики!

— Простите, профессор! — Томпсон резко повернулась на каблуках и зашагала обратно.

Если бы Стронг интересовался радио и экстренными выпусками газет, то через полчаса он узнал бы много интересного о себе: «Профессор Стронг, абсолютно аполитичный человек, осуждает всеобщую забастовку». «…Мы повысим мировую добычу продуктов в два раза — в этом решение всех социальных конфликтов, — говорит Аллен Стронг». «Кто не поможет мне, вредит счастью и прогрессу человечества». «Прекратите забастовку и вернитесь на работу! — призывает Аллен Стронг». «Пусть каждый поймет грандиозность задач национальной экономики и единство интересов предпринимателя и рабочего».

7

Первым, кого увидел профессор Стронг, был Арнольд Лифкен. Он поспешно сошел с дорожки и остановился, почтительно склонив голову.

— Спасибо, Лифкен! — сказал Стронг, протягивая руку. — Скажите Трумсу, что я поручаю вам заведовать инсектарием.

— Спасибо за милость, патрон! Я оправдаю доверие…

Но Аллен Стронг не слушал дальше; он раскрыл объятия, и Бекки влетела в них, как ветер.

— Па, милый! — Она расцеловала отца, схватила его за руки и заставила вертеться вместе с собой.

Аллен Стронг сиял от радости. В эту минуту он почувствовал, что в его жизни есть нечто не менее дорогое, чем научная работа.

— Ну, Бекки, Бекки, довольно! Откуда ты? И почему так долго тебя не было?

Бекки остановилась, запыхавшаяся и раскрасневшаяся:

— Ах, па, это просто тысяча и одна ночь! Когда мы с Джимом попали в пустыню, где раньше были плодородные поля Сен-Ризоля, и тучи земли поднялись в воздух, как снег во время вьюги…

— Ну, Бекки, я ведь просил тебя без преувеличений. Пойдем домой.

— Это чистая правда, па. Там вместо лесов — Сахара, а дальше почвы нет и огромные пространства голой, как асфальт… как это… материнской породы и жуткие черные бури — результат монокультуры, отсутствия севооборота… хищнического использования земли.

— Кто это рассказал тебе? Это не твои слова.

— Мне? — Бекки замялась, вспомнив обещание, данное Гаррису. — Джим… Мы вместе будем писать о тебе.

— Где он? — негодующе спросил Стронг.

— Здесь. Он сказал, что не хочет мешать нашей первой встрече… Джим! Джим! — позвала девушка. — А потом я купалась в реке, куда выливают молоко с ферм Луи Дрэйка, чтобы увеличение молочной продукции не снижало цены на рынке. Я видела кисельные берега, кисель из крахмала зерен, высыпанных в реку Луи Дрэйком. А он одно и то же, что Мак-Манти.

— Это тоже не твои слова! — снова рассердился Стронг.

Джим сбежал по ступенькам веранды и протянул Стронгу руку. Аллен нехотя пожал ее и сказал:

— Стыдитесь, молодой человек! Надо не уважать ни меня, лауреата генеральной премии Мак-Манти, ни моей дочери, чтобы внушать неопытной девочке несусветную чепуху об американской пустыне, созданной Луи Дрэйком и Мак-Манти, и прочее… Я не имею времени объясняться с вами, но прошу относиться к моей дочери с уважением!

— Мистер Аллен, извините, я не хотел вас обидеть, но то, что мы видели…

— Аллен, он написал жуткую клевету на тебя в «Голосе фермера» — будто ты дарвинист и прочее! — крикнула Дебора с веранды. — Он ужасно навредил тебе. Лучше, если он забудет наш адрес! — С этими словами Дебора сошла с веранды и подошла к Джиму.

— Это неправда! — крикнула Бекки.

— Неправда? — угрожающе спросила Дебора. — Перси, мистер Перси Покет! позвала она.

В то же мгновение высокий, худощавый пожилой репортер с испитым лицом оказался рядом. Он шел вихляясь, будто у него все суставы были на шарнирах. Это был распространенный в США тип беспринципного газетного писаки, продающего свое перо тому, кто больше платит.

— Они, — Перси Покет протянул указательный палец к самому лицу Джима, пытаются завлечь вас в политику.

— Меня в политику? Никогда! — вскипел Аллен Стронг. — Решительно все сегодня сговорились беседовать со мной только о политике, даже родная дочь! Я не хочу, чтобы обо мне писали. Пусть оба журналиста оставят нас, потребовал он.

— Мама, это все я.

— Не дури, Бекки, ты не могла сама… Теперь ты видишь, Аллен, что этот человек — красный агитатор… Уходите, Джим!

— Я ухожу, — сказал Джим, — но я надеюсь, что мистер Аллен найдет минуту времени выслушать меня по очень важному вопросу.

— Я тоже ухожу, — заявил Перси, — но если наши газеты перестанут писать о вас, ваша слава померкнет.

— Лифкен, проводите обоих! — распорядился Стронг.

Бекки расплакалась, Дебора говорила сердитые слова, но Аллен не слушал ее и утешал дочь.

8

Для Бекки купили новый четырехместный «кадилак», последней модели, темно-бордового цвета, с радиоаппаратом и маленькой игрушечной обезьянкой, висевшей у заднего окна.

Несколько скучных вечеров с приглашенными матерью «женихами», несколько дней бесплодных поисков исчезнувшего Джима, неудачная попытка помочь сторонникам борьбы за мир, окончившаяся скандалом с матерью, — и Бекки почувствовала себя опять очень одинокой.

Вот почему она так охотно уезжала каждый день на своей машине далеко за город и потихоньку читала книги и журналы на политические темы.

Однажды вечером, уже при свете фар, Бекки затормозила возле стоявшего на обочине автомобиля. Водитель менял колесо, а пассажир просил подвезти, подняв вверх большой палец правой руки.

— Джек Райт? — воскликнула Бекки. — А я и забыла о вашем существовании. Где вы и что вы? Разве вы не работаете в институте?

Райт обрадовался: значит, Бекки ничего не знала о его ссоре со Стронгом.

— Я помогаю осуществлять изобретение профессора Стронга на одном химическом заводе, — отозвался Джек Райт и, внимательно осмотрев Бекки, сказал: — А вы очень похорошели!

— Надеюсь, вы не собираетесь объясняться мне в любви? — насмешливо отозвалась Бекки. — Куда вы спешите?

Джек Райт озабоченно нахмурил лоб.

— Я могу вам показать потрясающее зрелище — собрание куклуксклановцев, — сказал он.

— Вы член ку-клукс-клана?! — возмущенно воскликнула Бекки.

Но Райту, который не отличался большой наблюдательностью, показалось, что девушка восхищена. Он доверительно сообщил, что именно сегодня ночью его будут посвящать в «куки», то есть в рядовые члены организации, но Бекки может не сомневаться: при его энергии он весьма скоро достигнет высокой ступени, именуемой «домовым». Затем он станет «гиеной» и «драконом», а со временем его возведут в сан «клорла» — руководителя ку-клукс-клановской организации в штате, выше которой только совет имперских вождей «кленселей». Возглавляет же всю эту «невидимую империю», то есть клан, «имперский маг» Натан Второй. Райт говорил с восторгом об этой террористической фашистской организации, построенной не без расчета на любителей таинственности.

Оказывается, сегодня ночью Райт должен будет произнести перед «великими циклопами» клятву всюду поддерживать первенство белой расы, сохранять, защищать и поддерживать все учреждения, права, привилегии, принципы, традиции и идеалы чистого, стопроцентного американизма против коммунистов, социалистов, всяких «красных» и неамериканцев, против негров и прочих цветных, включая евреев.

Бекки задумалась: то ли ей вышвырнуть этого молодчика из машины, то ли воспользоваться случаем и посмотреть на то, что Гаррис называл «террористической организацией финансового капитала»? Она согласилась отвезти Райта в лес, на торжество.

Их несколько раз обгоняли машины. Все они сворачивали вдали возле моста влево, в лес. Бекки подъехала к мосту, увидела двух полисменов и затормозила.

— Если на торжество клана, то влево! — крикнул полисмен.

— Разве ку-клукс-клан — не тайная организация? — спросила Бекки, сворачивая влево.

— Мы недолго будем носить закрытые белые капюшоны, — сказал Райт. Успех выборов в конгресс во многих штатах зависит от нас. Скоро мы будем ходить, глядя не через щелки в капюшонах, а с открытыми лицами. Все стопроцентные американцы должны стать членами клана, и вы, Бекки, тоже. Я удивляюсь, что профессор Стронг отказался вступить в члены клана.

Наконец перед ними открылась небольшая долина среди лесистых холмов. Зрители стояли тесной толпой на голом холме. Бекки не слишком доверяла собравшимся и предпочла остаться в машине. Она съехала с дороги и поставила машину возле крайнего автомобиля, чтобы в случае необходимости можно было сразу уехать. К ней подошли два средневековых пугала в белых балахонах и белых остроконечных колпаках. На груди у них были вышиты белые кресты на черном фоне. Зияющие отверстия для глаз, носа и рта придавали фигурам зловещий вид. Узнав, что Джек Райт — будущий член организации, а Бекки зрительница, они предложили Райту следовать за ними, а Бекки — уплатить десять долларов за зрелище.

Девушка вышла из машины и внимательно осмотрела поляну. В центре ее, ближе к лесу, пылал большой костер. Вернее, пылали большие факелы, приделанные к кресту. Рядом, возле американского флага, развевающегося на древке, высились огромные чучела «великих циклопов», одетые в кроваво-красные плащи. Подле них виднелись коленопреклоненные фигуры людей в черных одеяниях и масках, изображающих черепа. Позади них длинными рядами, как привидения, стояли белые фигуры клановцев.

Бекки увидела, как к кресту и флагу подвели группу людей, среди которых был, по-видимому, и Джек Райт. Послышались неясные слова, еще ярче запылали факелы, заколебались американский флаг и кроваво-красные плащи на огромных чучелах.

Вся эта мрачная, демоническая сцена среди глухого леса, ночью производила гнетущее впечатление. Бекки стало не по себе. В ту памятную ночь, когда они с Джимом и Джонсоном бежали из колледжа от куклуксклановцев, она представляла себе их просто пьяными хулиганами. Но то, что она видела сейчас, было значительно более страшным. И это Америка двадцатого века!

«Белые черти», как про себя прозвала их Бекки, совершали какой-то непонятный ей обряд. До нее долетали только отдельные слова и дикие вопли.

Но вот издалека послышались автомобильные гудки, на дороге появились огни. Автомобили проехали в центр. Прибывшие оказались в белых балахонах. Они вытащили из автомобилей четырех связанных людей и понесли к пылающему кресту. За спинами «белых чертей», копошившихся у креста, ничего нельзя было рассмотреть. Но вот раздались ужасные вопли истязаемого человека. Бекки взобралась на капот и оттуда на крышу машины. Освещенный факелами с креста, среди толпы дико орущих клановцев стоял обнаженный человек. Мимо него длинной шеренгой проходили вновь принятые члены ку-клукс-клана. Каждый из них брал большую кисть, опускал в ведро с горящей смолой и мазал тело несчастного. И каждый раз тот издавал отчаянный вопль.

Появилась перина. Ее распороли и обмазанного смолой человека швырнули в пух. Вот тогда-то его и привязали к столбу возле «циклопов». Затем несчастного чем-то облили, по-видимому бензином, потому что внезапно он ярко вспыхнул.

Человек горел, горел заживо, на глазах сотен, может быть тысяч людей. Радостные крики в честь «стопроцентных» американцев заглушали предсмертные вопли жертвы этой средневековой инквизиции американского образца. Так вот оно, «потрясающее зрелище», обещанное Джеком Райтом! И этим изуверством занимались те, которые носили белые воротнички, модные шляпы и считали себя самыми цивилизованными людьми в мире! Это они кричали о происках «красных», стремившихся изменить прославленный «американский образ жизни».

Бекки соскочила на землю и долго не могла от волнения открыть дверцу автомобиля.

— Боже мой, это не люди, это звери, дикие звери! — громко, не помня себя, твердила Бекки.

— Тсс! — раздался шепот рядом.

Кто-то осторожно взял девушку за руку. Бекки испуганно отшатнулась.

— Кто вы? — спросила она.

Теперь она увидела, что мимо нее между машинами молча двигались на поляну люди в обычной одежде.

— Эй, Роб! — тихо позвал собеседник Бекки. — Эта крайняя машина — самая удобная. Если ее повернуть носом в просеку, то лучше и не придумаешь. Водитель, видимо, готов помочь… Не правда ли, барышня?

— Хочу помочь! — отозвалась Бекки так горячо, что трудно было усомниться в ее искренности.

— Хорошо, — отозвался тот, кого назвали Робом. — Разверните свою машину носом вон туда. Когда надо будет, поедете не по лесной дороге, а по этой просеке, к профилированной дороге. Мы попытаемся прекратить это преступление.

Бекки развернула машину и остановилась. Она сидела за рулем в ожидании.

На поляне произошло смятение. Прибывшие бросились отбивать оставшихся в живых пленников Ку-клукс-клана. Первым делом они загасили огнетушителями факелы на кресте и костер. Поляна погрузилась во мрак.

Ночь для торжества была выбрана безлунная. Слышались яростные крики. Куклуксклановцы остерегались открывать пальбу, чтобы не попасть в своих, но все же кто-то из них начал стрелять вверх. Люди в белых балахонах разбегались во все стороны.

Вот тут-то Бекки включила задние лампочки. Она дрожала от волнения, но была полна решимости. Кто-то сильно рванул дверцу. Кого-то бросили в машину. Тот же голос, который прежде просил развернуть машину, теперь скомандовал:

— Гоните без света до шоссе, там наши! А мы здесь прикроем тыл.

Бекки резко «газанула», сбила с ног фигуру в белом балахоне, повернула руль и помчалась напрямик. Машина подпрыгнула, переезжая канаву, но все же выскочила на дорогу. Бекки имела опыт в подобных гонках. Слева на дороге, ведущей к шоссе, машины образовали затор. Вот почему девушка свернула направо и погнала машину на предельной скорости.

Через десять минут лес остался далеко позади.

— Вы живы? — спросила Бекки, поворачиваясь к заднему сиденью.

— Развяжите! — донесся мужской голос.

Девушка остановила машину и ощупала руки мужчины, полулежавшего на сиденье. Ремни впились ему в кожу. Бекки безуспешно пыталась развязать узлы и даже попробовала зубами. Она с трудом разрезала эти тугие ремни своим перочинным ножом. Мужчина со стоном сел и начал растирать онемевшие руки. Бекки ему помогала.

— Где мы? — спросил он.

Бекки объяснила как могла.

— Я немного знаю этот район. — С этими словами мужчина не без труда пересел на переднее сиденье, за руль.

— А вы умеете вести машину? — спросила Бекки.

— Я и шофер и механик, — ответил пассажир.

Он быстро погнал машину вперед, а потом свернул влево, на лесную дорогу.

— За что они вас? — робко спросила Бекки.

— За то же, за что в Элизабеттоне эти клансмены убили руководителя забастовки текстильщиков. За то же, за что эти клансмены разгромили отделение профсоюза в Бессемере и устроили кровавое побоище на улицах города. За то же, за что они хотят убить Поля Робсона и лидеров компартии. Все, что они делают, вплоть до своих парадов в городах, направлено на устрашение народа. Это тайная гвардия Комитета двенадцати… Ну, давайте я на вас погляжу, нужно знать лицо своей спасительницы. — Он включил свет.

Бекки увидела пожилого человека с кровоподтеками на бритом худощавом лице. Она воскликнула:

— Вспомнила, вспомнила! Я вас подвозила однажды до Ветерансвилля. Вы шофер, дрессировщик, авиамеханик и пилот.

— Вы совершенно правы, мисс Бекки Стронг, у вас превосходная память.

— Да и у вас неплохая! — весело отозвалась Бекки и вдруг спросила: Хотите быть моим шофером? Это можно устроить. Мой отец — лауреат премии Мак-Манти. Я вас устрою.

Франк не ответил. Он выключил свет. Они долго ехали молча.

— Попробуем, — сказал он наконец, выезжая на шоссе. — Куда прикажете ехать?

Бекки назвала свой адрес и сказала:

— Во-первых, скажите, как бы вы хотели, чтобы я вас звала. Во-вторых, вы должны помочь мне получше разобраться в том, что происходит в мире.

Глава Х

ДОКЛАД НА ВСЕМИРНОМ КОНГРЕССЕ

1

Утром, за сутки перед докладом, будильник разбудил Аллена Стронга ровно в шесть утра. Будильник трещал громко и резко. Аллен Стронг протянул руку, повернул рычажок, и ненавистный, назойливый звон прекратился.

Аллен с трудом открыл глаза. Хотелось спать. Не так просто менять в старости режим дня и вместо привычных 7 часов 15 минут вставать в 6 часов.

В открытое окно доносились чириканье воробьев и гудки автомобилей. Перекликались грузчики. На стенах прыгали солнечные зайчики. Аллен Стронг чувствовал себя отвратительно.

— Осторожно, осторожно, не кантовать! — доносились голоса грузчиков.

«А-а, это опять привезли ящики с живыми насекомыми! — И Стронг почувствовал прилив энергии от охватившего его гнева. — Как смел Трумс вчера так разговаривать! Его проект инсектария не рассчитан на большое количество. Воображаю, что там наделал Лифкен, втискивая этих насекомых в крошечные помещения».

О, эти вредные насекомые! Вся жизнь Аллена Стронга была посвящена борьбе с ними. И в этой борьбе были такие эпизоды, которые Стронг не мог забыть никогда, да и сейчас помнил все детали некоторых событий…

С особой ясностью Стронг вспомнил, как, будучи еще ассистентом, он обнаружил на фермерских картофельных полях близ института новую разновидность колорадского жука. Он сообщил об этом сопровождавшему его фермеру и попытался успокоить последнего, обещав немедленно уведомить власти для принятия срочных мер. Велико же было удивление молодого энтомолога, когда фермер настойчиво попросил его не делать этого.

— Вот когда сдадим зерно на элеватор, тогда, мистер Стронг, можно сообщить. Иначе все наши фермы продадут с аукциона. Вы понимаете, — говорил фермер, — железнодорожной компании понадобилось проложить через наши поля ветку. Они предложили смехотворную сумму за землю. Мы отказались продавать. В прошлом году мою пшеницу, расценивавшуюся по группе A, отнесли к группе C и D. И еще случилось, что банк, который нам давал заем под стоимость земли, скота и построек, отказал нам всем в дальнейшем кредите. Мы остались без денег, и, если не выплатим заем банку, то наши фермы продадут с аукциона. Единственная надежда на этот урожай. Жука вы нашли на картофельном поле, но стоит железнодорожной компании узнать об этом, они воспользуются и добьются, чтобы весь урожай пшеницы сожгли, хотя колорадский жук и не ест пшеницу. Нас продадут с молотка, разорят. Уж мы не поскупимся заплатить вам, мистер Стронг.

Аллена возмутило предложение взятки.

— Вы клевещете на железнодорожную компанию, — сказал он. — Они не звери. Власти штата за свой счет помогут вам уничтожить только вредителей на картофельном поле, а урожай пшеницы оставят. Ради науки и благополучия других фермеров я не могу молчать. Я помогу вам, чтобы это не коснулось пшеницы.

И он опубликовал свое научное открытие.

Через семь дней к нему приехали десять фермеров, загорелых, худощавых, немолодых мужчин. Они с ненавистью смотрели на Аллена и просили только об одном: пусть он напишет им справку, что он нашел жуков только на одном картофельном поле.

— Ведь это же факт, — твердили они. — Иначе нам крышка!

Стронг честно написал справку об этом и приписал, что колорадские жуки не угрожают пшенице.

Через день его вызвал к себе декан и запретил вмешиваться в политику железнодорожной и элеваторной компаний в борьбе с фермерами. Он потребовал, чтобы Стронг взял у фермеров обратно свою справку или опроверг ее заявлением такого рода: «Я не уверен, что в почве пшеничных полей нет личинок нового вида колорадского жука».

Аллен Стронг гордо заявил, что политика железнодорожной компании его не интересует, а то, что колорадские жуки не вредят пшенице, это научный факт. Подделывать науку он не может и не будет.

Но декан настаивал, чтобы Аллен Стронг написал о необходимости сжечь пшеничные поля, рекомендовав это как единственную решительную меру борьбы с колорадским жуком. Аллен Стронг отказался.

На следующий день декан прислал Стронгу письмо, в котором писал, что произошло недоразумение, о котором он просит забыть. В письме были два билета на пароход для поездки в Париж. Декан писал, что считает своим долгом предоставить молодоженам отпуск.

Стронга удивила такая любезность декана, но Дебора, молодая жена Аллена, уговорила его ехать.

Самое ужасное случилось в Париже. Дебора была одной из семи дочерей владельца коттеджа, в котором жил Аллен, и притом самой решительной. Незадолго перед поездкой она женила его на себе и требовала выполнения всех своих капризов. Она заставляла Аллена вместо посещения музеев часами гулять с ней под руку по парижским бульварам, и Аллен чувствовал себя очень неловко. Был 1918 год.

— Смотри, какая шляпка! Ты купишь мне такую? — шептала Дебора и незаметно щипала рассеянного мужа за руку, чтобы обратить его внимание.

Вдруг Аллен Стронг отскочил в сторону и побежал. Все оборачивались и смотрели на него, как на сумасшедшего. Дебора крикнула ему, чтобы он вернулся, но он умчался. Она долго стояла на бульваре, чуть не плача от стыда и обиды. Но Аллен не вернулся. Дебора пошла домой одна.

К обеду его не было. Наступил вечер. Дебора сердилась и плакала. У них были взяты билеты в театр «Варьете». До начала оставался час, а мужа не было. Для Деборы вся ночь прошла в слезах и телефонных звонках.

На следующий день, когда она стала искать его через полицию, Аллен явился сияющий и довольный. Костюм его был в ужасном виде.

— Я был в порту, в Бордо, и сделал блестящее открытие! Ты подумай, во Франции появился колорадский жук! Это научная сенсация! И я проследил, откуда он летел. Как ни странно, колорадские жуки прибыли с зерном и другими продуктами на пароходах из Америки. Ты подумай, колорадские жуки с зерном! Это сенсация!

— Ты сумасшедший, ты убьешь меня! Как ты мог!..

— Но пойми!..

— Не хочу понимать!

После интервью Аллена, помещенного в газетах, была получена телеграмма из Америки. Его срочно вызывали. Аллен был удивлен. Дебора настояла на немедленном возвращении.

Уже через два часа по прибытии Аллена Стронга президент Института Карнеджи, не стесняясь в выражениях, обозвал Аллена «щенком», «разрушительным критиком» и «вольнодумцем». Он потребовал, чтобы Стронг тотчас же написал, что никаких колорадских жуков в американском зерне на пароходах он не обнаружил, — якобы он написал об этом, получив деньги от враждебных конкурирующих зерновых фирм.

— Это же научный факт! — доказывал Стронг. — Я могу присягнуть в том, что колорадский жук попал в Европу на американских пароходах с зерном.

— Понимаете ли вы, молодой осел, что попечитель нашего колледжа вице-президент элеваторной компании, которая торгует этим зерном? Он владеет банком, где сосредоточены все капиталы штата. Он президент трех железнодорожных компаний, директор двадцати компаний и рудных обществ и тридцати трестов. У него локомотивный завод. Да что толковать, приходите вечером на совет.

На заседании совета, где заседало восемь банкиров, девять юристов, епископ и врач, Аллен Стронг получил такую трепку, которую запомнил на всю жизнь.

Его не пригласили сесть. Он стоял перед ними, как школьник на экзамене. Уже после первого вопроса он понял, что стоит, как подсудимый.

Первый вопрос задал президент: не является ли Стронг социалистом?

Стронг уже тогда жил замкнуто, среди микроскопов и книг, и на этот вопрос ответил, что беспартийный по убеждению, ибо чистая наука аполитична.

Тогда посыпались вопросы: верит ли он в бога? В какую церковь ходит и как часто? Верит ли в возможность уничтожения капиталистической системы? Задали даже такой малопонятный Стронгу вопрос: стоит ли он за профсоюзы или «за гармонию интересов» капиталистов и рабочих в виде промышленных объединений?

Стронг ответил, что стоит за науку ради науки.

Почему же тогда он не берет пример со своих ученых коллег?

Аллен растерялся, но все же имел мужество сказать, что не намерен брать пример со спекулянтов от науки. Что же касается политики, то он стоит вне партий.

Президент, человек небольшого роста, с маленькими карими глазками, которые были устремлены на Аллена с такой настойчивостью, будто он хотел пронзить его насквозь, пришел в ярость и сказал:

— Чего доброго, вы излагаете молодым восприимчивым юношам эти свои антиамериканские идеи! Зачем заполнять умы непродуктивной умственной трухой, в которой заложены семена недовольства и беспокойства? Результатом этого может быть только полная неудача в духовной и материальной жизни. Это вам надо тоже помнить, Стронг. Институту и колледжу при нем нужны деньги. Мы живем на пожертвования. Сейчас все колледжи и институты охотятся за деньгами. Из-за вас мы можем потерять щедрого попечителя. Ваша горячность нам не нравится. Вы напишете опровержение!

— Нет, — сказал Стронг.

— Подождите в соседней комнате нашего решения.

Аллен вышел, сел и услышал громкие голоса. Чего только не говорили:

— Выгнать вон!

— У него не американский образ мыслей!

— Он слишком много знает и навредит!

— Дешевле держать его у себя!

— Заткнуть рот!

— Мне не нравятся его идеи, — послышался чей-то голос. — У него одни убеждения с моим поваром.

— Он не стопроцентный американец!

— Сейчас времена трудные, надо быть осторожными.

Наконец Аллена позвали и категорически потребовали письменного опровержения.

— Не могу, — сказал Аллен.

— Не думаете ли вы, Стронг, — спросил его президент, — что элеваторная компания специально заслала колорадского жука во Францию, чтобы уничтожить посевы картофеля и вызвать спрос на зерно?

Стронг этого не думал, но написать опровержение отказался, опасаясь попасть «в политику».

— Вспомните, что ваша жена должна скоро родить, а вы будете безработным.

Аллен вытер пот на лице и попросил двадцать четыре часа на размышление.

Методы воздействия жены на Аллена Стронга не поддаются описанию.

— Я не пойду просить извинения, я ни к кому не пойду, я задыхаюсь! заявил тогда Стронг. — Я не могу изменить науке. Ведь то, что я открыл, — это факт! Ты пойми: факт! Колорадский жук — страшная зараза. Я тебе говорил, как он быстро распространяется. Ты что, хочешь убить человечество?

— Мне наплевать на человечество! Ты отец, у тебя будет ребенок. Неужели ты убьешь своего ребенка из-за какого-то человечества? Ты чудовище!

— Прав был дядя Вильям Гильбур, — сказал тогда Стронг. — Он бросил профессуру в колледже штата и занялся фермерством. Он сказал мне, что общество коров и лошадей приятнее общества университетских светил. Но я не могу изменить науке, я не могу!

— Ну, так я могу! — крикнула Дебора. — Я сама пойду к попечителю.

Потом он узнал, что она написала заявление от его имени.

То были ужасные сутки для Аллена. Все последующие дни он сидел в своей лаборатории, терпеливо работал и молча переносил наглые уколы, которые недостойные, но высоко мнящие о себе люди любят наносить тем, кто имеет настоящие заслуги.

Стронг, несмотря на молодость, уже был известен за границей своими работами. Стронга нельзя было просто так вышвырнуть, не наделав шума, особенно после его сообщения о колорадском жуке во Франции. Тем более, как враг, он мог наделать много неприятностей «Акционерному обществу элеваторов». Его оставили и сделали доцентом, но слова попечителя стали известны Аллену: «Он не того калибра человек, который нам нужен для профессора».

Первенец Стронгов умер от дифтерита, но Дебора обвиняла в его смерти Аллена, обвиняла в невнимании к семейным делам.

Самолюбие Стронга страдало. Мысль создать «свою школу», что утверждало бы систему его научных взглядов, не давала ему покоя. Вот почему он так много времени потратил на то, чтобы сделать из своего ученика Арнольда Лифкена, сына тюремного надзирателя, настоящего ученого, который мог бы ему помогать. В последние годы он также много времени тратил на подготовку своего молодого ассистента Джека Райта и так разочаровался в нем.

После случившегося Аллену много раз отказывали в его просьбе участвовать в обследовании районов распространения сельскохозяйственных вредителей в соседних штатах. Зато сразу разрешили ехать с экспедицией в Мексику, где в то время было восстание. Этой поездке он был обязан заочному знакомству с известным профессором Джонсоном, работавшим в той же области.

Затем Стронга командировали в Южную Америку. В то время там была вспышка холеры.

Когда же Аллену Стронгу разрешили участвовать в Северо-Африканской экспедиции для изучения истории распространения вредителей по археологическим данным, то даже не слишком догадливая жена сказала ему:

— Они надеются, что тебя укусит скорпион или ты умрешь в пустыне от жажды!

— Нет, просто они начинают ценить меня, — был ответ Стронга, довольного предстоящей интересной работой.

Даже доброжелатели говорили о Стронге: «Вот идет наш носорог». А носорог, как известно, плохо видит, что перед ним делается, и бросается на врага только по прямой линии.

В Африке и случилось то, что в газетах того времени промелькнуло, как «Эффект Аллена Стронга», но о чем ни он, ни его ассистент потом не захотели дать никаких объяснений.

И все же признание пришло. Он потрудился не напрасно. Что было, то было, а сейчас он не может себе позволить и секунды бездействия.

Целый месяц Стронг слушал доклады прибывающих экспедиций, пересматривал составленные карты, принимал гербарии и насекомых. Впрочем, последнее делал Бауэр. Он оставлял по нескольку экземпляров для коллекции, и то из числа погибших, а всех живых уносил с собой.

Лифкен, не жалея сил и времени, помогал профессору, и Стронг был доволен, что он оценил его всепрощение.

Стронг вскочил, оделся, умылся, но завтракать не стал.

Ученый пересек парк, вышел к саду, где по его плану должен был строиться инсектарий, и в недоумении остановился перед длинной стеной пятиметровой вышины. За стеной на высоком шпиле высился круглый шар, переливавшийся всеми цветами радуги. Это был большой стеклянный шар, видимый издалека. Профессор вспомнил, что этот шар появился на второй день после его приезда в институт. Стена уходила в сад за овраг и высилась по ту сторону его. На стене монтеры укрепляли проволоку.

— Что вы делаете? — спросил он рабочих.

— А тебе какое дело! — ответил один.

— В проводах ток высокого напряжения. Полезешь — убьет, — заметил второй.

— А не знаете, где инсектарий? — спросил ученый. — Это такие небольшие домики, в них разводят и испытывают насекомых.

Рабочие ничего не знали. Аллен Стронг спросил, где телефон, и позвонил Трумсу.

— Вы не в курсе дела, — ответил Трумс сонным голосом. — Инсектарий за этой стеной.

Стронг пошел вдоль стены налево и вскоре достиг ворот. Они были обиты железом и наглухо закрыты. Рядом была дверь. В эту дверь и вошел профессор. Немедленно появился сторож и посоветовал Стронгу выкатиться, да побыстрее.

Ученый возмутился, заявил, что хозяин здесь он, и потребовал вызвать Лифкена. На шум вышел грузный лысый мужчина и отрекомендовался Отто Бауэром, заместителем Лифкена.

— Что это за тюремные порядки! — горячился Стронг. — Надо изменить все немедленно!

— Все останется, как есть. Хорошо еще, что сторож не сделал вас инвалидом. Пойдемте!

— Позвольте узнать, кто — я или вы — здесь начальник? — гневно спросил Стронг.

— Сейчас здесь командую я! — грубо ответил Отто Бауэр и пошел внутрь помещения.

Стронг шел за ним, удивленный этим странным обращением с собой.

Однако то, что он увидел дальше, было еще более удивительно. В огромном четырехугольнике, обнесенном высокой стеной, был воздвигнут целый городок. Над трехэтажным домом высился шпиль с тем же радужным стеклянным шаром на верхушке. Вдоль стен тянулись на сотни метров огромные, как ангары, оранжереи, занимая обширную площадь.

— Что вы тут настроили? Зачем столько оранжерей? — воскликнул Стронг. Достаточно было одной.

Бауэр смерил его презрительным взглядом и что-то пробормотал о «шляющихся бездельниках». Они прошли по всему участку. Беглый осмотр занял три часа. В оранжереях росли пшеница, кукуруза, виноград, лимоны, картофель и многие другие культуры. Впрочем, вряд ли можно было назвать растениями их жалкие остатки, пожираемые армией вредных насекомых и болезнями!

Стронг все время возмущался и твердил о ненужных расходах.

— План строительства дал президент академии, — процедил сквозь зубы Отто Бауэр.

За оврагом оказался еще один двор, скрытый за высоким забором. Там виднелись какие-то строения. Бауэр не провел туда Стронга, а только показал этот двор издали. Стронг, подавленный обилием впечатлений, забыл спросить о его назначении.

Наконец пришел Лифкен. Бауэр ушел. Стронг пожаловался на грубость Бауэра и упрекал за расходование средств на ненужные постройки. Лифкен извинялся. Он согласился, что привезенный из Германии в числе тысячи других специалистов этот немец действительно резок и груб, но что Бауэр, как и Мюллер, весьма знающий свое дело специалист. Кроме того — что самое важное, — специалистов, импортированных из Германии, как прощенных фашистов, приказано опекать, чтобы они могли на деле доказать любовь к Америке.

— Кроме того, — тут уже Лифкен говорил без улыбки, — президент академии настаивал на больших масштабах постройки. Он сказал, что вы трудитесь над предстоящим докладом и вас не надо беспокоить.

Аллен Стронг тогда же посетил президента. Тот принял ученого очень предупредительно.

— Вы прекрасно справились с организацией института и экспедиций. Я просмотрел кое-какие отчеты и прямо скажу: доволен. Но не растрачивайте ваших драгоценных сил на инсектарий, пусть этим занимается Лифкен. Ведь вам предстоит завтра сделать важный доклад.

2

Ночь перед докладом Аллен Стронг почти не спал. Много лет он работал над этой темой. Работы экспедиций только подтвердили его выводы. Ему никогда не приходилось выступать перед большим собранием мировых ученых, и мысль о завтрашнем докладе волновала его. Ибо то, что он намеревался сообщить о преднамеренном распространении и размножении вредителей, должно было потрясти весь мир.

С раннего утра Стронг прибыл в конференц-зал института. Он вызвал Лифкена и внес некоторые изменения в расстановку карт, диаграмм, гербариев, фотографий, а также коллекций фруктовых мух, клопов, жуков, червей, многочисленных рас микробов. К девяти часам все было готово. Киноленты, заснятые экспедициями, были еще раньше отправлены киномеханику, иллюстрации для эпидиоскопа — тоже.

— Я иду к себе в кабинет. Ровно в десять, как было условлено, я приду, чтобы начать доклад!

Стронг еще раз перечитал доклад. Без пяти минут десять ему сообщили, что его ждут. Аллен Стронг вышел из кабинета, на мгновение остановился перед дверью, ведущей на трибуну, откашлялся, провел рукой по волосам и вошел.

Прямо перед собой он увидел длинные ряды пустых стульев. В конференц-зале не было никого, если не считать президента академии, Сэмюэля Пирсона, а рядом с ним, возле больших фотографий, еще трех незнакомых людей.

Один из них, смуглый пожилой мужчина с очень пристальным взглядом темных навыкате глаз, сидел, развалившись в кресле, и был занят тем, что выписывал табачным дымом цифры в воздухе. Второй, худенький старичок с бледным лицом и мышиными глазками, полулежал в кресле. Третий, полный мужчина небольшого роста, сидел прямо и, как показалось Стронгу, с испугом смотрел на него.

— Доклад отменили? — растерянно спросил Стронг.

— Наоборот, мы вас ждем, — сказал президент академии.

— Я не вижу ученых, аудитория пуста.

— Вас будет слушать сам мистер Мак-Манти, — президент показал на старичка в кресле, — мистер Сэмюэль Пирсон, мистер Меллон, — президент кивнул на толстяка, — и мистер Луи Дрэйк — король сельского хозяйства. Они хотят предварительно, прежде чем ознакомить с вашим докладом ученых, прослушать его сами.

— Я думал… — начал было Аллен и замолчал.

Ему было не по себе. Пустой зал был все-таки пустым залом, а не собранием ученых мужей, пришедших оценить его многолетние труды.

— Я слушаю, — недовольным тоном сказал МакМанти.

— Профессор, валите с кафедры сюда к нам, грешным, так будет удобнее, предложил Пирсон. — Чтобы наша встреча была плодотворной, я буду задавать вопросы, а вы отвечайте и показывайте.

— Позвольте, материал подобран для демонстрации в определенном порядке, — запротестовал Стронг. — Он иллюстрирует в строгой последовательности мои теоретические положения, которые я разрабатывал многие годы и теперь намерен защищать.

— Мы пришли сюда не с целью опровергать ваши теории и вести пустые споры. Мы люди дела, — нахмурился Пирсон. — Дрэйк, командуйте!

— Но я не приготовился к такой беседе, — возразил Стронг. — Поймите, иллюстрационный материал в известной системе…

— Профессор Стронг, — перебил его президент несколько раздраженно, — вы можете ответить исчерпывающим образом на любой вопрос по специальности! А показ иллюстраций — не проблема.

Президент позвонил и приказал вбежавшему служителю вызвать ассистентов.

Вошла группа ассистентов. Впереди, стараясь быть на виду, спешил, чуть не бежал Арнольд Лифкен.

— Достаточно одного. Оставайтесь… ну, хотя бы вы, — сказал президент Лифкену. — Остальные свободны.

Ассистенты ушли.

— В газетах много пишут о хлопке. Начнем с хлопка, — предложил Луи Дрэйк. — А потом послушаем о самых страшных вредителях — где они обитают и что и сколько уничтожают.

Аллен Стронг огляделся. Большой пустой зал и шесть пар глаз, устремленных на него с любопытством и нетерпением, все же не были ансамблем ученых. Протестовать? Отказаться? А может быть, это только генеральная репетиция, проба его сил? Что ж, надо их убедить. Пусть ему даже придется начать с того, что должно было служить не более чем иллюстрацией к его докладу.

Стронг приказал Лифкену принести два застекленных ящика. Он показал на пораженные коробочки хлопка, на небольшую бабочку и засушенных червей розового цвета.

— Это розовый червь — хлопковая моль, — начал Стронг. — В Индии пропадает четверть урожая хлопка, на пять миллиардов фунтов стерлингов. Оттуда розовый червь попал в Египет, где из-за него не добирают тридцать-сорок процентов урожая. Там совсем отказались от третьего и четвертого сбора урожая, получаемого в один год. На Гавайских островах розовый червь так распространился, что совершенно искоренил культуру хлопка на этих островах. В Америку червь тоже проник. Мы установили пути. Из Египта он был завезен в Мексику и Вест-Индию. А из Вест-Индии ветром занесло бабочек хлопковой моли в восточные штаты.

— Чисто работает червяк! — отозвался Дрэйк.

— А в Советском Союзе? — заинтересованно спросил Пирсон.

— Там розового червя нет.

— Черт знает что такое! — возмутился Дрэйк. — Ведь ветры и там дуют!

— Карантин, служба карантина. Осматривают все ввозимое через границу и даже контролируют перевозки внутри страны. Не пропускают из-за границы ни одного зараженного растения, ни одного зараженного зерна. Ни комка земли, ни плода — ничего, что могло бы занести заразу или вредителей на поля, ответил Стронг. — Розовый червь плодится на хлопчатнике и на других растениях того же семейства мальвовых. Это не японский жук — тот всеядный. Японский жук поражает двести видов растений. Вы видели погибшие сады вокруг Вашингтона? — спросил Стронг.

— Как же, — ответил Пирсон, — вишни производят отвратительное впечатление: голые, сухие стволы.

— В середине тридцатых годов, — сказал Стронг, — японцы подарили президенту во время его поездки в Японию букет ирисов. В нем были японские жуки. Кроме того, японцы подарили саженцы махровой вишни, зараженные вишневой мухой.

— Чистая работа! — опять воскликнул Дрэйк.

Пирсон сделал Дрэйку предостерегающий жест и спросил:

— Объясните, почему вредители, не очень опасные для одних стран, превращаются в других странах в страшных врагов? Как этого достичь… то есть как это получается?

Аллен Стронг не мог понять, что, собственно, так восхищает «короля» сельского хозяйства, и повторил:

— Японский жук — страшная опасность. Он может у нас так же неограниченно развиваться, как размножились колорадский жук и филлоксера в других странах или чертополох в Ла-Плате. Дело в том, — продолжал Стронг, отвечая на вопрос Пирсона, — что в местах первоначального совместного обитания растения выработали яды против вредителей. Это было приспособление растений к среде под влиянием внешних условий. Возьмите далматскую ромашку. В ее цветах есть яд, убивающий насекомых, в том числе блох, клопов. Советские ученые хотят вывести такие сорта пшеницы, кукурузы и других культур, которые бы оказались устойчивы против заболеваний, вредителей и, как я слышал, имели бы качества типа далматской ромашки… Американские сорта винограда выработали иммунитет против живущего в Америке вредителя филлоксеры и не гибнут от нее. Филлоксеры не было в Европе, и европейские сорта винограда, так сказать, «не привыкли к ней». Поэтому, когда из Америки завезли в Европу филлоксеру, она уничтожила много виноградников. Метод борьбы с ней даже теперь — это уничтожать, сжигать целиком зараженные виноградник и виноградные корни вместе с филлоксерой.

— Здорово! — опять воскликнул Дрэйк. — Кто же решил заразить европейские виноградники? Как филлоксера попала в Европу?

— А как попала в Европу кровяная тля, фитофтора картофеля, такие сорняки, как повилика, и другие? Путей много. Амбарный долгоносик, например, был развезен по всем материкам и островам земного шара. Наша египетская экспедиция нашла его в гробницах фараонов, в сосудах с зерном пшеницы. Значит, его завезли сами люди. Вредителей разносит также ветер. Они попадают с землей на лапках птиц, вместе с продуктами на пароходах, на поездах, вместе с зеленью и плодами.

Аллен Стронг рассказывал, а Дрэйк и Сэм Пирсон задавали все новые и новые вопросы, поражавшие Стронга отсутствием у них элементарной грамотности.

«Поразительно, — удивлялся Стронг, — и этот полуграмотный дикарь в смокинге — король сельского хозяйства! Такое лицо должно было бы обладать универсальными знаниями, быть сверхакадемиком!»

Стронг устал, но слушатели не отпускали его.

— Сейчас вы увидите кое-что собственными глазами, — пообещал Стронг.

Он нажал кнопку, шторы опустились, и на экране показались заросли. Туда вошел человек. Заросли закрывали его до плеч. Кадр сменился. Самолет понесся над землей и поднялся вверх. Под ним виднелись заросли. Видимость увеличилась, но до самого горизонта темнели те же заросли.

— Чертополох, — пояснил Стронг. — Обыкновенный европейский чертополох. Совсем не страшный в Европе сорняк был завезен в Южную Америку, и огромные плодородные равнины Ла-Платы покрылись зарослями чертополоха.

— А кто завез? — поинтересовался Дрэйк.

— Кроме голословных утверждений местных жителей о том, что это месть обедневшего фермера, поклявшегося уничтожить посевы своих соседей, разоривших его, нам не удалось собрать фактов.

Стронг опять позвонил киномеханику. На экране показались кусты, усыпанные ягодами. Дети сидели возле кустов, срывали ягоды и ели. Аппарат показал ягоду крупным планом.

— Ежевика, — пояснил профессор.

— Люблю ежевичную настойку! — отозвался толстяк Меллон.

На экране мужчина, вооруженный саблей, приблизился к зарослям ежевики и начал прорубать проход. Появилась надпись: «Через пять часов». Тот же мужчина стоял в прорубленном им коридоре длиной метров в сто, а с обеих сторон густой стеной стояли заросли. Кадр сменился. Много людей рубили заросли ежевики. Тракторы стаскивали ее в кучи, и эти кучи сжигались.

«Через год», — пояснила надпись. Коридор, прорубленный человеком в зарослях год назад, сомкнулся.

— Ежевика, обыкновенная ежевика, — сказал Стронг, — была завезена одним любителем-садоводом в Новую Зеландию. Ежевика покрыла непроходимыми зарослями богатейшие пастбища. Поголовье скота значительно сократилось. Так сказать, «ручная ежевика» стала хищником в условиях Новой Зеландии и уничтожает местную растительность. А завезенные в Австралию кролики расплодились там несметными стадами и тоже стали сельскохозяйственными вредителями.

— Ну, а колорадский жук? — напомнил Дрэйк.

— Та же картина, — ответил профессор. — Вы ведь знаете, что такое колорадский жук. — Он продемонстрировал застекленную коробочку с жуками. — В 1920 году колорадский жук был завезен в Африку. Там он опустошил в Бельгийском Конго сто квадратных миль возле порта и двинулся вглубь страны, уничтожая всю пасленовую растительность на своем пути. С каждым годом он захватывал все больший район. Он движется со скоростью от пятидесяти до ста километров в год.

— Он безусловно заслуживает внимания, — заметил Дрэйк.

— Еще бы, — согласился ученый. — Колорадский жук очень живуч и вынослив. В Европе он производит страшные опустошения на картофельных полях. Как я установил, туда его завезли с американской пшеницей и другими грузами около 1918 года.

— Вот насчет жуков… — вмешался Пирсон. — Какие жуки могли бы уничтожить сельское хозяйство Балкан, Советского Союза?

— Я уже говорил, что Советский Союз строго следит, чтобы жуки и вообще вредители сельскохозяйственных растений не проникли к ним из-за границы. Когда в 1939 году советские войска вступили в Бесарабию, с передовыми частями двигалась служба карантина сельского хозяйства.

— А если им подбросить? — спросил Луи Дрэйк.

— А ведь это будет диверсия! — воскликнул Стронг. Он обвел испытующим взглядом присутствующих и вдруг сказал: — Большевики не без основания обвиняют американцев в биологической диверсии!

— О чем вы? — резко спросил Пирсон.

— Вы ведь знаете, что нашей экспедиции отказали в визе на въезд в Советский Союз!

— Железный занавес! — безапелляционно заявил Дрэйк.

— В советской прессе появились статьи, разоблачающие применение биологических методов экономической войны, — продолжал Стронг. — Авторы утверждают, что известные американские фирмы сбывали нуждающимся странам под видом посевного материала наилучшего качества сильно зараженные семена.

— Пропаганда! — с деланной яростью заявил Пирсон.

— Да нет же, нет! У нас есть неоспоримые доказательства того, что над австрийскими лесами была сброшена американскими самолетами какая-то муха, уничтожающая леса.

— Как же так? — раздался скрипучий голос Мак-Манти. — Мы ведь заинтересованы в Австрии.

Пирсон нагнулся к уху Мак-Манти и шепнул:

— По ошибке. Предназначалось для венгерских лесов, — и, обращаясь к Стронгу, сказал: — Вы заблуждаетесь насчет биологической войны: ее не существует.

— Ее не должно быть! — согласился Стронг. — Надо запретить биологические методы сельскохозяйственной войны, так же как атомную бомбу!

— Однако! — многозначительно произнес Мак-Манти, беспокойно ворочаясь в своем кресле-коляске, и посмотрел на Пирсона.

Все пятеро сидели в креслах и наблюдали стоявшего перед ними Стронга, как подопытного кролика. Ученый почувствовал себя неуверенно. Впрочем, это продолжалось недолго. Его опять засыпали вопросами, и он увлекся.

— Гораздо сложнее и страшнее вирусы, — продолжал Стронг. — Мозаичный вирус табака оказался протеином с ярко выраженной кристаллической структурой.

Слушатели зашептались. Стронг замолк, сел и нажал кнопку звонка к киномеханику.

За высокими травами Судана следовали рисовые поля Китая, пшеничные поля Канады, фруктовые сады Флориды, виноградники Италии, маслины Греции и финиковые пальмы Аравии.

Действующие лица показывались крупным планом. Это были черви и мухи, бабочки и жуки — словом, все то, что превращало зеленые растения, взращенные людьми, в прах. Киноленты с саранчой вызвали удивленные возгласы гостей. Густые тучи летящих насекомых затмили солнце, и над землей воцарился полумрак.

Позвонил телефон. Президент академии взял трубку, извинился перед присутствующими и быстро вышел из комнаты. Аллен Стронг дождался, пока за президентом закрылась дверь, и пояснил:

— Это огромные взрывы жизни на нашей планете. Такие взрывы жизни наблюдаются в продолжение нескольких недель, дней, часов. Мы видим, как образуются мириады живых существ, водорослей, насекомых, микробов. В 1888 году Карутерс наблюдал переселение саранчи с берегов Северной Африки в Аравию. Пространство, занятое тучей саранчи, равнялось 5967,3 квадратного километра… Сейчас вы видите на экране советские самолеты над болотистыми поймами Ирана, где в тростниках плодится саранча. Самолеты уничтожают ядовитыми веществами саранчу, пока та не начала летать. Дело борьбы с вредителями — это международное дело, и малые страны сами не в силах уничтожить вредителей. Советский Союз помогает Ирану уничтожать саранчу, то есть ликвидирует источник бедствий для народов переднего Востока и советских республик Средней Азии.

Внезапно в зале вспыхнул электрический свет. Еще на экране мчались силуэты самолетов и слой саранчи устилал поля, но все головы повернулись навстречу вошедшему. Это был президент академии. В руках он держал телеграмму.

— Простите, — сказал он дрожащим голосом, — но случилось нечто совершенно невероятное. Возможна мировая катастрофа. Только что получена телеграмма. Читаю: «В пять часов дня в пустыне Сахаре, в оазисе Там-и-Худ, внезапно начали сохнуть трава, деревья, все растения. Все превращалось в пыль. В течение ночи растительность этого оазиса превратилась в ничто. Население в панике покинуло оазис. Следующей ночью произошло то же самое в трех соседних оазисах, куда прибыли жители Там-и-Худ. Долине Нила угрожает гибель». Что делать? — воскликнул президент.

— Это «Феномен Стронга», — прошептал Аллен Стронг, называя так «Эффект Стронга», и лицо его покрылось каплями пота. — Но это… это просто невероятно!

— Вот телеграмма, читайте сами! — Президент сунул телеграмму в руки профессора.

Стронг смотрел на телеграмму и не верил глазам. В полном смятении он твердил: «Это ужасно, ужасно, ужасно!».

— В чем дело, профессор? — потребовал объяснений Пирсон. — Надо действовать быстро и решительно!

— Да поможет нам бог! — сказал Меллон и перекрестился.

— Много лет назад я наблюдал это явление в Египте. Но я поклялся никому не говорить… — тихо сказал Стронг, сжимая кулаки.

— Вы, вы, безбожник, поклялись! — заорал Меллон, вскакивая, будто он только и ждал этой минуты, — Я проверил. Все известно. Вы не посещаете церкви. Вы не жертвуете на церковь. Ваша клятва недействительна! Да-да, церковь освобождает вас от клятв! Говорите все, как на исповеди!

Меллон истово перекрестился и начал читать молитву. Все встали.

Стронг был испуган — не Меллоном, конечно, а тем, что случилось в Сахаре. Он хотел сосредоточиться, подумать, но ему не давали ни секунды покоя.

— Встряхнитесь, Стронг! Судьба и счастье десятков миллионов людей в ваших руках, — сказал Пирсон.

— Я считал это явление единственным и неповторимым в своем роде, начал Стронг. — Это ужасно, но я сам вот этими руками вызвал его к жизни. Сведения об этом, под названием «Эффект Стронга», проникли в газеты. О нем писали, как о грандиозном пожаре, вызванном космическими явлениями. Истинную сущность происшедшего я решил скрыть. Мы оба — я и Лифкен поклялись не разглашать происшедшего.

— Почему Лифкен? — спросил президент.

— Он был моим помощником в африканской экспедиции. Трумс это знает. Он купил у Лифкена этот секрет за десять тысяч долларов. Лифкен поклялся сохранить все в тайне, ибо это я — и только я! — был причиной гибели оазиса, причиной несчастья десятков семейств… Но Лифкен, оказывается, ничего не понял…

— Вы величайший преступник, Аллен Стронг, — хладнокровно заявил Пирсон. — Я ошибся в вас. Вы первый открыли «Эффект Стронга» и даже первый вызвали его к жизни, но утаили это. Может быть, эти микробы снова ожили и грозят гибелью всему земному шару… Почему вы скрыли от науки свое открытие? Почему вы тогда же не выработали противоядия? И вам, человеку, открывшему средство уничтожать зеленые растения, эти сокровища солнца, мы присудили генеральную премию Мак-Манти! Как мы были слепы! Чем вы искупите вашу вину перед наукой, перед человечеством? Что надо делать? Говорите, Стронг!

— Да-да, это ужасно! Я преступник. Я страшный преступник! Это была самая роковая ошибка в моей жизни. Надо немедленно, сейчас же облить бензином и сжечь погибшие оазисы. Я имею в виду сухую пыль, в которую превратились растения. Надо, чтобы уничтожить заразное начало, не выпускать оттуда, из того района, ни одного человека, ни одного животного без дезинфекции, ни одной птицы! Устроить кордоны! Людей питать с самолетов!

— Мы ассигнуем на это дело миллион долларов, — сказал Дрэйк.

— Надо было своевременно изучить это явление и выработать противоядие, — сказал Стронг. — Но я испугался. Я не хотел выпускать в мир этот малоизученный феномен и считал необходимым скрыть его.

— Сознательное преступление? — спросил Пирсон.

— Ошибка, роковая ошибка, — сказал Стронг. — Я сейчас же начну работать… Лифкен! — позвал он.

— Я здесь, профессор.

— Мы попросим Ихару, вице-президента Лиги изобретателей и ученых, сказал президент, — выпустить воззвание о помощи ко всем ученым мира…

— Неужели профессор Стронг, автор «Эффекта Стронга», не справится силами института, который я ему создал? — спросил Мак-Манти.

— Конечно! И я… и другие. Надо привлечь профессора Сапегина из Советского Союза. Это блестящий экспериментатор.

— Вооружить нечестивцев! — воскликнул Меллон. — Ведь «Эффект Стронга» в их руках может стать оружием. Они смогут угрожать нам.

— Что вы! Советские профессора — настоящие ученые.

— Я запрещаю, — сказал Мак-Манти.

— Это как секрет атомной бомбы, — пояснил Пирсон. — Мы засекретим ваши работы от всех людей, чтобы потом, если вы не справитесь, не упрекали вас, лауреата генеральной премии Мак-Манти. Я против Сапегина… не лично, конечно… но против коммунистов… Видите, я все еще высоко ценю вас, Стронг. Отберите только самых необходимых помощников. В средствах не стесняйтесь. Выберите любое место на земном шаре для своих работ, — конечно, кроме Советского Союза и демократических республик.

— Тогда я сейчас же вылечу в Сахару.

— Ни в коем случае! — сказал Пирсон. — Полетит ваш помощник Лифкен. Дайте ему необходимые инструкции… Мистер Дрэйк, выполните распоряжение профессора об испепелении погибших оазисов и карантине.

— Нет-нет, пока не испепеляйте всего! — воскликнул Стронг. — Откуда я возьму возбудителя, если тот сосуд из саркофага фараона украден? Неужели он вернулся в оазисы и послужил причиной несчастья? Нет, это невозможно!

— Это легко проверить. О каком сосуде вы говорите? — поспешно спросил Пирсон.

Все насторожились.

— Надо запросить известного ориенталиста сэра Беркли, лежит ли в Лондонском музее глиняный сосуд, запечатанный черным воском с изображением бога Сэта на печати. Мы его называли «черный сосуд Сэта». Он лежал сначала в саркофаге фараона, а потом, во избежание кражи, был спрятан Беркли в хранилище, подальше от любителей древних сувениров.

— Предоставьте это мне, — сказал Луи Дрэйк. — Нарисуйте-ка, профессор, на этом листе сосуд в натуральную величину с изображением знака Сэта.

Стронг набросал на листе бумаги очертания сосуда.

— Через час будем знать, — сказал Луи Дрэйк, беря из рук ученого рисунок. — А может быть, и иметь…

Он подошел к телефону и вызвал ФБР.

— Но как вы думаете, профессор, с помощью «черного Сэта» реабилитировать себя и спасти мир?

3

Аллен Стронг сел в кресло, наклонил голову и закрыл лицо руками. Так он просидел минуты три, показавшиеся присутствующим бесконечными.

Пирсон присел на ручку кресла и вертел в пальцах сигару. Луи Дрэйк стоял перед Стронгом, широко расставив ноги, и шумно курил, уже не пытаясь выписывать в воздухе дымом цифры. Лифкен неподвижно стоял возле стены у окна. Старик Мак-Манти лежал в кресле, откинув голову на спинку, и сквозь прищуренные веки наблюдал за Стронгом.

— Не знаю, знакомы ли вы с палеобиологией и вообще с науками об ископаемых организмах, — начал Стронг. — В молодости я занимался палеомикробиологией. Мной опубликовано несколько работ, например: «О некоторых способах добывания из пород микрофауны»; «Указание на вероятность существования бактерий целлюлозного брожения в палеозойскую эру», и другие. Потом я перешел к более близкому периоду — уже не геологическому, а археологическому. Я изучал микрофауну и насекомых, находимых при археологических раскопках, — в древности в могилу вместе с трупами опускали предметы обихода и еду в сосудах. Среди зерновых культур: проса, кукурузы, пшеницы, риса, встречались сельскохозяйственные вредители того периода, в частности долгоносики. Я опубликовал работу «Сельскохозяйственные вредители в пищевых остатках древних могил инков» и другие. Курс энтомологии и микробиологии я преподавал в колледже. Научные работы были подсказаны актуальностью тем.

…После истории с элеваторными компаниями я уехал в Париж. Там я обнаружил колорадского жука. Его завезли американские пароходы. Левые газеты подняли шум. Требовали закона против трестов. За мной гонялись газетчики. Я прятался, ездил в заграничные командировки; руководители колледжа предложили мне дальнюю, длительную поездку. Я тогда интересовался археологией вредителей и выбрал Египет. Меня сопровождал мой помощник Лифкен. В Каире я встретил известного египтолога сэра Беркли. В то время он работал над расшифровкой одной иероглифической надписи.

У меня было страстное желание поскорее освободить для себя время, которое просил профессор Беркли на расшифровку. Меня интересовали амбарные долгоносики эпохи Тутанхамона. Я помогал профессору Беркли своими догадками. С непредвзятостью, свойственной новичкам, я высказал мысль, что необычное расположение иероглифов — не что иное, как план местности с пояснением. Моя мысль оказалась правильной. Это сблизило нас. Сэр Беркли снабдил меня богатейшими материалами по моей теме и предложил участвовать в раскопках, предпринятых по расшифрованному плану. Я согласился, оговорив себе право на исследование всех найденных насекомых, а также на микробиологический анализ.

Следуя этому древнему плану, мы нашли в песках гробницу и в ней саркофаг. Там оказались сосуды. Два из них были небольшими черными цилиндрами из глины с изображением интересующих меня насекомых. Сосуды были запечатаны черным воском с печатью Сэта. Сэр Беркли собирался возвращаться в Каир, чтобы там изучить находки. Я тоже получил телеграмму с требованием срочно возвратиться. Я попросил один из сосудов с печатью Сэта. Изображенные на нем насекомые не давали мне покоя. Но сэр Беркли не мог дать его мне, так как закон запрещал вывозить археологические находки за пределы страны. Он предоставил мне этот сосуд на одни сутки, но в этот день со мной случился солнечный удар, я задержался в ближайшем оазисе. Сэр Беркли не стал ждать, взяв с меня обязательство завезти сосуд Сэта в Каир.

Три дня я провалялся в лихорадке и похудел, как мумия. На четвертый день я был еще слаб. И вот в тот вечер… помню, это было с пятнадцатого на шестнадцатое августа… мне, находившемуся в полуобморочном состоянии, Лифкен дал местное средство: спирт с настойкой из трав. Я выпил и почувствовал прилив энергии.

Спирт опьянил меня. Я решил исследовать содержание сосуда тогда же, в сумерках, вместо того чтобы дождаться утра или приезда в каирскую лабораторию. Это было безумие, и я раскаиваюсь за него всю жизнь.

В комнате было душно. Мы вышли во двор и сели под пальмами. Светила луна. Тени были очень черными. Лифкен курил. «Открывайте, — сказал я ему после собственных безуспешных попыток сбить ножом затвердевший воск со смолой, — а папиросу бросьте». Лифкен отложил папиросу, но не потушил ее. Потом он откупорил сосуд и слегка наклонил его над тарелкой. Мы ожидали, что там будут зерна. Но ничего не посыпалось. Лифкен потряс сосуд, сунул внутрь веточку и сказал: «Он пуст». Тогда я взял сосуд, опрокинул его вниз горлом над тарелкой и стукнул кулаком по дну. Выпал небольшой комок. Лифкен посветил электрическим фонариком. Это была черная ноздреватая масса. Я поднес к носу. Она была без запаха. Я нажал. Хрупкая масса раскололась на части. Некоторые комочки упали на траву.

Ссыпав остатки черных крупинок в сосуд, я сказал: «Этого, пожалуй, нам хватит для химического количественного и качественного анализа, а также и для микробиологического».

Прохлада ночи действовала на меня оздоровляюще. Помню, мы сидели очень долго… несколько часов. Я вспоминал более плодотворные итоги своих предыдущих экспедиций. Меня очень интересовал вопрос жизнеустойчивости микрофауны в ископаемых организмах.

Перед рассветом мне стало холодно. Я решил идти спать и сказал своему помощнику: «Арнольд, подберите черные комочки, выпавшие из сосуда на траву, а то, чего доброго, нам еще не хватит вещества для анализа».

Лифкен нагнулся и вскрикнул. Я посмотрел и увидел, что под нами вместо густой высокой травы оказалась голая земля. «Зачем вы бросили непотушенную папиросу? — сказал я. — Видите, как вокруг нас все выгорело». Но ни огня, ни дыма не было видно. Это было что-то другое. Мной овладел азарт исследования.

Я взял у Лифкена электрический фонарь и осветил землю. Вокруг нас было совершенно светло, потому что исчезла тень от пальм. Да, исчезла тень от пальм, потому что исчезли листья пальм! Одно за другим деревья сохли. При малейшем прикосновении они рассыпались в пыль.

Начинался рассвет. Мы побежали с Лифкеном туда, где еще осталась трава. Мы топтали край нетронутой, еще свежей травы, пробовали вырвать ее с корнями, чтобы создать просеку, как во время лесного пожара. Мы даже подожгли сухую траву. Я мобилизовал всех мужчин. Взошло солнце. Часть оазиса уцелела. Я считал, что мне помог огонь. Но впоследствии, получив письмо от сэра Беркли, я понял, что ошибался. Я хотел забыть этот «Феномен Стронга», или, как его называли газеты, «Эффект Стронга», и не стал отвечать сэру Беркли.

— А в чем ваша первоначальная ошибка и к какому мнению вы пришли впоследствии? — спросил Пирсон.

Все напряженно слушали. Дрэйк курил сигарету за сигаретой.

— Сэр Беркли писал, — продолжал Стронг, — что ему удалось расшифровать надпись целиком. Там были такие слова: «Я взял золотые стрелы Амона Ра и поразил черную смерть в самое сердце». Амон Ра — это бог солнца. По-видимому, где-то здесь и следует искать разгадку. Может быть, солнечные лучи убили возбудителя, но в таком случае почему сейчас в оазисах Сахары снова появилась «черная смерть» и ее не убивают солнечные лучи?

— Что же такое все-таки «Эффект Стронга»? — спросил Пирсон.

— Я назвал бы «Феномен», или «Эффект Стронга», взрывом смерти, — сказал Стронг. — Вспомните, что одна диатомея, как это установил Э. Эренберг еще в начале XIX века, может, разделяясь на части, если не встретит к тому препятствий, в восемь дней дать массу материи, равную объему нашей планеты, и в течение следующего часа может удвоить эту массу… Вспомните о примерах с размножением кроликов в Австралии, ежевикой, чертополохом и другими. Скорость передачи биохимической энергии в «феномене Стронга» — около метра в секунду.

— Действие бактерий? — спросил Пирсон.

— Еще не знаю, — ответил Стронг. — Может быть, воздействие ультравирусов. Необходимы объединенные усилия всех ученых, чтобы изучить причину и сущность явления. Жизнедеятельность вирусных нуклепротоидов осуществляется только в определенных условиях. Подобно другим организмам вирусы являются живыми телами, только находясь в единстве с этими условиями. Вне этого единства вирусные нуклепротоиды становятся в полном смысле слова безжизненными телами. Однако они способны сохранять свою структуру и вырабатывать жизнедеятельность при восстановлении необходимых условий. Видимо, это и произошло в Сахаре.

— Не будем пугать мир, — твердо сказал Пирсон. — Никаких воззваний к изобретателям и ученым всего мира! Вы, Стронг, будете изолированы от мира. Ваши родные не должны ничего знать о сущности вашей работы. Назовите место на земном шаре, где вы хотите организовать свою работу. Через несколько дней там будет воздвигну т целый поселок.

Раздался телефонный звонок.

— Вас, — сказал почтительно Лифкен, передавая трубку Дрэйку.

Все замолчали. Дрэйк выслушал какое-то короткое сообщение и положил трубку. Он хлопнул по плечу бледного Стронга:

— Выше голову, профессор! Через десять часов самолет сядет на нашем аэродроме, и вы получите сосуд в натуральную величину.

— Итак, желательное место расположения вашей лаборатории? — спросил Пирсон, — Чем дальше, тем лучше.

— Скажем, так, — задумчиво отозвался Стронг, — Южная Америка, умеренный пояс, не выше тысячи пятисот метров над уровнем моря. Необходимы установки для создания микроклимата, искусственного солнца, электрических полей высокого напряжения, электронный микроскоп и другое оборудование. Необходимо также будет испытать все в полевых условиях. Для изучения «Феномена Стронга» мне надо сначала вылететь в Сахару, — добавил профессор.

— Мы не можем рисковать вами. От успеха вашей работы зависит жизнь планеты. Этим займется Лифкен, он вылетит немедленно, — тоном, не допускающим возражения, сказал Пирсон. — Чем быстрее справитесь, — продолжал он, — тем быстрее вы будете академиком. Семью возьмете? Помните, никаких сношений с внешним миром. Руководство институтом и инсектарием только через специальную связь.

— Я считаю, что выстроенный гигантский инсектарий не нужен в таком объеме, — сказал Стронг.

— Деловые масштабы, профессор, — пояснил, подобострастно улыбаясь, Лифкен. — Вы же сами упомянули о теоретических предпосылках, когда среди обычного типа вредителей могут появиться более опасные расы, плохо поддающиеся ядам.

— Конечно, из множества микробов одной расы можно отобрать отличающихся своим действием. Ведь появилась же в Англии после первой войны новая болезнь «испанка», убившая больше людей, чем их погибло на войне. А после второй мировой войны появился опасный «вирусный грипп», хотя до этого гриппозное заболевание было не так опасно.

— Именно поэтому мы и должны испытывать тысячи насекомых, чтобы найти яды против особей, могущих породить миллионы подобных, — поспешно пояснил Лифкен.

Стронг пожал плечами.

Вскоре все вышли из института. В краткой инструкции, продиктованной Лифкену, было сказано о методе и системе организации изучения «Эффекта Стронга» в Сахаре, а также о мерах борьбы.

Пирсон предложил применить атомные бомбы. Стронг возражал, жалея людей.

— Я подвезу вас на аэродром, — предложил Дрэйк Лифкену.

Пирсон пошел провожать Стронга к его вилле, и машина ехала за ними по пятам. Пирсон был в восторге.

«Кажется, куча денег, которые мы истратили на этого длинноволосого, начнет скоро приносить доход», — думал Пирсон.

Дрэйк сел за руль. Лифкен поместился рядом, и они помчались.

— Кажется, сюда… — И Лифкен показал рукой на дорогу, уходившую влево к аэродрому.

Но машина проехала мимо поворота и помчалась на шоссе.

— Но ведь мне надо на аэродром! — удивленно сказал Лифкен.

— Не надо, — лаконично ответил Дрэнк.

— Но ведь я должен срочно лететь в Сахару. Там бушует «черная смерть»!

— Никаких «черных смертей»! — так же лаконично процедил Дрэйк.

— Ничего не понимаю… На мир из оазисов Сахары надвигается катастрофа «Эффекта Стронга»…

— Нигде нет никаких катастроф, и единственный эффект произошел в конференц-зале в том смысле, что Стронг поверил всей басне. Он ребенок!

— Позвольте! Президент принес телеграмму?

— Принес!

— Но сосуд Сэта везут на самолете из Лондона?

— Прекратите эти «но»! Сосуд Сэта везут, а вам никуда не надо лететь…

— Я начинаю понимать…

— Мы изучили вас, Арнольд Лифкен, и считаем, что вы именно тот человек, который через год будет стоить десять миллионов. Поедем ко мне домой, и вы все поймете до конца.

Глава XI

«ФИТОФТОРА СПЕЦИЕС»

1

Каждое утро Вильяма Гильбура было утром делового человека. «Он просыпается с первыми петухами», — говорила о нем жена. Так было и в это утро. Едва только с птичьего двора донеслось кукареканье петухов, правая рука Вильяма Гильбура, спавшего на спине, безошибочно легла на кнопку выключателя. На стене в ногах кровати, возле большого отцовского барометра, зажглась лампочка. Вильям Гильбур приоткрыл веки. Стрелка барометра показывала «ясно». Он закрыл на секунду глаза, стараясь припомнить самое значительное и срочное дело. Их было так много! Первое: биржа и, конечно, борьба с Синдикатом пищевой индустрии и сбыта Луи Дрэйка. Проклятый монополист! Надо что-то предпринять, но что? И что за странная шумиха в газетах об их кооперативном обществе фермеров? Одни ругают, другие хвалят Гильбура за организацию «прочного треста» под видом кооперативного общества… И затем письма…

Последнее время их так много, что жена с трудом успевает сортировать их по степени важности. Слишком много пишут из всех стран, настойчиво запрашивая совета, как организовать фермерский кооператив. Мелкие фермеры, не просто ловят Гильбура где попало с просьбой принять их. Но не может же он включать в кооператив фермы, не прилегающие к единому земельному массиву кооперативного общества! Многие просят продать их урожай. Это возможно только в том случае, если урожай легко доставить в кооперативный элеватор машинами, потому что железнодорожная компания Мак-Манти стала брать за перевозки очень дорого. А элеваторные компании Дрэйка стремятся скупить за гроши все зерно в стране. Конечно, Мак-Манти и Дрэйк спелись… Сколько дела, а он лежит.

Вильям Гильбур вскочил, сбросил ночную рубашку и, шлепая босыми ногами по полу, вышел на летнюю веранду, сплошь закрытую вьющимся виноградом. Гильбур встал в углу, где в деревянном полу были просверлены дырки, и потянул за свисавший с потолка конец веревки. Холодные струйки дождевой воды дружно хлынули на него. Ежась под их колючей свежестью, он начал яростно хлопать себя ладонями по телу, подпрыгивая на досках. Сонная вялость мгновенно исчезла. Через минуту Гильбур снова дернул веревку, и душ прекратился.

Затем Гильбур схватил висевшее на гвозде мохнатое полотенце и так же яростно принялся тереть им свое большое, дородное тело. Кожа из розовой мгновенно стала пунцовой. Гильбур, тяжело переводя дух, швырнул полотенце на стул и, оставляя мокрые следы на досках, прошел в свою комнату. Ходить босиком — для укрепления нервной системы — он научился от отца. В комнате он быстро надел белую рубашку с короткими рукавами, белые короткие штаны и, сунув ноги в сандалии, вышел во двор. Густой туман казался опаловым под лучами восходящего солнца.

Гильбур не позволял себе свободных гимнастических движений. Моцион для здоровья? Не угодно ли почистить навоз на скотном дворе? И теперь, взяв в руки вилы, он швырял тяжелые теплые пласты коровьего навоза на большую кучу, дымившуюся в утреннем холоде. Через десять минут Гильбур уже копал землю в саду — тренировка для ног, а потом прополол цветы на клумбах возле дома, заставляя себя нагибаться больше, чем требовалось, — тренировка для поясницы.

Наконец Гильбур бодрой походкой вошел в кабинет. Телеграфный аппарат под стеклянным колпаком беззвучно подавал ленту, наматывая ее на колесико. Гильбур осторожно взял пальцами толстую бумажную ленту и, склонив голову набок, стал просматривать биржевые цены на сельскохозяйственные продукты. Раньше он обходился без этой «механики». Но жизнь стала слишком сложной. Чтобы не продешевить с продажей продуктов, надо знать, каков урожай и каковы цены на продукты в других штатах и даже странах. Ах, овощи и рис упали в цене? Это очень неприятно…

Вторая лента показывала курс акций: наглядное свидетельство того, как Мак-Манти и другие монополисты командовали всей жизнью страны.

На ленте перед Гильбуром курс акций Синдиката пищевой индустрии и сбыта показывал «284». «Да, — подумал Гильбур, — этот Дрэйк умеет делать деньги, если его акции так высоко поднялись. И откуда он взялся?..»

«Консервный трест» котировался только «133». Пальцы Гильбура так сжались, что бумажная лента разорвалась. Кооперативное объединение фермеров имело пачку акции «Консервного треста». Как и все ценные бумаги, они понижались и повышались в цене, являясь предметом спекуляции. Но такое падение акций в цене было чрезвычайным событием. Самое неприятное для Гильбура заключалось в том, что значительная часть этих акций была приобретена под залог земли. На этом настояла большая часть пайщиков кооперативного объединения. Скупая акции, они надеялись стать главными пайщиками и таким образом захватить командные посты в «Консервном тресте». Но существовал более могущественный трест. Может быть, падение цены акций дело его рук? Так или иначе, но даже если сейчас и продать пакет консервных акций по 133, то кооперативное объединение фермеров понесет большие убытки. Можно, конечно, держать акции, но банк, выдавший ссуду под залог земель, может потребовать обеспечения и захватить земли.

Было ясно, что кто-то продавал множество консервных акций по пониженной цене, то есть играл на понижение. Чтобы удержать их в цене, надо было скупать акции. А откуда взять на это деньги? Опять под залог земли? Что же делать? Продавать акции или скупать? Если акции обесценятся, кооператив потерпит крах.

Гильбур позвонил в Бюро промышленной информации. Там его успокоили. Понижение акций, по мнению бюро, было временным явлением. Это было похоже на истину. Гильбур подошел к столу, сплошь заваленному грудами писем, газет и журналов, и вздохнул. Писем было очень много. Он только сейчас понял, что переписывается почти с целым миром.

Не сходя с места, Гильбур зацепил кресло ногой, притянул его к столу, сел и взял первое попавшееся письмо. Это было письмо от миссионера Скотта из Индонезии. Он уже писал однажды.

В первом письме мистер Эмери Скотт писал с острова Суматра, что ему удалось заинтересовать идеей организации кооперативных обществ, ярым поклонником которой он является, минангкабарское племя на западном берегу Суматры. «А так как, — писал тогда Скотт, — две трети всех посевов на островах Ява, Суматра, Борнео, Целебес и др. принадлежат в качестве концессий двум организациям: тресту «Ордернемерсбонд» и синдикату «Сенкер», которые устанавливают цены и хотят захватить земли минангкабарских крестьян, то последние желают объединиться в кооперативы по вашему примеру. Не можете ли вы нам в этом деле помочь советом?»

Гильбур тогда же написал, как и что сделать. В этом, втором письме Скотт благодарил его за советы, писал, что кооператив фермеров организован, и просил Гильбура взять на себя продажу десяти тысяч тонн кооперативного риса и пяти тысяч тонн сахара и тем освободить молодой кооператив от тирании синдиката «Сенкер».

Гильбур задумался. Крестьянам на Яве и Суматре он мог бы помочь, продавая их рис и сахар без посредников. Это не филантропия, а реальное дело, не слишком выгодное, но и не убыточное. Очевидно, роль агросиндикатов и «пароходного общества» в Индонезии та же, что и синдиката агропромышленников Луи Дрэйка в Западном полушарии. Они захватили в свои руки продукты питания и хотят быть хозяевами всего сельскохозяйственного производства. Недаром народ ненавидит монополистов.

Гильбур позвонил своему маклеру по продаже и распорядился продать десять тысяч тонн риса и пять тысяч тонн тростникового сахара, принадлежавшего индонезийским крестьянам.

2

Гильбур бегло просматривал остальные письма.

Объединения мелких фермеров в Южной Америке выставили политическое требование: запретить иностранцам приобретать земли. Мелкие фермеры хотели защитить себя от разорения крупными землевладельцами, которые входили в Синдикат пищевой индустрии и сбыта. Письмо заканчивалось просьбой помочь купить большую партию оружия для самозащиты.

Гильбура рассердила наивность людей, отправивших такое письмо по почте. Стоило письму попасть в газеты, и его обвинили бы в организации революции в Южной Америке.

Письмо от филиппинских помещиков предлагало создать объединение помещиков во всемирном масштабе. «Нам, — писали они, — угрожает разорением политика Луи Дрэйка, с которым вы боретесь, и следствием этой политики явится крестьянская революция. Еще до второй мировой войны, чтобы не пропустить наш сахар в Америку, Мак-Манти добился «экономической самостоятельности Филиппин», чтобы установить для нашего сахара высокие пошлины, а тем самым создать таможенный барьер. Если не хотите социальных потрясений — помогите!»

Письмо от группы крестьян из Индонезии предлагало объединить всех крестьян в мировом масштабе. По-видимому, они считали фермера Гильбура тоже крестьянином. Вильям Гильбур долго держал это письмо в руке. Нет, у него не было никакого желания ввязываться ни в большую, ни в малую политику. Экономика — его область, но отнюдь не политика, да еще в мировом масштабе.

Вильям Гильбур понимал, что шумиха, которую газеты создали вокруг него за его стремление обойтись без посредства банков при переходе продуктов из рук фермеров в руки потребителей, всколыхнула различные слои во многих странах. Хорошо, что его не обвиняют в стремлении создать колхозы. Он решительно за частную собственность на землю.

Гильбур перекладывал письма не читая, а затем пошел к двери. Телефонный звонок вернул его. Взяв трубку, он услышал знакомый баритон Луи Дрэйка, звонившего ему последнее время почти каждый день.

— Не звоните больше! — заявил Гильбур. — Наше кооперативное объединение не войдет в систему вашего синдиката!

— Я подожду, пока вы сами позвоните, когда узнаете о своей беде. Гуд бай!

— Это угроза? — спросил Гильбур.

Никто не ответил. По-видимому, Дрэйк повесил трубку.

Гильбур направился в столовую, стараясь угадать, о какой беде говорил Дрэйк. Горячий завтрак уже ждал его. Гильбур любил хорошо и вкусно поесть, но беспокойство заставило его повернуть обратно в кабинет, к телеграфному аппарату. Вместо 133 курс акций «Консервного треста» упал до 115. Акции быстро обесценивались.

«Неужели, — подумал Гильбур, — Дрэйк знает, что у нас есть большой пакет этих акций, и пойдет на огромные убытки, играя на понижение, лишь бы разорить нас? Если это дело его рук, то мы пропали. А продать сейчас значило бы потерять тысяч шестьсот».

Опять зазвонил телефон. Директор банка сказал, что пока держит акции «Консервного треста», принадлежащие кооперативному объединению, но положение угрожающее. Как быть? Скупать те акции, которые выбрасываются по пониженным ценам на биржу, чтобы удержать цену на акции, или продать имеющиеся?

Гильбур мысленно проклинал тот час, когда он связался с биржей. Ведь он сам отказался выпустить акции Кооперативного объединения фермеров, чтобы не дать банкам возможность скупить их и тем самым влиять на дела объединения.

— Сэмюэль Пирсон, — продолжал директор банка, — предлагает нам выпустить акции вашего объединенного общества фермеров. Он берется их реализовать через свои банки.

— Нет, нет и нет! Это ловушка! — закричал Гильбур. — Пока держите наши акции «Консервного треста»! Покупайте акции под залог земель, но не больше, чем надо, чтобы удержать цену акций.

Гильбур направился в столовую и во второй раз вернулся к телефону. Он решил отказаться от операции с индонезийским рисом и сахаром и позвонил своему маклеру, но опоздал.

— Все в порядке, — ответил тот, — рис и сахар запроданы нами Синдикату пищевой индустрии и сбыта. Укажите фирму, которая нам продала, и место погрузки… Вы слушаете?

— Да-да, — со вздохом сожаления ответил Гильбур. — Я запрошу телеграфом.

— Значит, рис и сахар не у вас в руках? Жаль! Цена риса подскочила. Если риса на месте не окажется, придется выплатить крупную неустойку и, кроме того, потерять на разнице в цене. Вы уверены в своем отправителе?

— Уверен.

— Тогда все в порядке.

Гильбур швырнул трубку на рычаг и тяжело вздохнул, вспомнив любимую поговорку отца: «Кого бог решил погубить, того лишает разума». А с индонезийским рисом он поступил опрометчиво.

3

К завтраку Вильям Гильбур вышел огорченный и сердитый. Самые любимые и вкусные блюда не доставляли ему обычного удовольствия.

— Мистер Гильбур! Вильям! — услышал он.

На веранду вошли фермеры, члены кооперативного объединения.

— Вот, — сказал один из них, разворачивая сверток и подавая ему.

Это была банка, и в ней ком грязи.

— Не понимаю, — нахмурился Гильбур.

— Это твой сорт раннего картофеля.

— Что же это такое?

— Это называется фитофтора! — сердито сказал один из фермеров.

— Фитофтора картофеля у нас? Очнись, мой мальчик! — И Гильбур похлопал фермера по плечу.

— Тогда что же это такое? — спросил фермер.

Вильям Гильбур взял банку в руки и приблизил к глазам грязно-бурый ком.

— Надо спросить агронома. Где Дрилли?

— Что тебя волнует, что случилось? — спросила жена Гильбура и подошла к группе мужчин.

— Кое-кто кое-чего испугался, — постарался отшутиться Гильбур. — Вот он говорит, что это фитофтора картофеля.

— А это опасно?

— Опасно ли? Да, это было бы весьма некстати, черт возьми! Где вы ее обнаружили?

— У себя в картофелехранилище.

— А в поле? У кого еще есть то же самое?

Фермеры сознались, что у себя они еще не смотрели, а приехали по срочному вызову пострадавшего соседа Гильбура.

— Единичное явление не так страшно, — сказал Гильбур. — А ну, звоните-ка домой, пусть выяснят.

Фермеры двинулись к телефону.

— Нет-нет! — спохватился Гильбур. — Никаких звонков по моему телефону. Никаких сенсаций для газет! Поезжайте сами, но помните: никому ни слова ни жене, ни сыновьям. Проверьте лично и возвращайтесь скорее ко мне!

Фермеры уехали. Пришел агроном Дрилли, сухопарый, долговязый мужчина с длинным, никогда не улыбающимся лицом. Он вошел, волоча ноги, и, кивнув Гильбуру, молча стал у двери.

— А ну, сынок, глянь-ка на это, — сказал Гильбур, протягивая банку.

— Фитофтора, и не просто «инфестанс», а какая-то новая… по-видимому, ее более вредная форма — «фитофтора специес», — не слишком задумываясь, ответил агроном.

— Вы уверены? — недоверчиво спросил Гильбур.

Дрилли пожал сутулыми плечами и ничего не ответил.

— Обнаружена у правого соседа на складе. Никому ни слова. Осмотрите наши посевы и склады. Запросите у Якоба Трунсула, главного агронома Луи Дрэйка, как у них на полях. Ведь они наши соседи. Делайте это осторожно: слова «фитофтора», а тем более «специес» не произносите. Впрочем, я сам с ним поговорю.

Гильбур вызвал Якоба Трунсула. Он начал издалека. Спросил о здоровье и узнал, что Якоб Трунсул вполне здоров. Осведомился о здоровье семьи и узнал, что и в семье все абсолютно здоровы. Спросил о видах на погоду…

— А что вы предпринимаете против «фитофторы специес», поразившей ваши поля? — вместо ответа неожиданно спросил Трунсул.

Гильбур замер с трубкой в руке.

— Дело в том, — продолжал Трунсул, — что каналы проходят через ваши земли. Мы не хотим получить заразу с водой и решили отвести воды перед вашими землями.

— Но это же гибель для моего урожая!

— Он и так погиб.

— Это ложь!

— Посмотрите фотографии в местной газете, — сказал Трунсул и повесил трубку.

— Где газеты? — закричал Гильбур. — Вот оно, то несчастье, которым угрожал Дрэйк!

Газеты лежали на столе. Гильбур развернул местную газету и увидел свой портрет и под ним заметку: «Ужасное бедствие! Неизлечимая «фитофтора специес» на полях и в складах Кооперативного объединения фермеров. Местные власти срочно принимают меры против распространения новой формы гибельной болезни».

На большой фотографии, чуть ли не в полполосы, была показана ладонь человека, на которой лежал ком гнили. Надпись поясняла, что это клубень картофеля, погибшего от фитофторы на полях Вильяма Гильбура. Гильбур не отрываясь смотрел на фотографию. Рука с клубнем, данная крупным планам, что-то напоминала ему. Гильбур смотрел на большой палец руки: на нем был крестообразный шрам. Вдруг Вильям Гильбур схватил руку своего главного агронома Дрилли и перевернул ее ладонью вверх.

— Вот! — сказал он, показывая крестообразный шрам на большом пальце. Ваша рука!

Дрилли вырвал руку.

— Вы с ума сошли! — сказал он. — Мало ли мальчишек на свете ловит рыбу и им в большой палец впиваются крючки, которые приходится извлекать, сделав крестообразный разрез. После этого я не намерен у вас больше работать, Вильям Гильбур! Я предпочел бы получить деньги сейчас!

Вильям Гильбур извинился и обещал прибавку. Но Дрилли не согласился остаться и вышел из комнаты. Гильбур заметил, что сжимает в руке газету. Он развернул ее и стал читать, обдумывая создавшееся положение.

Снова зазвонил телефон. Говорил Трунсул: он сообщил, что воды главного канала уже отведены. Но можно еще исправить положение. Для этого Гильбур должен договориться с Луи Дрэйком о слиянии кооператива фермеров с синдикатом, и тогда будет все в порядке. И если он согласится на предложение Луи Дрэйка, то станет еще богаче, его имя будет пользоваться большой известностью, и он будет самым уважаемым американцем…

Вильям Гильбур сказал, что подумает, и, плохо сдерживая беспокойство, побежал на картофельный склад. Он повернул выключатель, и лампочка осветила груды гниющего картофеля. Он хватал руками клубни и сжимал их. Комки грязи вместо здоровых клубней! Это была катастрофа! Конечно, это не была обычная фитофтора. Ведь еще несколько дней назад все было в порядке.

Гильбур поспешил в кабинет и позвонил нескольким фермерам, членам кооператива. Он уже не пытался скрыть истину. У всех картофель оказался зараженным. Один из фермеров, О’Кара, выходец из Ирландии, рассказал Гильбуру о национальном бедствии, разразившемся много лет назад из-за обычной «фитофторы инфестанс» в Ирландии. Вся страна, питавшаяся главным образом картофелем, после эпидемии фитофторы страшно голодала. Огромное количество переселенцев устремилось тогда за океан, в том числе и предки О’Кары.

— Что же делать? — спрашивали перепуганные фермеры.

Гильбур предложил всем фермерам в тот же день съехаться в главном городе штата.

Вечером в переполненной комнате гостиницы Гильбур рассказал собравшимся фермерам о предложении Луи Дрэйка подчинить ему Кооперативное объединение фермеров. Возмущению фермеров не было границ. Одни предлагали обратиться к прокурору, другие — купить винтовки и защищаться, третьи вызвать Луи Дрэйка и повесить его. Кое-кто советовал позвать пастора и помолиться богу, а потом уж подумать. Старый, дряхлый О’Кара посоветовал добиться займа для пострадавших фермеров. Это было самое дельное предложение.

4

Автомобиль Вильяма Гильбура мчался по шоссе, выполняя все требования дорожных знаков и светофоров. Но сознание Вильяма Гильбура не принимало в этом никакого участия. Он был так поглощен мысленным спором с воображаемым противникам, стараясь извлечь из недр памяти самые разящие факты и самые убедительные аргументы, что управлял автомобилем автоматически сказывалась многолетняя привычка.

Чего он, Гильбур, хочет? Он хочет постановления о выдаче правительственной ссуды фермерам. Нет! Лучше — субсидии пострадавшим. И без того у фермеров много долгов.

К ночи Гильбур прибыл в Большой город. Поздно ночью, когда он вернулся в гостиницу и собирался ложиться спать, к нему в дверь постучали. Не дожидаясь приглашения, вошел пожилой, солидный мужчина. Он отрекомендовался представителем лобби Пирсона и сказал, что знает все о миссии Гильбура. Так как стиль его патрона — играть открытыми картами, то Пирсон просил предупредить Гильбура, что никакого толку из его поездки не получится, а пусть лучше он, Гильбур, согласится на условия Луи Дрэйка. Если же он не хочет… ага, мистер Гильбур отрицательно трясет головой?.. все же пусть мистер Гильбур, рассказывая о своем деле, не забывает упомянуть, что против него лобби Пирсон.

Высказав все это, посетитель кивнул Гильбуру и ушел.

«Меня думают запугать!» — возмутился Гильбур и на другой же день добился приема у влиятельного сенатора.

— Кредиты и субсидии для фермеров, пострадавших от фитофторы! воскликнуло «влиятельное лицо». — Превосходно, мы сейчас же начнем кампанию!

Обрадованный таким хорошим началом, Гильбур в шутливом тоне рассказал о ночном посетителе от лобби Пирсона.

— Вы сказали: от лобби Пирсона? — переспросил сенатор.

Вильям Гильбур кивнул головой.

— Не пугайтесь, это еще не конец дела, — сказало «влиятельное лицо», проявившее явные признаки беспокойства при упоминании имени Пирсона. — Ради бога, не пугайтесь! Прошу вас, не впадайте в панику!

— Я и не думаю пугаться.

— Ну, вот и превосходно! Но возьмите себе маклера, наймите телохранителя и, пожалуйста, не упоминайте нигде и никогда о нашем разговоре и о вашем визите ко мне. Да ведь и разговора-то еще не было!

Гильбур обещал. «Влиятельное лицо» облегченно вздохнуло и, сославшись на занятость, распрощалось.

«Эх, дубина, дубина! — ругал себя Гильбур. — Не надо было упоминать о ночном посетителе. Для слабонервных это не годится».

Поэтому, явившись ко второму «влиятельному лицу» и рассказав, в чем дело, Гильбур не упомянул о ночном посетителе. Второе «влиятельное лицо» отнеслось так же благосклонно к его делу. При Гильбуре было продиктовано стенографистке несколько писем к сенаторам с просьбой о помощи фермерам. Гильбур воспрянул духом.

В это время позвонил телефон. «Влиятельное лицо» выслушало внимательно невидимого собеседника, затем бережно положило трубку, будто она была стеклянная, сжало губы и, сложив вчетверо подписанные письма к сенаторам, разорвало их на мелкие клочки.

— Вы лжец, Гильбур, и вам не удастся втянуть меня в аферу! Еще есть бог и правда! Уходите, пока я не передал вас полиции!

— В чем дело? — возмутился Гильбур.

— Вы хотите знать, в чем дело? — закричало «влиятельное лицо». — Вы жулик и обманщик! Все! Оставьте сию секунду кабинет!

— Я протестую! — закричал Гильбур. — Это все штучки Пирсона!

— Как вы смеете отзываться так о самом уважаемом человеке? Знаете ли вы, сколько он стоит? Почему вы сразу не сказали, что он против!

Гильбур ушел, хлопнув дверью.

После этого он обратился к знаменитому адвокату, не боявшемуся сложных дел. Адвокат встретил Гильбура приветливо, расспросил о деле и узнал все, включая визит представителя лобби Пирсона.

— Сколько вы ассигнуете на это дело?

— Пятьдесят и даже сто тысяч долларов! — гордо заявил Гильбур.

Адвокат рассмеялся и, дружески похлопав Гильбура по плечу, сказал:

— Мой вам совет: поезжайте-ка домой и не затевайте ссоры. Пирсон канцлер мировой империи.

— Нас больше, мы сильнее! На нашей стороне ряд влиятельных лиц, а они низкие люди — трестовики.

Адвокат поморщился, чувствуя, что надо объяснять простейшие истины.

— Борются деньги, — сказал он, — а за деньгами стоят люди. Вы слабее. И помните: я с вас денег не взял, а честно предупредил, что ничего не выйдет. А другой обещает помочь и деньги возьмет — разорит вас и продаст. Не попадитесь в руки агентов лобби Пирсона!

Но Вильям Гильбур не сдавался. На четвертый день он попал на прием к известному своей неподкупностью сенатору. Седовласый, спокойный человек выслушал его внимательно и сказал:

— Я сделаю все, что могу. Существует старинный закон Шермана против трестов, против монополий. Этот закон, правда, сдан в архив. Но я не первый год веду борьбу с Мак-Манти и его королями. Месяц назад лобби Пирсон провалил прогрессивный законопроект. Он организовал присылку членам конгресса телеграмм и писем якобы от шестисот тысяч избирателей, протестующих против этого демократического закона. И почти все газеты подняли бешеную кампанию в пользу Пирсона. Он кое-кого подкупил, кое-кого припугнул, и закон был провален. Но в вашем деле можно добиться успеха… Мы, хоть нас и очень небольшая группа, — мы добьемся этого!

— Но когда же, когда? — спросил Гильбур, сжимая кулаки.

— Я думаю, что уже через год-два…

— Поздно, очень поздно! — простонал Гильбур.

— Постараюсь раньше, но очень трудно.

— А вы скажите этим акулам, что мы, Кооперативное объединение фермеров, тем, что продаем дешевые продукты потребителям, спасаем их, трестовиков, от «красной опасности». Ведь ни они, ни мы не хотим революции. А вы знаете настроения безработных… особенно тех, которые побывали на войне?

— Попробую, но раньше чем через шесть месяцев и не рассчитывайте.

Гильбур ушел опечаленный. Он долго ходил по улицам города. Зашел в ресторан, потребовал обед. Сначала он жевал лениво, но потом почувствовал аппетит и прилив энергии.

После обеда он зашел в контору Пирсона и неожиданно был принят. Пирсон усадил его и предложил виски.

— Чего вы хотите от меня? — прямо спросил Гильбур.

— Согласитесь на условия Дрэйка, иначе мы сотрем вас в порошок.

— Уничтожив нас, вы взрываете сами себя, — сказал Гильбур, опять вытащив свой «козырь». — Мы предохраняем вас от революции, потому что простые люди верят, что даже при вашем режиме можно добиться объединения в кооператив. Народ вступится за нас.

— Вы — средние и крупные фермеры — еще не народ. Сколько у вас рабочих? Я был почти социалистом и хорошо знаю американский народ. Он ненавидит и нас, крупных акул, и вас — мелких акул. Вы тоже эксплуатируете его. Ведь тарифы защищают высокие цены на продукты, они выгодны вам, а не потребителю. В данном случае крупная акула ест мелкую. Народу все равно! И где бы это ни случилось — в Америке ли, в Англии или в Аргентине, — народ не вступится за вас. Вы буржуа.

— Но зачем вам есть нас?

— Существует один закон: расширяйся за счет других, а не то тебя съедят. Впрочем, я знаю, что Луи Дрэйк хотел оставить вашей организации ее название, а вас — ее руководителем. Предложение выгодное, подумайте!

Пирсон встал.

5

После разговора с Пирсоном Гильбур убедился, что дела его очень плохи. Он вернулся в гостиницу и постарался отдать себе отчет, в чем именно он «сплоховал».

Больше всего его угнетала история с падением курса консервных акций. Отец при жизни всегда предостерегал его от покупки акций и от игры на бирже. Консервные акции так упали в цене, что, продав их, он понес огромные убытки. Хоть в пору получить в банке ссуду под залог фермы! Нет, нет, это только ускорит конец… Надо достать денег, раздобыть деньги под любой процент, чтобы удержаться хоть сейчас, а там он выпутается.

Вот тут-то Гильбур и вспомнил об Аллене Стронге, своем племяннике. Стронг теперь разбогател и мог бы его выручить. Одно только поручительство Аллена может дать в банке миллион. Вильям Гильбур ночью же заказал по телефону билет на самолет. Свой автомобиль он оставил в гараже гостиницы.

Перед вечером Гильбур уже ехал на такси с аэропорта. Он пришел в хорошее настроение, когда шофер, услышав имя профессора Стронга, даже не спросив адреса, повез его. «По-видимому, у мальчика золотая голова, если при всей его непрактичности его так высоко вознесли».

Большой парк, пальмы, дорожки, усыпанные галькой с морского берега, дорогие цветы и наконец прекрасная вилла — все это еще больше убедило Гильбура в том, что дело его племянника процветает. Гильбур вылез из такси у веранды, ища глазами кого-нибудь, кто мог бы ему ответить, сюда ли он приехал. Дверь распахнулась, и коренастый мужчина крикнул с порога:

— Алло? В чем дело?

— Я к профессору Аллену Стронгу.

— Профессора Стронга нет, жена тоже уехала!

— Я подожду.

— Долгонько придется ждать. Они уехали на несколько месяцев.

— Значит, вилла пустая?

— Дедушка! — донесся возглас сверху, и по ступенькам веранды сбежала Бекки. — Заходи же, я угощу тебя чудесным кофе!

— А где отец?

— Папа? Уехал в экспедицию с мамой. А куда, честное слово, не знаю. Это секрет для всех, даже для меня. Письма и телеграммы пересылаю ему через этого типа. Знаю, что в Южную Америку… Да ты зайди, я тебя все равно не отпущу.

Они поднялись наверх и прошли в столовую.

— Старый знакомый! — воскликнул Гильбур при виде Джима. — Если не ошибаюсь, мы познакомились в памятную ночь несостоявшегося суда Линча над Джонсоном и твоим отцом, — сказал он Бекки.

— Пей, дедушка, не обожгись! — Бекки поставила перед Гильбуром чашку с кофе. Вторую чашку она передала Джиму. — Я уговариваю Джима отправиться путешествовать по Южной Америке. Лучше лазить в дремучих лесах — гилеях Бразилии у Амазонки, чем целый год сидеть в монастыре.

— Ты в монастыре?

— А чем лучше папины условия? Никому не пиши, ко мне не приезжай, никому ни слова, пока он не кончит работы…

— Какой?

— Вот этого он мне не сказал. Даже мама не знает, но мама улетела с ним. Я наняла аэроплан и полетела с Джимом вдогонку. Хотела устроить сюрприз, но нас посадили в Бразилии и лететь за отцом не разрешили. Папа прислал сердитую радиограмму… но это, конечно, не он, а мама. Все же мы не сдаемся!

Вильям Гильбур отхлебнул кофе, обжегся и поставил чашку на стол.

— Да, нас с Бекки вернули назад, — сказал Джим. — Мы не доехали до Аллена Стронга. Поездка была мне совершенно необходима… Ведь Аллен Стронг выставил меня за дверь, как «красного» агитатора, дурно влияющего вот на эту девицу.

— Дедушка, Джим собирается после поездки в Южную Америку ехать на Яву и Суматру — писать рекламную брошюру о хине и натуральном каучуке.

— Вы знаете Суматру, Джим?

— Я? — спросил Джим, отхлебывая кофе. — Бывал… Там обезьян учат лазить на пальмы за кокосовыми орехами. Я даже сам дрессировал одну обезьянку. Почти удалось. А повлиять вот на это существо в юбке, воображающее себя шефом пресс-бюро, состоящего из одного репортера-бездельника, не могу!

— Перестаньте ругать меня, Джим, — прервала его Бекки. — Дедушка, я борюсь за папу с мамой. Она хочет показать отца сверхпреуспевающим, недалеким консерватором. А я хочу показать его таким, как он есть. Джим мой репортер. Но теперь он не хочет быть больше репортером моего пресс-бюро. Ему, видите ли, «стыдно» грабить меня…

— Вот не ожидал встретить стыдливость у журналиста! — резко сказал Гильбур, неприязненно глядя на молодого человека, видимо уже сумевшего понравиться Бекки.

Старик начал сердиться не на шутку. Его раздражение, вызванное своими собственными неудачами, требовало разрядки. Отвращение к продажным писакам перешло к нему от отца и особенно обострилось после опубликования в газете случая с «фитофторой специес».

Джим поставил чашку, круто повернулся, видимо желая «обрезать» старика, но, увидев его расстроенное лицо, он улыбнулся, чем еще больше рассердил Гильбура. Но Джиму не хотелось, чтобы у Гильбура создалось ложное впечатление о нем.

— Мой отец был учитель, — сказал Джим, — он любил Америку, как Стефансон, выпустивший биографическую книжку «Разгребатель грязи», с разоблачением монополистов. Несколько лет назад я написал книжку под заголовком «Букет гитлеров». Это о том, к чему приводит сверхкапитализация в стране сверхкоролей…

— Так это вы? — удивился Гильбур. — Вот не ожидал! Я кое-что слышал об этой книжке. Значит, это вы? — Теперь Гильбур с симпатией и удивлением смотрел на Джима.

— Именно я! В этом я перестал сомневаться, когда мне подтасовали судебное дело. Потом мною заинтересовалась Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности! — Джим засмеялся и выжидательно посмотрел на Гильбура.

— Джим, — сказал Гильбур, — вы подвернулись весьма кстати. Мне очень нужен доверенный человек для поездки на Суматру. Дело связано с продажей партии риса и сахара и организацией кооператива фермеров. На этом деле вы не станете миллионером, но расходы я оплачу. Наше объединение взяло на себя одну коммерческую операцию. Я начинаю опасаться подвоха. Желательно послать толкового парня — выяснить эту историю, и чем скорее, тем лучше.

— Я не прочь помочь вам, Вильям Гильбур. Я кое-что слышал о вашей борьбе с монополистами. Я уважаю вас за это, хоть вы и потерпите поражение.

— Что за странный фатализм! — рассердился Гильбур. — Я верю в здравый смысл людей. Нужно бороться с монополизмом.

— Особенность империализма — это концентрация производства за счет таких, как вы, — сказал Джим.

Он долго доказывал Гильбуру, что кооператив в империалистическом государстве не будет иметь успеха в экономической борьбе с монополиями, если не выдвинет политических требований и не организует бедных фермеров. А этого именно и не хочет Гильбур.

Они долго спорили, и Гильбур спросил:

— Ради чего же вы хотите мне помочь, если не верите в победу кооперативной идеи?

— Это одна из форм протеста, — очень тихо, чуть не шепотом пояснил Джим. — Борьба открывает глаза слепым, заставляет слышать глухих и говорить немых.

Гильбур посмотрел на часы и спросил:

— Можете выехать сегодня или завтра?

— Одну минутку, — ответил Джим и исчез за дверью.

— Очень энергичный малый, хоть и не верит в кооперативы, — заметил Гильбур.

— Ах, дедушка, Джим замечательный! Он… — Бекки вспыхнула под насмешливым взглядом Гильбура и закричала: — Ты не смеешь так думать. Он совсем особенный!

Бекки умолкла. За дверью послышались шаги Джима. Он вошел в комнату и сообщил о своем согласии ехать на Суматру.

— Без меня! — возмутилась Бекки. — Просите, чтобы я ехала с вами, или я вышвырну вас за окно!

Она говорила так, что было непонятно, то ли она шутит, то ли говорит серьезно.

— Вы? Меня? — засмеялся Джим. — Такая худосочная! Пари на сто долларов — они мне будут весьма кстати!

Бекки подошла к Джиму и мгновенно ударила его ребром ладони по шее. Этого Джим не ожидал. Он побледнел и повалился грудью на стол.

— В каком пансионе благородных девиц вас учили этим изысканным манерам? — спросил он поднимаясь.

— Там, где вас учили столь джентльменскому обхождению с женщинами.

— Бекки, ты такая же сорви-голова! Ведь тебе уже семнадцать! укоризненно сказал Гильбур.

— Сейчас пройдет, — сказала Бекки, деловито передавая стакан с водой Джиму. — Я запрошу согласия папы и тоже поеду.

— Значит, ты знаешь адрес Аллена?

— Я? Нет. Радиограмму посылаю через человека, встретившего тебя.

— Кто он? Нельзя ли у него выведать адрес?

— Пробовала: безнадежно. Пренеприятная личность! Ставленник Лифкена.

— А где Лифкен?

— Все говорят, что улетел в Африку, но я его видела позавчера, и он, заметив меня, скрылся.

— Бекки, упомяни в радиограмме о моей просьбе ссудить меня деньгами.

— Ты же знаешь, что всеми денежными делами занимается мама, а она просто молится на деньги. Вот что: папа оставил мне целых десять тысяч долларов. Бери все.

— Спасибо, детка, но мне надо шестьсот тысяч. Впрочем, у меня есть еще один шанс, последний. Попробую попросить денег у троюродного брата, Эдвина Полларда. Он живет неподалеку отсюда.

— Как, «Сияющий Эдди», газетный воротила, ваш брат? — воскликнул удивленно Джим.

— Троюродный! Кроме того, у нас давняя семейная ссора. Вы слышали о «фитофторе специес»?

— Кажется, нет.

— Вы счастливый человек. Если бы не она, я бы никогда не обратился к Эдвину. Но обстоятельства таковы, что впору заложить душу сатане!

— Слушайте, слушайте телеграмму: «Папа, я еду вместе с коммерческим агентом дедушки Гильбура в Индонезию». Имя Джима не упоминаю — не пустит.

— Мистер Гильбур, я очень славный парень, но, к сожалению, мне этого никогда никто не говорит, а мистер Аллен Стронг считает меня опаснейшим агитатором, — шутливо заметил Джим.

Через несколько минут радиограмма была вручена агенту для отправления.

— Ответа, — сказала Бекки, — можно не ждать. Я обещала отцу обо всем писать и выполнила. Он так сейчас увлекается наукой, что ему не до меня. Мы готовы ехать!

— Превосходно! — воскликнул Вильям Гильбур.

Он сел за стол и отпечатал на машинке Стронгов ряд деловых писем, в том числе письмо миссионеру Скотту на Суматру. Потом он записал поручения Джиму и рассказал все подробности дела. Тут же он попросил не говорить никому ни слова о поездке, так как это коммерческий секрет. Он дал тысячу долларов и чек на две тысячи, попутно объяснив протестующей Бекки, что это не прогулка на деньги Бекки, а деловая поездка. Потом он поцеловал Бекки, пожал руку Джиму, пожелал им успеха и уехал.

— Как я рада! — воскликнула Бекки. — Кроме Северной Америки и кусочка Бразилии, я еще не видела мира!

— Боюсь, что на этот раз вам все же не удастся поехать, во всяком случае со мной, — предупредил Джим, сразу превратившийся из веселого парня, каким он был все это время, в непреклонного и строгого делового человека.

— Это ваша очередная шутка? — Бекки рассердил тон Джима.

Джим испытующе посмотрел в глаза Бекки и кивком головы позвал ее за собой. Он привел ее в сад.

— Думаю, что здесь нас не подслушивают, — сказал он. — Вы умеете молчать, Бекки, в этом я убедился после встречи с Гаррисом. Помните пустыню и «Атлантиду»? Так вот, я еду в Индонезию не только по делу вашего деда. Это будет не увеселительная прогулка. Нет, это не для вас, Бекки!

— А вдруг я хочу помочь индонезийским партизанам в их освободительной борьбе? — неожиданно сказала Бекки.

— Вы шутите? — серьезно спросил Джим.

— Конечно, шучу, господин враг кооперативной идеи! — Бекки рассмеялась и принялась упрашивать Джима взять ее с собой. Здесь были и обида, и гнев, и мольба, и напоминание о меткой стрельбе.

Джим отрицательно качал головой.

Они расстались холодно, едва ли не враждебно.

6

Вильям Гильбур возвращался домой в еще худшем настроении, чем поехал. Он мчался на своем автомобиле со скоростью, от которой обычно отговаривал своих друзей, назвав ее «воротами в ад». Погруженный в свои мысли, он не замечал быстроты.

Никто не согласился помочь ему. Будто весь мир сговорился против него. А что это было именно так, Гильбур окончательно убедился после встречи с «Сияющим Эдди». Он не переставал перебирать в памяти подробности этого разговора.

Он происходил в кабинете Полларда, представлявшем собой нечто среднее между этнографическим музеем и современной телерадиотелефонной станцией. Гильбур и Поллард сидели друг против друга.

— Ты должен быть с нами, Вилли, — сказал Поллард. — Как жаль, что тебе осталось четыре дня! Выпьем!

— Почему четыре дня? Что касается выпивки, то я пью только помидорный сок, кока-кола, грейпфрут, ну иногда пиво, сидр…

Гильбура вдруг ударил электрический ток. Он подпрыгнул в кресле, лицо его мучительно исказилось. Он вскрикнул, рванулся, снова рванулся изо всех сил и наконец выбежал на середину комнаты. Эдвин Поллард раздельно выкрикнул: «Ха-ха-ха!» — что должно было означать веселый смех.

— Дурацкие шутки! — рассердился Гильбур.

— У меня не только газеты, радио и кино, а даже электричество дрессирует людей!

— Ты мог убить меня электрическим током!

— Но не убил. Бери же этот бокал в виде томика Ницше, и выпьем за сверхамериканцев — граждан мира!

— Я ведь не пью спиртного. — Гильбур опять дернулся всем телом. Выключи! — закричал он, почувствовав ток под ногами.

— Выпьешь?

Гильбур не отвечал. У него свело левую руку, скрючило все тело, и волосы стали дыбом.

— Эд! — наконец простонал он и почувствовал, как ток отпустил ему ноги.

— Ха! — опять воскликнул Поллард. — Попробуй мой новый коктейль «атомная бомба»!

— Я прошу тебя, Эдвин…

— Я трижды просил тебя… Очень просто… Берешь старый коньяк. Смотри. — Поллард отодвинул дубовую панель в стене, там были полки. Он что-то лил, сыпал, взбалтывал, приговаривая: — Это тебе не «Манхатен» и не «Мартини»… всякие там ягодки. Отжило. Вот! — Он налил темную жидкость в стеклянную модель атомной бомбы и подал Гильбуру: — Уговор: пей сразу. Потом он налил себе.

— И больше никаких штучек?

— Клянусь… если сразу…

Гильбур быстро проглотил жидкость, ощутил странный толчок, почувствовал огонь в желудке, схватился за Полларда и вдруг увидел его далеко-далеко от себя и свои руки невероятно длинными.

— Ха! — донесся возглас Полларда. Он положил на столе лист бумаги и сказал: — Напиши о своем согласии на предложение Дрэйка.

Затем Гильбур ощутил невероятную легкость во всем теле и особую остроту восприятия. Голос Полларда прозвучал, как гудок парохода над ухом:

— Вместо вишен кое-какие наркотики… А ну, пройдись!

Гильбур двинулся, балансируя руками, но затем освоился. Шум в ушах исчез. Стены перестали шататься, и Поллард приобрел прежний рост и перестал вертеться, как пропеллер.

— Почему мне осталось четыре дня? — спросил Гильбур.

— Луи Дрэйк дал тебе десять дней на размышление. Когда ты был у «Пари на миллион», то есть у Сэма Пирсона, тебе оставалось уже только пять дней. Это было вчера. Сегодня, после посещения дочери Аллена Стронга, тебе остается четыре дня.

— У меня к тебе дело!

— Знаю, — сказал Поллард. — «Фитофтора специес». Хочешь просить у меня денег?

— Я согласен на любой процент.

— Я беру два процента в день, или шестьдесят процентов в месяц с ангела и сатаны, но тебе не дам ни цента, и никто не даст.

— Почему?

— Ты табу. Так сказал «Пари на миллион». Подчинись требованию Луи Дрэйка. Оставайся во главе фермерского союза, но командовать будет он.

— Зачем? Я не понимаю.

— Я тебе еще кое-что скажу, но если ты разболтаешь, что это сказал я, то несколько десятков миллионов газетных листков сделают твое имя пугалом. Пойми: коммунисты — сила. То, что мы кричим об их слабости, — сказки для бэби. Дело не в их атомной бомбе. Ты представляешь себе, что советские колхозы с каждым годом продолжают укрепляться, хотя мы и стараемся заставить своими военными приготовлениями Советский Союз тратить деньги не на большие стройки и мирные заводы, а на военные материалы?

— Представляю.

— Что будет?

— Колхозники живут зажиточно, и единственно, чего они хотят, — это мира.

— Не прикидывайся дурачком! Крестьяне и мелкие фермеры всего мира захотят точно так же жить зажиточно, как колхозники. А у нас миллионы безработных рабочих и разоренные фермеры бродят по дорогам и с надеждой смотрят на Советский Союз. Самый факт существования колхоза, существования советского строя подрывает наши устои.

— А я тут при чем?

— А ты организовал Кооперативное объединение фермеров. Об этом говорят во многих странах. Твое имя слишком разрекламировано, как автора земельного кооператива. Мы противопоставим Кооперативное объединение фермеров с частной собственностью на землю идее колхозов, слишком завладевших умами крестьян и фермеров. Урожай продуктов на ваших полях будет продаваться потребителям по ценам, указанным Луи Дрэйком, то есть более высоким.

— А если я не захочу?

— Это значит — ты подпишешь свой смертный приговор.

— Я честный американец…

— Честный американец?! — засмеялся Поллард. — Это национальная ограниченность, бред наших прабабушек! Мы граждане мира! Космополитизм моя религия, и мировое правительство монополистов — мой бог! Чтобы хорошо зарабатывать, мы должны командовать миром!

— Я не собираюсь командовать! — сердито проворчал Гильбур.

— Против кого ты поднимаешь руку? Воевать с королем сельского хозяйства — значит воевать с Мак-Манти. У нас еще много врагов — это конкуренты Мак-Манти. Но самый главный враг — это большевики. А тут еще ты путаешься под ногами… Может быть, ты хочешь узнать, как котируются консервные акции?

Поллард подошел к телеграфному аппарату.

— Тридцать девять, — сказал он. — Всего тридцать девять! Это значит, что ты и все Кооперативное объединение фермеров уже вылетели в трубу. Ясно?

Вильям Гильбур поспешил к аппарату. Консервные акции действительно упали до 39.

— Что же ты все-таки выбираешь? — спросил Поллард. — Богатство и славу сверхамериканца или судьбу красного, преследуемого ФБР?

7

Через час по возвращении Гильбура домой к нему в усадьбу въехал большой черный легковой автомобиль. Вильям Гильбур лежал под платаном в гамаке. Услышав скрип гальки под ногами, он оглянулся и увидел двух мужчин, подходивших к нему, а неподалеку — черную машину с тремя незнакомцами, внимательно смотревшими в его сторону.

Гильбур недовольно ответил на приветствие. Ему показалось, что одного он знает.

— Мы, кажется, знакомы? — сухо спросил Гильбур.

— Только по телефону. Я — Луи Дрэйк, президент и генеральный директор Синдиката пищевой индустрии. Я приехал за окончательным ответом.

Гильбур встал:

— Вы хотите, чтобы я продавал весь урожай со всех полей наших фермеров только через вас, мистер Дрэйк? Но тогда исчезнет основная функция нашего Кооперативного объединения, заключающаяся в кооперативном сбыте как защите от скупщиков, банков и прочих посредников. Я не согласен.

— Вы социалист? — спросил Дрэйк.

— Что вы! Я просто деловой человек и считаю лишними всяких посредников между товаропроизводителями и потребителями.

— Синдикат пищевой индустрии должен командовать мировыми рынками. А вы своими низкими ценами взрываете деловую конъюнктуру! — с угрозой в голосе сказал Дрэйк. — Вы бьете нас по карману. Мы не потерпим этого! Я предлагаю вам следующее. Цены на урожай вашего Кооперативного объединения фермеров буду устанавливать я. Они будут несколько ниже синдикатских, но не слишком низки.

— А разницу вы будете класть в свой карман? Я не согласен.

— Нет, разницу будет получать ваше Кооперативное объединение фермеров.

— Не пойму, чего же вы все-таки хотите? Чтобы мы стали вашим филиалом?

— Отнюдь нет. Кооперативное объединение фермеров должно существовать самостоятельно. Вы будете по-прежнему возглавлять кооператив, но командовать им за вашей спиной буду я.

— Зачем это вам нужно?

— Об этом я скажу вам позже, если мы договоримся.

— А если нет — убьете?

— Вы нужны мне. Отвечу словами своего патрона: «Я не буду преследовать вас по суду и сажать в тюрьму, что займет слишком много времени, но я разорю вас, что гораздо быстрее и страшнее».

— А вам известно, что я не выпустил ни одной акции и банки мне не страшны, поэтому меня трудно разорить?

— Есть и другие средства.

— Опять взорвете плотину и устроите пожар?

— Есть и другие средства.

— Прежде чем решать, я должен посоветоваться со всеми фермерами, членами общества.

— Ни в коем случае! О моем посещении ни слова. Решайте сами. Я буду платить вам ежемесячно за работу председателя двадцать тысяч долларов. Позвоню через два дня на третий в десять утра.

Посетители, не прощаясь, пошли к машине. Вильям Гильбур смотрел им вслед, пока машина не скрылась за деревьями, и снова лег в гамак.

— Какое строгое лицо у говорившего с тобой! — сказала жена Гильбура подходя. — Как у пастора. Кто он?

— А ты не заметила у него рогов, хвоста и когтей?

— Нет… Ну, ты и скажешь! Он актер?

— Из преисподней, на сцене жизни!

Вильям Гильбур сел за обеденный стол, преисполненный твердого намерения бороться.

Вечером он получил сообщение от агента Луи Дрэйка, что его сын, инженер в Чикаго, находится у гангстеров, и в случае несогласия Гильбура… он скоропостижно… Что именно скоропостижно, об этом агент многозначительно промолчал. Это же подтвердила телеграммой жена сына.

Сегодня по дороге мимо фермы двигалось больше машин, чем обычно. Как правило, это были старые модели, по-видимому, собранные на автомобильных кладбищах. Это передвигались тысячи, десятки тысяч разоренных фермеров в поисках заработка. Многие заходили на ферму и спрашивали, нет ли работы.

Жена Гильбура, которую он посвятил в свои дела, молча, с ужасом смотрела на изможденные лица просителей. Она отдала весь имеющийся в доме хлеб и молоко. Она не уговаривала Вильяма Гильбура смириться, она молча плакала и что-то шептала про себя. Гильбур знал, что она оплакивает сына. Все чаще и чаще взгляд его останавливался на жене.

«И я стану одним из этих нищих фермеров… в лучшем случае. Кому от этого польза? Монополисты все равно проглотят всех мелких и средних фермеров», — то и дело твердил Гильбур, споря сам с собой и все чаще повторяя, что «придется уступить силе».

— Я сделаюсь нищей, если ты захочешь, и буду прожить милостыню, сказала миссис Гильбур. — Но ты не убьешь мальчика, я тебя знаю!

На третий день Гильбур с раннего утра нетерпеливо ждал телефонного звонка. В повседневной деловой спешке он не очень задумывался над своим отношением к взрослому сыну, давно уже отделившемуся и имевшему свою семью и свой бизнес. Но теперь, когда Гильбур мог его потерять, мысль о сыне не оставляла его. «Главное — спасти сына, а там я что-нибудь придумаю, чтобы спасти самостоятельность кооператива», — решил Гильбур, хотя и понимал в глубине души, что все это только оправдание предательства, на которое его вынудили и на которое он, Вильям Гильбур, считавший себя всю жизнь честным американцем, оказался способным.

Дрэйк позвонил ровно в десять.

— Я согласен! — поспешно сказал Гильбур откашливаясь. — Вы можете выпустить моего сына… Но я буду работать у вас при одном условии…

— Рад, — прервал его Дрзйк. — Я всегда был уверен, что вы стопроцентный американец. Я позвоню в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, чтобы прекратили ваше дело.

— Мое дело? Впервые об этом слышу, — отозвался Гильбур.

— Сегодня узнали бы… Итак, чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы мои заместители Фишер и Стерлинг оставались по-прежнему моими заместителями.

— Люди, требовавшие расправиться со мной? Это невозможно! — сказал Дрэйк. — Вчера они заболели «негритянской болезнью». Я дам вам новых заместителей. Что вы намерены делать в ближайшие дни?

— Вы воду дадите?

— Дам.

— А консервные акции?

— Теперь я хозяин. Будете хорошо работать — возвращу половину. После вашего согласия акции снова котируются по-прежнему. Ну, а вы?

— Буду бороться с фитофторой.

— Я бы на вашем месте поехал на открывающийся Всемирный конгресс по борьбе с вредителями и болезнями растений.

— Мне фитофтора важнее.

— Для борьбы с фитофторой я пришлю специалиста. Я бы на вашем месте познакомился с советской делегацией, во главе с профессором Сапегиным. С ним приедут три молодых специалиста. Я пригласил бы их к себе и узнал бы у них последние научные данные.

— Значит, ехать?

— Обязательно! С моим помощником.

Гильбур недовольно поморщился, но вынужден был согласиться. В последнее время из-за его несогласия приключилось слишком много бед.

— Алло! — вдруг закричал он в трубку. Дрэйк отозвался. — Дело прошлое, сказал Гильбур, — но я хочу задать вам несколько вопросов.

— Задавайте, — снисходительно разрешил Дрэйк, очень довольный своей победой.

— «Фитофтора специес» — это ваших рук дело?

— Конечно!

— А пожар, взрыв дамбы?

— Тоже!

— Об акциях я уже знаю… А преследование моего племянника Аллена Стронга?

На этот вопрос Дрэйк не ответил.

— Теперь все ясно, — заметил Гильбур.

— Нет, вам еще не все ясно, — донесся насмешливый голос Дрэйка. — Это я организовал через миссионера Скотта продажу десяти тысяч тонн индонезийского риса и пяти тысяч тонн сахара. Но пусть это вас больше не волнует. Я купил этот рис и сахар здесь, через биржу. А вот если бы мы не договорились, Скотт отказался бы от продажи, а вы обязаны были бы заплатить очень крупную неустойку покупателю или доставить этот рис и сахар, купив его у меня втридорога.

— Та-а-ак! — только и нашелся сказать потрясенный Гильбур, со страхом и ненавистью думая о паутине, опутавшей его кругом. Он решил, что надо срочно предупредить Джима через Бекки об отмене поручения к Скотту.

— А когда они отпустят мальчика? — услышал он шепот жены.

— А как сын? — поспешно спросил Гильбур.

— Считайте, что он на свободе, — ответил Дрэйк и добавил: — до тех пор, пока вы будете пай-мальчиком, иначе… — Дрэйк замолчал.

— Что иначе? — рассердился Гильбур, не терпевший угроз.

— Вы ведь тоже не гарантированы от заболевания «негритянской болезнью», — ответил Дрэйк и повесил трубку.

Гильбур швырнул трубку и, положив мозолистые руки на стол, устремил взгляд через окно на дорогу, где двигались фермеры-кочевники. Он вспомнил борьбу Бербанка, Стронга-отца, Стефансона и многих других, восставших против реакции, и стукнул кулаком по столу.

— Ты поступил, как отец, — сказала жена, подходя к нему. Она быстро наклонилась и поцеловала руку Гильбура.

— Не смей этого делать! — в ужасе закричал Гильбур, человек, в котором умирала совесть.

Глава XII

В ГОСТЯХ У «СВЯТОГО ДЬЯВОЛА»

1

Океанский теплоход «Стар» держал путь к берегам Америки. В каюте первого класса помещалась советская делегация, направлявшаяся на Международный конгресс по борьбе с вредителями и болезнями растений.

В этот послеобеденный час все четверо лежали в шезлонгах на верхней палубе и для практики говорили по-английски. Профессор Сапегин, стройный, пожилой мужчина среднего роста, с быстрыми карими глазами и небольшими, свисающими вниз усами, говорил об Америке с уверенностью человека, хорошо знающего подоплеку событий.

Свежий океанский ветер обдувал его высокий лоб и трепал густые черные волосы, тронутые сединой. Привычным движением Сапегин время от времени приглаживал волосы и с удовольствием глубоко вдыхал солоноватый океанский воздух.

Его сопровождали три молодых студента. Профессор, отдыхая после обеда, для практики задавал своим юным спутникам вопросы по-английски и требовал четкого ответа. Лучше всех говорил высокий темноволосый Роман. У младшего из спутников, Анатолия, хромало произношение. Невысокий, крепкий Егор, превосходно владевший немецким, чешским, польским, болгарским, узбекским, киргизским языками, по-английски говорил напряженно, хотя читал свободно даже научную литературу.

Разговор велся урывками. Наконец Сапегин замолчал, очарованный океаном. Все безбрежное пространство было заполнено двигающимися синими глыбами. Кружевной слой пены дрожал, меняя свои узоры над проносившимися валами. Ни на одно мгновение цвет воды не оставался постоянным: синий переходил в голубой, бирюзовый, зеленый.

Вспомнились Сапегину родные берега Черного моря. Вспомнились чудесные полотна Айвазовского — картины моря, которым по мастерству нет равных. Мысли профессора унеслись в прошлое. Давно ли его молодые помощники носили пионерские галстуки! Великое дело — привить с детских лет страсть к научной работе! Пусть они еще студенты, а все же и они уже известны как молодые ученые. Каждый из них имеет научные труды. Что касается Анатолия, с детства увлекавшегося «бабочками, мошками и жучками», он имеет уже одиннадцать научных работ. Пусть это пока небольшие статьи в несколько страничек, на узкую тему, в специальных журналах, но все же это — результат собственных