Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


Георгий Павлович Тушкан — Черный смерч — Глава XI. «Фитофтора специес»

Георгий Павлович Тушкан - Черный смерч (БПНФ), читать онлайн, скачать fb2Оглавление.

Глава XI. «Фитофтора специес»

1

Каждое утро Вильяма Гильбура было утром делового человека. «Он просыпается с первыми петухами», — говорила о нем жена. Так было и в это утро. Едва только с птичьего двора донеслось кукареканье петухов, правая рука Вильяма Гильбура, спавшего на спине, безошибочно легла на кнопку выключателя. На стене в ногах кровати, возле большого отцовского барометра, зажглась лампочка. Вильям Гильбур приоткрыл веки. Стрелка барометра показывала «ясно». Он закрыл на секунду глаза, стараясь припомнить самое значительное и срочное дело. Их было так много! Первое: биржа и, конечно, борьба с Синдикатом пищевой индустрии и сбыта Луи Дрэйка. Проклятый монополист! Надо что-то предпринять, но что? И что за странная шумиха в газетах об их кооперативном обществе фермеров? Одни ругают, другие хвалят Гильбура за организацию «прочного треста» под видом кооперативного общества… И затем письма…

Последнее время их так много, что жена с трудом успевает сортировать их по степени важности. Слишком много пишут из всех стран, настойчиво запрашивая совета, как организовать фермерский кооператив. Мелкие фермеры, не просто ловят Гильбура где попало с просьбой принять их. Но не может же он включать в кооператив фермы, не прилегающие к единому земельному массиву кооперативного общества! Многие просят продать их урожай. Это возможно только в том случае, если урожай легко доставить в кооперативный элеватор машинами, потому что железнодорожная компания Мак-Манти стала брать за перевозки очень дорого. А элеваторные компании Дрэйка стремятся скупить за гроши все зерно в стране. Конечно, Мак-Манти и Дрэйк спелись… Сколько дела, а он лежит.

Вильям Гильбур вскочил, сбросил ночную рубашку и, шлепая босыми ногами по полу, вышел на летнюю веранду, сплошь закрытую вьющимся виноградом. Гильбур встал в углу, где в деревянном полу были просверлены дырки, и потянул за свисавший с потолка конец веревки. Холодные струйки дождевой воды дружно хлынули на него. Ежась под их колючей свежестью, он начал яростно хлопать себя ладонями по телу, подпрыгивая на досках. Сонная вялость мгновенно исчезла. Через минуту Гильбур снова дернул веревку, и душ прекратился.

Затем Гильбур схватил висевшее на гвозде мохнатое полотенце и так же яростно принялся тереть им свое большое, дородное тело. Кожа из розовой мгновенно стала пунцовой. Гильбур, тяжело переводя дух, швырнул полотенце на стул и, оставляя мокрые следы на досках, прошел в свою комнату. Ходить босиком — для укрепления нервной системы — он научился от отца. В комнате он быстро надел белую рубашку с короткими рукавами, белые короткие штаны и, сунув ноги в сандалии, вышел во двор. Густой туман казался опаловым под лучами восходящего солнца.

Гильбур не позволял себе свободных гимнастических движений. Моцион для здоровья? Не угодно ли почистить навоз на скотном дворе? И теперь, взяв в руки вилы, он швырял тяжелые теплые пласты коровьего навоза на большую кучу, дымившуюся в утреннем холоде. Через десять минут Гильбур уже копал землю в саду — тренировка для ног, а потом прополол цветы на клумбах возле дома, заставляя себя нагибаться больше, чем требовалось, — тренировка для поясницы.

Наконец Гильбур бодрой походкой вошел в кабинет. Телеграфный аппарат под стеклянным колпаком беззвучно подавал ленту, наматывая ее на колесико. Гильбур осторожно взял пальцами толстую бумажную ленту и, склонив голову набок, стал просматривать биржевые цены на сельскохозяйственные продукты. Раньше он обходился без этой «механики». Но жизнь стала слишком сложной. Чтобы не продешевить с продажей продуктов, надо знать, каков урожай и каковы цены на продукты в других штатах и даже странах. Ах, овощи и рис упали в цене? Это очень неприятно…

Вторая лента показывала курс акций: наглядное свидетельство того, как Мак-Манти и другие монополисты командовали всей жизнью страны.

На ленте перед Гильбуром курс акций Синдиката пищевой индустрии и сбыта показывал «284». «Да, — подумал Гильбур, — этот Дрэйк умеет делать деньги, если его акции так высоко поднялись. И откуда он взялся?..»

«Консервный трест» котировался только «133». Пальцы Гильбура так сжались, что бумажная лента разорвалась. Кооперативное объединение фермеров имело пачку акции «Консервного треста». Как и все ценные бумаги, они понижались и повышались в цене, являясь предметом спекуляции. Но такое падение акций в цене было чрезвычайным событием. Самое неприятное для Гильбура заключалось в том, что значительная часть этих акций была приобретена под залог земли. На этом настояла большая часть пайщиков кооперативного объединения. Скупая акции, они надеялись стать главными пайщиками и таким образом захватить командные посты в «Консервном тресте». Но существовал более могущественный трест. Может быть, падение цены акций дело его рук? Так или иначе, но даже если сейчас и продать пакет консервных акций по 133, то кооперативное объединение фермеров понесет большие убытки. Можно, конечно, держать акции, но банк, выдавший ссуду под залог земель, может потребовать обеспечения и захватить земли.

Было ясно, что кто-то продавал множество консервных акций по пониженной цене, то есть играл на понижение. Чтобы удержать их в цене, надо было скупать акции. А откуда взять на это деньги? Опять под залог земли? Что же делать? Продавать акции или скупать? Если акции обесценятся, кооператив потерпит крах.

Гильбур позвонил в Бюро промышленной информации. Там его успокоили. Понижение акций, по мнению бюро, было временным явлением. Это было похоже на истину. Гильбур подошел к столу, сплошь заваленному грудами писем, газет и журналов, и вздохнул. Писем было очень много. Он только сейчас понял, что переписывается почти с целым миром.

Не сходя с места, Гильбур зацепил кресло ногой, притянул его к столу, сел и взял первое попавшееся письмо. Это было письмо от миссионера Скотта из Индонезии. Он уже писал однажды.

В первом письме мистер Эмери Скотт писал с острова Суматра, что ему удалось заинтересовать идеей организации кооперативных обществ, ярым поклонником которой он является, минангкабарское племя на западном берегу Суматры. «А так как, — писал тогда Скотт, — две трети всех посевов на островах Ява, Суматра, Борнео, Целебес и др. принадлежат в качестве концессий двум организациям: тресту «Ордернемерсбонд» и синдикату «Сенкер», которые устанавливают цены и хотят захватить земли минангкабарских крестьян, то последние желают объединиться в кооперативы по вашему примеру. Не можете ли вы нам в этом деле помочь советом?»

Гильбур тогда же написал, как и что сделать. В этом, втором письме Скотт благодарил его за советы, писал, что кооператив фермеров организован, и просил Гильбура взять на себя продажу десяти тысяч тонн кооперативного риса и пяти тысяч тонн сахара и тем освободить молодой кооператив от тирании синдиката «Сенкер».

Гильбур задумался. Крестьянам на Яве и Суматре он мог бы помочь, продавая их рис и сахар без посредников. Это не филантропия, а реальное дело, не слишком выгодное, но и не убыточное. Очевидно, роль агросиндикатов и «пароходного общества» в Индонезии та же, что и синдиката агропромышленников Луи Дрэйка в Западном полушарии. Они захватили в свои руки продукты питания и хотят быть хозяевами всего сельскохозяйственного производства. Недаром народ ненавидит монополистов.

Гильбур позвонил своему маклеру по продаже и распорядился продать десять тысяч тонн риса и пять тысяч тонн тростникового сахара, принадлежавшего индонезийским крестьянам.

2

Гильбур бегло просматривал остальные письма.

Объединения мелких фермеров в Южной Америке выставили политическое требование: запретить иностранцам приобретать земли. Мелкие фермеры хотели защитить себя от разорения крупными землевладельцами, которые входили в Синдикат пищевой индустрии и сбыта. Письмо заканчивалось просьбой помочь купить большую партию оружия для самозащиты.

Гильбура рассердила наивность людей, отправивших такое письмо по почте. Стоило письму попасть в газеты, и его обвинили бы в организации революции в Южной Америке.

Письмо от филиппинских помещиков предлагало создать объединение помещиков во всемирном масштабе. «Нам, — писали они, — угрожает разорением политика Луи Дрэйка, с которым вы боретесь, и следствием этой политики явится крестьянская революция. Еще до второй мировой войны, чтобы не пропустить наш сахар в Америку, Мак-Манти добился «экономической самостоятельности Филиппин», чтобы установить для нашего сахара высокие пошлины, а тем самым создать таможенный барьер. Если не хотите социальных потрясений — помогите!»

Письмо от группы крестьян из Индонезии предлагало объединить всех крестьян в мировом масштабе. По-видимому, они считали фермера Гильбура тоже крестьянином. Вильям Гильбур долго держал это письмо в руке. Нет, у него не было никакого желания ввязываться ни в большую, ни в малую политику. Экономика — его область, но отнюдь не политика, да еще в мировом масштабе.

Вильям Гильбур понимал, что шумиха, которую газеты создали вокруг него за его стремление обойтись без посредства банков при переходе продуктов из рук фермеров в руки потребителей, всколыхнула различные слои во многих странах. Хорошо, что его не обвиняют в стремлении создать колхозы. Он решительно за частную собственность на землю.

Гильбур перекладывал письма не читая, а затем пошел к двери. Телефонный звонок вернул его. Взяв трубку, он услышал знакомый баритон Луи Дрэйка, звонившего ему последнее время почти каждый день.

— Не звоните больше! — заявил Гильбур. — Наше кооперативное объединение не войдет в систему вашего синдиката!

— Я подожду, пока вы сами позвоните, когда узнаете о своей беде. Гуд бай!

— Это угроза? — спросил Гильбур.

Никто не ответил. По-видимому, Дрэйк повесил трубку.

Гильбур направился в столовую, стараясь угадать, о какой беде говорил Дрэйк. Горячий завтрак уже ждал его. Гильбур любил хорошо и вкусно поесть, но беспокойство заставило его повернуть обратно в кабинет, к телеграфному аппарату. Вместо 133 курс акций «Консервного треста» упал до 115. Акции быстро обесценивались.

«Неужели, — подумал Гильбур, — Дрэйк знает, что у нас есть большой пакет этих акций, и пойдет на огромные убытки, играя на понижение, лишь бы разорить нас? Если это дело его рук, то мы пропали. А продать сейчас значило бы потерять тысяч шестьсот».

Опять зазвонил телефон. Директор банка сказал, что пока держит акции «Консервного треста», принадлежащие кооперативному объединению, но положение угрожающее. Как быть? Скупать те акции, которые выбрасываются по пониженным ценам на биржу, чтобы удержать цену на акции, или продать имеющиеся?

Гильбур мысленно проклинал тот час, когда он связался с биржей. Ведь он сам отказался выпустить акции Кооперативного объединения фермеров, чтобы не дать банкам возможность скупить их и тем самым влиять на дела объединения.

— Сэмюэль Пирсон, — продолжал директор банка, — предлагает нам выпустить акции вашего объединенного общества фермеров. Он берется их реализовать через свои банки.

— Нет, нет и нет! Это ловушка! — закричал Гильбур. — Пока держите наши акции «Консервного треста»! Покупайте акции под залог земель, но не больше, чем надо, чтобы удержать цену акций.

Гильбур направился в столовую и во второй раз вернулся к телефону. Он решил отказаться от операции с индонезийским рисом и сахаром и позвонил своему маклеру, но опоздал.

— Все в порядке, — ответил тот, — рис и сахар запроданы нами Синдикату пищевой индустрии и сбыта. Укажите фирму, которая нам продала, и место погрузки… Вы слушаете?

— Да-да, — со вздохом сожаления ответил Гильбур. — Я запрошу телеграфом.

— Значит, рис и сахар не у вас в руках? Жаль! Цена риса подскочила. Если риса на месте не окажется, придется выплатить крупную неустойку и, кроме того, потерять на разнице в цене. Вы уверены в своем отправителе?

— Уверен.

— Тогда все в порядке.

Гильбур швырнул трубку на рычаг и тяжело вздохнул, вспомнив любимую поговорку отца: «Кого бог решил погубить, того лишает разума». А с индонезийским рисом он поступил опрометчиво.

3

К завтраку Вильям Гильбур вышел огорченный и сердитый. Самые любимые и вкусные блюда не доставляли ему обычного удовольствия.

— Мистер Гильбур! Вильям! — услышал он.

На веранду вошли фермеры, члены кооперативного объединения.

— Вот, — сказал один из них, разворачивая сверток и подавая ему.

Это была банка, и в ней ком грязи.

— Не понимаю, — нахмурился Гильбур.

— Это твой сорт раннего картофеля.

— Что же это такое?

— Это называется фитофтора! — сердито сказал один из фермеров.

— Фитофтора картофеля у нас? Очнись, мой мальчик! — И Гильбур похлопал фермера по плечу.

— Тогда что же это такое? — спросил фермер.

Вильям Гильбур взял банку в руки и приблизил к глазам грязно-бурый ком.

— Надо спросить агронома. Где Дрилли?

— Что тебя волнует, что случилось? — спросила жена Гильбура и подошла к группе мужчин.

— Кое-кто кое-чего испугался, — постарался отшутиться Гильбур. — Вот он говорит, что это фитофтора картофеля.

— А это опасно?

— Опасно ли? Да, это было бы весьма некстати, черт возьми! Где вы ее обнаружили?

— У себя в картофелехранилище.

— А в поле? У кого еще есть то же самое?

Фермеры сознались, что у себя они еще не смотрели, а приехали по срочному вызову пострадавшего соседа Гильбура.

— Единичное явление не так страшно, — сказал Гильбур. — А ну, звоните-ка домой, пусть выяснят.

Фермеры двинулись к телефону.

— Нет-нет! — спохватился Гильбур. — Никаких звонков по моему телефону. Никаких сенсаций для газет! Поезжайте сами, но помните: никому ни слова ни жене, ни сыновьям. Проверьте лично и возвращайтесь скорее ко мне!

Фермеры уехали. Пришел агроном Дрилли, сухопарый, долговязый мужчина с длинным, никогда не улыбающимся лицом. Он вошел, волоча ноги, и, кивнув Гильбуру, молча стал у двери.

— А ну, сынок, глянь-ка на это, — сказал Гильбур, протягивая банку.

— Фитофтора, и не просто «инфестанс», а какая-то новая… по-видимому, ее более вредная форма — «фитофтора специес», — не слишком задумываясь, ответил агроном.

— Вы уверены? — недоверчиво спросил Гильбур.

Дрилли пожал сутулыми плечами и ничего не ответил.

— Обнаружена у правого соседа на складе. Никому ни слова. Осмотрите наши посевы и склады. Запросите у Якоба Трунсула, главного агронома Луи Дрэйка, как у них на полях. Ведь они наши соседи. Делайте это осторожно: слова «фитофтора», а тем более «специес» не произносите. Впрочем, я сам с ним поговорю.

Гильбур вызвал Якоба Трунсула. Он начал издалека. Спросил о здоровье и узнал, что Якоб Трунсул вполне здоров. Осведомился о здоровье семьи и узнал, что и в семье все абсолютно здоровы. Спросил о видах на погоду…

— А что вы предпринимаете против «фитофторы специес», поразившей ваши поля? — вместо ответа неожиданно спросил Трунсул.

Гильбур замер с трубкой в руке.

— Дело в том, — продолжал Трунсул, — что каналы проходят через ваши земли. Мы не хотим получить заразу с водой и решили отвести воды перед вашими землями.

— Но это же гибель для моего урожая!

— Он и так погиб.

— Это ложь!

— Посмотрите фотографии в местной газете, — сказал Трунсул и повесил трубку.

— Где газеты? — закричал Гильбур. — Вот оно, то несчастье, которым угрожал Дрэйк!

Газеты лежали на столе. Гильбур развернул местную газету и увидел свой портрет и под ним заметку: «Ужасное бедствие! Неизлечимая «фитофтора специес» на полях и в складах Кооперативного объединения фермеров. Местные власти срочно принимают меры против распространения новой формы гибельной болезни».

На большой фотографии, чуть ли не в полполосы, была показана ладонь человека, на которой лежал ком гнили. Надпись поясняла, что это клубень картофеля, погибшего от фитофторы на полях Вильяма Гильбура. Гильбур не отрываясь смотрел на фотографию. Рука с клубнем, данная крупным планам, что-то напоминала ему. Гильбур смотрел на большой палец руки: на нем был крестообразный шрам. Вдруг Вильям Гильбур схватил руку своего главного агронома Дрилли и перевернул ее ладонью вверх.

— Вот! — сказал он, показывая крестообразный шрам на большом пальце. Ваша рука!

Дрилли вырвал руку.

— Вы с ума сошли! — сказал он. — Мало ли мальчишек на свете ловит рыбу и им в большой палец впиваются крючки, которые приходится извлекать, сделав крестообразный разрез. После этого я не намерен у вас больше работать, Вильям Гильбур! Я предпочел бы получить деньги сейчас!

Вильям Гильбур извинился и обещал прибавку. Но Дрилли не согласился остаться и вышел из комнаты. Гильбур заметил, что сжимает в руке газету. Он развернул ее и стал читать, обдумывая создавшееся положение.

Снова зазвонил телефон. Говорил Трунсул: он сообщил, что воды главного канала уже отведены. Но можно еще исправить положение. Для этого Гильбур должен договориться с Луи Дрэйком о слиянии кооператива фермеров с синдикатом, и тогда будет все в порядке. И если он согласится на предложение Луи Дрэйка, то станет еще богаче, его имя будет пользоваться большой известностью, и он будет самым уважаемым американцем…

Вильям Гильбур сказал, что подумает, и, плохо сдерживая беспокойство, побежал на картофельный склад. Он повернул выключатель, и лампочка осветила груды гниющего картофеля. Он хватал руками клубни и сжимал их. Комки грязи вместо здоровых клубней! Это была катастрофа! Конечно, это не была обычная фитофтора. Ведь еще несколько дней назад все было в порядке.

Гильбур поспешил в кабинет и позвонил нескольким фермерам, членам кооператива. Он уже не пытался скрыть истину. У всех картофель оказался зараженным. Один из фермеров, О’Кара, выходец из Ирландии, рассказал Гильбуру о национальном бедствии, разразившемся много лет назад из-за обычной «фитофторы инфестанс» в Ирландии. Вся страна, питавшаяся главным образом картофелем, после эпидемии фитофторы страшно голодала. Огромное количество переселенцев устремилось тогда за океан, в том числе и предки О’Кары.

— Что же делать? — спрашивали перепуганные фермеры.

Гильбур предложил всем фермерам в тот же день съехаться в главном городе штата.

Вечером в переполненной комнате гостиницы Гильбур рассказал собравшимся фермерам о предложении Луи Дрэйка подчинить ему Кооперативное объединение фермеров. Возмущению фермеров не было границ. Одни предлагали обратиться к прокурору, другие — купить винтовки и защищаться, третьи вызвать Луи Дрэйка и повесить его. Кое-кто советовал позвать пастора и помолиться богу, а потом уж подумать. Старый, дряхлый О’Кара посоветовал добиться займа для пострадавших фермеров. Это было самое дельное предложение.

4

Автомобиль Вильяма Гильбура мчался по шоссе, выполняя все требования дорожных знаков и светофоров. Но сознание Вильяма Гильбура не принимало в этом никакого участия. Он был так поглощен мысленным спором с воображаемым противникам, стараясь извлечь из недр памяти самые разящие факты и самые убедительные аргументы, что управлял автомобилем автоматически сказывалась многолетняя привычка.

Чего он, Гильбур, хочет? Он хочет постановления о выдаче правительственной ссуды фермерам. Нет! Лучше — субсидии пострадавшим. И без того у фермеров много долгов.

К ночи Гильбур прибыл в Большой город. Поздно ночью, когда он вернулся в гостиницу и собирался ложиться спать, к нему в дверь постучали. Не дожидаясь приглашения, вошел пожилой, солидный мужчина. Он отрекомендовался представителем лобби Пирсона и сказал, что знает все о миссии Гильбура. Так как стиль его патрона — играть открытыми картами, то Пирсон просил предупредить Гильбура, что никакого толку из его поездки не получится, а пусть лучше он, Гильбур, согласится на условия Луи Дрэйка. Если же он не хочет… ага, мистер Гильбур отрицательно трясет головой?.. все же пусть мистер Гильбур, рассказывая о своем деле, не забывает упомянуть, что против него лобби Пирсон.

Высказав все это, посетитель кивнул Гильбуру и ушел.

«Меня думают запугать!» — возмутился Гильбур и на другой же день добился приема у влиятельного сенатора.

— Кредиты и субсидии для фермеров, пострадавших от фитофторы! воскликнуло «влиятельное лицо». — Превосходно, мы сейчас же начнем кампанию!

Обрадованный таким хорошим началом, Гильбур в шутливом тоне рассказал о ночном посетителе от лобби Пирсона.

— Вы сказали: от лобби Пирсона? — переспросил сенатор.

Вильям Гильбур кивнул головой.

— Не пугайтесь, это еще не конец дела, — сказало «влиятельное лицо», проявившее явные признаки беспокойства при упоминании имени Пирсона. — Ради бога, не пугайтесь! Прошу вас, не впадайте в панику!

— Я и не думаю пугаться.

— Ну, вот и превосходно! Но возьмите себе маклера, наймите телохранителя и, пожалуйста, не упоминайте нигде и никогда о нашем разговоре и о вашем визите ко мне. Да ведь и разговора-то еще не было!

Гильбур обещал. «Влиятельное лицо» облегченно вздохнуло и, сославшись на занятость, распрощалось.

«Эх, дубина, дубина! — ругал себя Гильбур. — Не надо было упоминать о ночном посетителе. Для слабонервных это не годится».

Поэтому, явившись ко второму «влиятельному лицу» и рассказав, в чем дело, Гильбур не упомянул о ночном посетителе. Второе «влиятельное лицо» отнеслось так же благосклонно к его делу. При Гильбуре было продиктовано стенографистке несколько писем к сенаторам с просьбой о помощи фермерам. Гильбур воспрянул духом.

В это время позвонил телефон. «Влиятельное лицо» выслушало внимательно невидимого собеседника, затем бережно положило трубку, будто она была стеклянная, сжало губы и, сложив вчетверо подписанные письма к сенаторам, разорвало их на мелкие клочки.

— Вы лжец, Гильбур, и вам не удастся втянуть меня в аферу! Еще есть бог и правда! Уходите, пока я не передал вас полиции!

— В чем дело? — возмутился Гильбур.

— Вы хотите знать, в чем дело? — закричало «влиятельное лицо». — Вы жулик и обманщик! Все! Оставьте сию секунду кабинет!

— Я протестую! — закричал Гильбур. — Это все штучки Пирсона!

— Как вы смеете отзываться так о самом уважаемом человеке? Знаете ли вы, сколько он стоит? Почему вы сразу не сказали, что он против!

Гильбур ушел, хлопнув дверью.

После этого он обратился к знаменитому адвокату, не боявшемуся сложных дел. Адвокат встретил Гильбура приветливо, расспросил о деле и узнал все, включая визит представителя лобби Пирсона.

— Сколько вы ассигнуете на это дело?

— Пятьдесят и даже сто тысяч долларов! — гордо заявил Гильбур.

Адвокат рассмеялся и, дружески похлопав Гильбура по плечу, сказал:

— Мой вам совет: поезжайте-ка домой и не затевайте ссоры. Пирсон канцлер мировой империи.

— Нас больше, мы сильнее! На нашей стороне ряд влиятельных лиц, а они низкие люди — трестовики.

Адвокат поморщился, чувствуя, что надо объяснять простейшие истины.

— Борются деньги, — сказал он, — а за деньгами стоят люди. Вы слабее. И помните: я с вас денег не взял, а честно предупредил, что ничего не выйдет. А другой обещает помочь и деньги возьмет — разорит вас и продаст. Не попадитесь в руки агентов лобби Пирсона!

Но Вильям Гильбур не сдавался. На четвертый день он попал на прием к известному своей неподкупностью сенатору. Седовласый, спокойный человек выслушал его внимательно и сказал:

— Я сделаю все, что могу. Существует старинный закон Шермана против трестов, против монополий. Этот закон, правда, сдан в архив. Но я не первый год веду борьбу с Мак-Манти и его королями. Месяц назад лобби Пирсон провалил прогрессивный законопроект. Он организовал присылку членам конгресса телеграмм и писем якобы от шестисот тысяч избирателей, протестующих против этого демократического закона. И почти все газеты подняли бешеную кампанию в пользу Пирсона. Он кое-кого подкупил, кое-кого припугнул, и закон был провален. Но в вашем деле можно добиться успеха… Мы, хоть нас и очень небольшая группа, — мы добьемся этого!

— Но когда же, когда? — спросил Гильбур, сжимая кулаки.

— Я думаю, что уже через год-два…

— Поздно, очень поздно! — простонал Гильбур.

— Постараюсь раньше, но очень трудно.

— А вы скажите этим акулам, что мы, Кооперативное объединение фермеров, тем, что продаем дешевые продукты потребителям, спасаем их, трестовиков, от «красной опасности». Ведь ни они, ни мы не хотим революции. А вы знаете настроения безработных… особенно тех, которые побывали на войне?

— Попробую, но раньше чем через шесть месяцев и не рассчитывайте.

Гильбур ушел опечаленный. Он долго ходил по улицам города. Зашел в ресторан, потребовал обед. Сначала он жевал лениво, но потом почувствовал аппетит и прилив энергии.

После обеда он зашел в контору Пирсона и неожиданно был принят. Пирсон усадил его и предложил виски.

— Чего вы хотите от меня? — прямо спросил Гильбур.

— Согласитесь на условия Дрэйка, иначе мы сотрем вас в порошок.

— Уничтожив нас, вы взрываете сами себя, — сказал Гильбур, опять вытащив свой «козырь». — Мы предохраняем вас от революции, потому что простые люди верят, что даже при вашем режиме можно добиться объединения в кооператив. Народ вступится за нас.

— Вы — средние и крупные фермеры — еще не народ. Сколько у вас рабочих? Я был почти социалистом и хорошо знаю американский народ. Он ненавидит и нас, крупных акул, и вас — мелких акул. Вы тоже эксплуатируете его. Ведь тарифы защищают высокие цены на продукты, они выгодны вам, а не потребителю. В данном случае крупная акула ест мелкую. Народу все равно! И где бы это ни случилось — в Америке ли, в Англии или в Аргентине, — народ не вступится за вас. Вы буржуа.

— Но зачем вам есть нас?

— Существует один закон: расширяйся за счет других, а не то тебя съедят. Впрочем, я знаю, что Луи Дрэйк хотел оставить вашей организации ее название, а вас — ее руководителем. Предложение выгодное, подумайте!

Пирсон встал.

5

После разговора с Пирсоном Гильбур убедился, что дела его очень плохи. Он вернулся в гостиницу и постарался отдать себе отчет, в чем именно он «сплоховал».

Больше всего его угнетала история с падением курса консервных акций. Отец при жизни всегда предостерегал его от покупки акций и от игры на бирже. Консервные акции так упали в цене, что, продав их, он понес огромные убытки. Хоть в пору получить в банке ссуду под залог фермы! Нет, нет, это только ускорит конец… Надо достать денег, раздобыть деньги под любой процент, чтобы удержаться хоть сейчас, а там он выпутается.

Вот тут-то Гильбур и вспомнил об Аллене Стронге, своем племяннике. Стронг теперь разбогател и мог бы его выручить. Одно только поручительство Аллена может дать в банке миллион. Вильям Гильбур ночью же заказал по телефону билет на самолет. Свой автомобиль он оставил в гараже гостиницы.

Перед вечером Гильбур уже ехал на такси с аэропорта. Он пришел в хорошее настроение, когда шофер, услышав имя профессора Стронга, даже не спросив адреса, повез его. «По-видимому, у мальчика золотая голова, если при всей его непрактичности его так высоко вознесли».

Большой парк, пальмы, дорожки, усыпанные галькой с морского берега, дорогие цветы и наконец прекрасная вилла — все это еще больше убедило Гильбура в том, что дело его племянника процветает. Гильбур вылез из такси у веранды, ища глазами кого-нибудь, кто мог бы ему ответить, сюда ли он приехал. Дверь распахнулась, и коренастый мужчина крикнул с порога:

— Алло? В чем дело?

— Я к профессору Аллену Стронгу.

— Профессора Стронга нет, жена тоже уехала!

— Я подожду.

— Долгонько придется ждать. Они уехали на несколько месяцев.

— Значит, вилла пустая?

— Дедушка! — донесся возглас сверху, и по ступенькам веранды сбежала Бекки. — Заходи же, я угощу тебя чудесным кофе!

— А где отец?

— Папа? Уехал в экспедицию с мамой. А куда, честное слово, не знаю. Это секрет для всех, даже для меня. Письма и телеграммы пересылаю ему через этого типа. Знаю, что в Южную Америку… Да ты зайди, я тебя все равно не отпущу.

Они поднялись наверх и прошли в столовую.

— Старый знакомый! — воскликнул Гильбур при виде Джима. — Если не ошибаюсь, мы познакомились в памятную ночь несостоявшегося суда Линча над Джонсоном и твоим отцом, — сказал он Бекки.

— Пей, дедушка, не обожгись! — Бекки поставила перед Гильбуром чашку с кофе. Вторую чашку она передала Джиму. — Я уговариваю Джима отправиться путешествовать по Южной Америке. Лучше лазить в дремучих лесах — гилеях Бразилии у Амазонки, чем целый год сидеть в монастыре.

— Ты в монастыре?

— А чем лучше папины условия? Никому не пиши, ко мне не приезжай, никому ни слова, пока он не кончит работы…

— Какой?

— Вот этого он мне не сказал. Даже мама не знает, но мама улетела с ним. Я наняла аэроплан и полетела с Джимом вдогонку. Хотела устроить сюрприз, но нас посадили в Бразилии и лететь за отцом не разрешили. Папа прислал сердитую радиограмму… но это, конечно, не он, а мама. Все же мы не сдаемся!

Вильям Гильбур отхлебнул кофе, обжегся и поставил чашку на стол.

— Да, нас с Бекки вернули назад, — сказал Джим. — Мы не доехали до Аллена Стронга. Поездка была мне совершенно необходима… Ведь Аллен Стронг выставил меня за дверь, как «красного» агитатора, дурно влияющего вот на эту девицу.

— Дедушка, Джим собирается после поездки в Южную Америку ехать на Яву и Суматру — писать рекламную брошюру о хине и натуральном каучуке.

— Вы знаете Суматру, Джим?

— Я? — спросил Джим, отхлебывая кофе. — Бывал… Там обезьян учат лазить на пальмы за кокосовыми орехами. Я даже сам дрессировал одну обезьянку. Почти удалось. А повлиять вот на это существо в юбке, воображающее себя шефом пресс-бюро, состоящего из одного репортера-бездельника, не могу!

— Перестаньте ругать меня, Джим, — прервала его Бекки. — Дедушка, я борюсь за папу с мамой. Она хочет показать отца сверхпреуспевающим, недалеким консерватором. А я хочу показать его таким, как он есть. Джим мой репортер. Но теперь он не хочет быть больше репортером моего пресс-бюро. Ему, видите ли, «стыдно» грабить меня…

— Вот не ожидал встретить стыдливость у журналиста! — резко сказал Гильбур, неприязненно глядя на молодого человека, видимо уже сумевшего понравиться Бекки.

Старик начал сердиться не на шутку. Его раздражение, вызванное своими собственными неудачами, требовало разрядки. Отвращение к продажным писакам перешло к нему от отца и особенно обострилось после опубликования в газете случая с «фитофторой специес».

Джим поставил чашку, круто повернулся, видимо желая «обрезать» старика, но, увидев его расстроенное лицо, он улыбнулся, чем еще больше рассердил Гильбура. Но Джиму не хотелось, чтобы у Гильбура создалось ложное впечатление о нем.

— Мой отец был учитель, — сказал Джим, — он любил Америку, как Стефансон, выпустивший биографическую книжку «Разгребатель грязи», с разоблачением монополистов. Несколько лет назад я написал книжку под заголовком «Букет гитлеров». Это о том, к чему приводит сверхкапитализация в стране сверхкоролей…

— Так это вы? — удивился Гильбур. — Вот не ожидал! Я кое-что слышал об этой книжке. Значит, это вы? — Теперь Гильбур с симпатией и удивлением смотрел на Джима.

— Именно я! В этом я перестал сомневаться, когда мне подтасовали судебное дело. Потом мною заинтересовалась Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности! — Джим засмеялся и выжидательно посмотрел на Гильбура.

— Джим, — сказал Гильбур, — вы подвернулись весьма кстати. Мне очень нужен доверенный человек для поездки на Суматру. Дело связано с продажей партии риса и сахара и организацией кооператива фермеров. На этом деле вы не станете миллионером, но расходы я оплачу. Наше объединение взяло на себя одну коммерческую операцию. Я начинаю опасаться подвоха. Желательно послать толкового парня — выяснить эту историю, и чем скорее, тем лучше.

— Я не прочь помочь вам, Вильям Гильбур. Я кое-что слышал о вашей борьбе с монополистами. Я уважаю вас за это, хоть вы и потерпите поражение.

— Что за странный фатализм! — рассердился Гильбур. — Я верю в здравый смысл людей. Нужно бороться с монополизмом.

— Особенность империализма — это концентрация производства за счет таких, как вы, — сказал Джим.

Он долго доказывал Гильбуру, что кооператив в империалистическом государстве не будет иметь успеха в экономической борьбе с монополиями, если не выдвинет политических требований и не организует бедных фермеров. А этого именно и не хочет Гильбур.

Они долго спорили, и Гильбур спросил:

— Ради чего же вы хотите мне помочь, если не верите в победу кооперативной идеи?

— Это одна из форм протеста, — очень тихо, чуть не шепотом пояснил Джим. — Борьба открывает глаза слепым, заставляет слышать глухих и говорить немых.

Гильбур посмотрел на часы и спросил:

— Можете выехать сегодня или завтра?

— Одну минутку, — ответил Джим и исчез за дверью.

— Очень энергичный малый, хоть и не верит в кооперативы, — заметил Гильбур.

— Ах, дедушка, Джим замечательный! Он… — Бекки вспыхнула под насмешливым взглядом Гильбура и закричала: — Ты не смеешь так думать. Он совсем особенный!

Бекки умолкла. За дверью послышались шаги Джима. Он вошел в комнату и сообщил о своем согласии ехать на Суматру.

— Без меня! — возмутилась Бекки. — Просите, чтобы я ехала с вами, или я вышвырну вас за окно!

Она говорила так, что было непонятно, то ли она шутит, то ли говорит серьезно.

— Вы? Меня? — засмеялся Джим. — Такая худосочная! Пари на сто долларов — они мне будут весьма кстати!

Бекки подошла к Джиму и мгновенно ударила его ребром ладони по шее. Этого Джим не ожидал. Он побледнел и повалился грудью на стол.

— В каком пансионе благородных девиц вас учили этим изысканным манерам? — спросил он поднимаясь.

— Там, где вас учили столь джентльменскому обхождению с женщинами.

— Бекки, ты такая же сорви-голова! Ведь тебе уже семнадцать! укоризненно сказал Гильбур.

— Сейчас пройдет, — сказала Бекки, деловито передавая стакан с водой Джиму. — Я запрошу согласия папы и тоже поеду.

— Значит, ты знаешь адрес Аллена?

— Я? Нет. Радиограмму посылаю через человека, встретившего тебя.

— Кто он? Нельзя ли у него выведать адрес?

— Пробовала: безнадежно. Пренеприятная личность! Ставленник Лифкена.

— А где Лифкен?

— Все говорят, что улетел в Африку, но я его видела позавчера, и он, заметив меня, скрылся.

— Бекки, упомяни в радиограмме о моей просьбе ссудить меня деньгами.

— Ты же знаешь, что всеми денежными делами занимается мама, а она просто молится на деньги. Вот что: папа оставил мне целых десять тысяч долларов. Бери все.

— Спасибо, детка, но мне надо шестьсот тысяч. Впрочем, у меня есть еще один шанс, последний. Попробую попросить денег у троюродного брата, Эдвина Полларда. Он живет неподалеку отсюда.

— Как, «Сияющий Эдди», газетный воротила, ваш брат? — воскликнул удивленно Джим.

— Троюродный! Кроме того, у нас давняя семейная ссора. Вы слышали о «фитофторе специес»?

— Кажется, нет.

— Вы счастливый человек. Если бы не она, я бы никогда не обратился к Эдвину. Но обстоятельства таковы, что впору заложить душу сатане!

— Слушайте, слушайте телеграмму: «Папа, я еду вместе с коммерческим агентом дедушки Гильбура в Индонезию». Имя Джима не упоминаю — не пустит.

— Мистер Гильбур, я очень славный парень, но, к сожалению, мне этого никогда никто не говорит, а мистер Аллен Стронг считает меня опаснейшим агитатором, — шутливо заметил Джим.

Через несколько минут радиограмма была вручена агенту для отправления.

— Ответа, — сказала Бекки, — можно не ждать. Я обещала отцу обо всем писать и выполнила. Он так сейчас увлекается наукой, что ему не до меня. Мы готовы ехать!

— Превосходно! — воскликнул Вильям Гильбур.

Он сел за стол и отпечатал на машинке Стронгов ряд деловых писем, в том числе письмо миссионеру Скотту на Суматру. Потом он записал поручения Джиму и рассказал все подробности дела. Тут же он попросил не говорить никому ни слова о поездке, так как это коммерческий секрет. Он дал тысячу долларов и чек на две тысячи, попутно объяснив протестующей Бекки, что это не прогулка на деньги Бекки, а деловая поездка. Потом он поцеловал Бекки, пожал руку Джиму, пожелал им успеха и уехал.

— Как я рада! — воскликнула Бекки. — Кроме Северной Америки и кусочка Бразилии, я еще не видела мира!

— Боюсь, что на этот раз вам все же не удастся поехать, во всяком случае со мной, — предупредил Джим, сразу превратившийся из веселого парня, каким он был все это время, в непреклонного и строгого делового человека.

— Это ваша очередная шутка? — Бекки рассердил тон Джима.

Джим испытующе посмотрел в глаза Бекки и кивком головы позвал ее за собой. Он привел ее в сад.

— Думаю, что здесь нас не подслушивают, — сказал он. — Вы умеете молчать, Бекки, в этом я убедился после встречи с Гаррисом. Помните пустыню и «Атлантиду»? Так вот, я еду в Индонезию не только по делу вашего деда. Это будет не увеселительная прогулка. Нет, это не для вас, Бекки!

— А вдруг я хочу помочь индонезийским партизанам в их освободительной борьбе? — неожиданно сказала Бекки.

— Вы шутите? — серьезно спросил Джим.

— Конечно, шучу, господин враг кооперативной идеи! — Бекки рассмеялась и принялась упрашивать Джима взять ее с собой. Здесь были и обида, и гнев, и мольба, и напоминание о меткой стрельбе.

Джим отрицательно качал головой.

Они расстались холодно, едва ли не враждебно.

6

Вильям Гильбур возвращался домой в еще худшем настроении, чем поехал. Он мчался на своем автомобиле со скоростью, от которой обычно отговаривал своих друзей, назвав ее «воротами в ад». Погруженный в свои мысли, он не замечал быстроты.

Никто не согласился помочь ему. Будто весь мир сговорился против него. А что это было именно так, Гильбур окончательно убедился после встречи с «Сияющим Эдди». Он не переставал перебирать в памяти подробности этого разговора.

Он происходил в кабинете Полларда, представлявшем собой нечто среднее между этнографическим музеем и современной телерадиотелефонной станцией. Гильбур и Поллард сидели друг против друга.

— Ты должен быть с нами, Вилли, — сказал Поллард. — Как жаль, что тебе осталось четыре дня! Выпьем!

— Почему четыре дня? Что касается выпивки, то я пью только помидорный сок, кока-кола, грейпфрут, ну иногда пиво, сидр…

Гильбура вдруг ударил электрический ток. Он подпрыгнул в кресле, лицо его мучительно исказилось. Он вскрикнул, рванулся, снова рванулся изо всех сил и наконец выбежал на середину комнаты. Эдвин Поллард раздельно выкрикнул: «Ха-ха-ха!» — что должно было означать веселый смех.

— Дурацкие шутки! — рассердился Гильбур.

— У меня не только газеты, радио и кино, а даже электричество дрессирует людей!

— Ты мог убить меня электрическим током!

— Но не убил. Бери же этот бокал в виде томика Ницше, и выпьем за сверхамериканцев — граждан мира!

— Я ведь не пью спиртного. — Гильбур опять дернулся всем телом. Выключи! — закричал он, почувствовав ток под ногами.

— Выпьешь?

Гильбур не отвечал. У него свело левую руку, скрючило все тело, и волосы стали дыбом.

— Эд! — наконец простонал он и почувствовал, как ток отпустил ему ноги.

— Ха! — опять воскликнул Поллард. — Попробуй мой новый коктейль «атомная бомба»!

— Я прошу тебя, Эдвин…

— Я трижды просил тебя… Очень просто… Берешь старый коньяк. Смотри. — Поллард отодвинул дубовую панель в стене, там были полки. Он что-то лил, сыпал, взбалтывал, приговаривая: — Это тебе не «Манхатен» и не «Мартини»… всякие там ягодки. Отжило. Вот! — Он налил темную жидкость в стеклянную модель атомной бомбы и подал Гильбуру: — Уговор: пей сразу. Потом он налил себе.

— И больше никаких штучек?

— Клянусь… если сразу…

Гильбур быстро проглотил жидкость, ощутил странный толчок, почувствовал огонь в желудке, схватился за Полларда и вдруг увидел его далеко-далеко от себя и свои руки невероятно длинными.

— Ха! — донесся возглас Полларда. Он положил на столе лист бумаги и сказал: — Напиши о своем согласии на предложение Дрэйка.

Затем Гильбур ощутил невероятную легкость во всем теле и особую остроту восприятия. Голос Полларда прозвучал, как гудок парохода над ухом:

— Вместо вишен кое-какие наркотики… А ну, пройдись!

Гильбур двинулся, балансируя руками, но затем освоился. Шум в ушах исчез. Стены перестали шататься, и Поллард приобрел прежний рост и перестал вертеться, как пропеллер.

— Почему мне осталось четыре дня? — спросил Гильбур.

— Луи Дрэйк дал тебе десять дней на размышление. Когда ты был у «Пари на миллион», то есть у Сэма Пирсона, тебе оставалось уже только пять дней. Это было вчера. Сегодня, после посещения дочери Аллена Стронга, тебе остается четыре дня.

— У меня к тебе дело!

— Знаю, — сказал Поллард. — «Фитофтора специес». Хочешь просить у меня денег?

— Я согласен на любой процент.

— Я беру два процента в день, или шестьдесят процентов в месяц с ангела и сатаны, но тебе не дам ни цента, и никто не даст.

— Почему?

— Ты табу. Так сказал «Пари на миллион». Подчинись требованию Луи Дрэйка. Оставайся во главе фермерского союза, но командовать будет он.

— Зачем? Я не понимаю.

— Я тебе еще кое-что скажу, но если ты разболтаешь, что это сказал я, то несколько десятков миллионов газетных листков сделают твое имя пугалом. Пойми: коммунисты — сила. То, что мы кричим об их слабости, — сказки для бэби. Дело не в их атомной бомбе. Ты представляешь себе, что советские колхозы с каждым годом продолжают укрепляться, хотя мы и стараемся заставить своими военными приготовлениями Советский Союз тратить деньги не на большие стройки и мирные заводы, а на военные материалы?

— Представляю.

— Что будет?

— Колхозники живут зажиточно, и единственно, чего они хотят, — это мира.

— Не прикидывайся дурачком! Крестьяне и мелкие фермеры всего мира захотят точно так же жить зажиточно, как колхозники. А у нас миллионы безработных рабочих и разоренные фермеры бродят по дорогам и с надеждой смотрят на Советский Союз. Самый факт существования колхоза, существования советского строя подрывает наши устои.

— А я тут при чем?

— А ты организовал Кооперативное объединение фермеров. Об этом говорят во многих странах. Твое имя слишком разрекламировано, как автора земельного кооператива. Мы противопоставим Кооперативное объединение фермеров с частной собственностью на землю идее колхозов, слишком завладевших умами крестьян и фермеров. Урожай продуктов на ваших полях будет продаваться потребителям по ценам, указанным Луи Дрэйком, то есть более высоким.

— А если я не захочу?

— Это значит — ты подпишешь свой смертный приговор.

— Я честный американец…

— Честный американец?! — засмеялся Поллард. — Это национальная ограниченность, бред наших прабабушек! Мы граждане мира! Космополитизм моя религия, и мировое правительство монополистов — мой бог! Чтобы хорошо зарабатывать, мы должны командовать миром!

— Я не собираюсь командовать! — сердито проворчал Гильбур.

— Против кого ты поднимаешь руку? Воевать с королем сельского хозяйства — значит воевать с Мак-Манти. У нас еще много врагов — это конкуренты Мак-Манти. Но самый главный враг — это большевики. А тут еще ты путаешься под ногами… Может быть, ты хочешь узнать, как котируются консервные акции?

Поллард подошел к телеграфному аппарату.

— Тридцать девять, — сказал он. — Всего тридцать девять! Это значит, что ты и все Кооперативное объединение фермеров уже вылетели в трубу. Ясно?

Вильям Гильбур поспешил к аппарату. Консервные акции действительно упали до 39.

— Что же ты все-таки выбираешь? — спросил Поллард. — Богатство и славу сверхамериканца или судьбу красного, преследуемого ФБР?

7

Через час по возвращении Гильбура домой к нему в усадьбу въехал большой черный легковой автомобиль. Вильям Гильбур лежал под платаном в гамаке. Услышав скрип гальки под ногами, он оглянулся и увидел двух мужчин, подходивших к нему, а неподалеку — черную машину с тремя незнакомцами, внимательно смотревшими в его сторону.

Гильбур недовольно ответил на приветствие. Ему показалось, что одного он знает.

— Мы, кажется, знакомы? — сухо спросил Гильбур.

— Только по телефону. Я — Луи Дрэйк, президент и генеральный директор Синдиката пищевой индустрии. Я приехал за окончательным ответом.

Гильбур встал:

— Вы хотите, чтобы я продавал весь урожай со всех полей наших фермеров только через вас, мистер Дрэйк? Но тогда исчезнет основная функция нашего Кооперативного объединения, заключающаяся в кооперативном сбыте как защите от скупщиков, банков и прочих посредников. Я не согласен.

— Вы социалист? — спросил Дрэйк.

— Что вы! Я просто деловой человек и считаю лишними всяких посредников между товаропроизводителями и потребителями.

— Синдикат пищевой индустрии должен командовать мировыми рынками. А вы своими низкими ценами взрываете деловую конъюнктуру! — с угрозой в голосе сказал Дрэйк. — Вы бьете нас по карману. Мы не потерпим этого! Я предлагаю вам следующее. Цены на урожай вашего Кооперативного объединения фермеров буду устанавливать я. Они будут несколько ниже синдикатских, но не слишком низки.

— А разницу вы будете класть в свой карман? Я не согласен.

— Нет, разницу будет получать ваше Кооперативное объединение фермеров.

— Не пойму, чего же вы все-таки хотите? Чтобы мы стали вашим филиалом?

— Отнюдь нет. Кооперативное объединение фермеров должно существовать самостоятельно. Вы будете по-прежнему возглавлять кооператив, но командовать им за вашей спиной буду я.

— Зачем это вам нужно?

— Об этом я скажу вам позже, если мы договоримся.

— А если нет — убьете?

— Вы нужны мне. Отвечу словами своего патрона: «Я не буду преследовать вас по суду и сажать в тюрьму, что займет слишком много времени, но я разорю вас, что гораздо быстрее и страшнее».

— А вам известно, что я не выпустил ни одной акции и банки мне не страшны, поэтому меня трудно разорить?

— Есть и другие средства.

— Опять взорвете плотину и устроите пожар?

— Есть и другие средства.

— Прежде чем решать, я должен посоветоваться со всеми фермерами, членами общества.

— Ни в коем случае! О моем посещении ни слова. Решайте сами. Я буду платить вам ежемесячно за работу председателя двадцать тысяч долларов. Позвоню через два дня на третий в десять утра.

Посетители, не прощаясь, пошли к машине. Вильям Гильбур смотрел им вслед, пока машина не скрылась за деревьями, и снова лег в гамак.

— Какое строгое лицо у говорившего с тобой! — сказала жена Гильбура подходя. — Как у пастора. Кто он?

— А ты не заметила у него рогов, хвоста и когтей?

— Нет… Ну, ты и скажешь! Он актер?

— Из преисподней, на сцене жизни!

Вильям Гильбур сел за обеденный стол, преисполненный твердого намерения бороться.

Вечером он получил сообщение от агента Луи Дрэйка, что его сын, инженер в Чикаго, находится у гангстеров, и в случае несогласия Гильбура… он скоропостижно… Что именно скоропостижно, об этом агент многозначительно промолчал. Это же подтвердила телеграммой жена сына.

Сегодня по дороге мимо фермы двигалось больше машин, чем обычно. Как правило, это были старые модели, по-видимому, собранные на автомобильных кладбищах. Это передвигались тысячи, десятки тысяч разоренных фермеров в поисках заработка. Многие заходили на ферму и спрашивали, нет ли работы.

Жена Гильбура, которую он посвятил в свои дела, молча, с ужасом смотрела на изможденные лица просителей. Она отдала весь имеющийся в доме хлеб и молоко. Она не уговаривала Вильяма Гильбура смириться, она молча плакала и что-то шептала про себя. Гильбур знал, что она оплакивает сына. Все чаще и чаще взгляд его останавливался на жене.

«И я стану одним из этих нищих фермеров… в лучшем случае. Кому от этого польза? Монополисты все равно проглотят всех мелких и средних фермеров», — то и дело твердил Гильбур, споря сам с собой и все чаще повторяя, что «придется уступить силе».

— Я сделаюсь нищей, если ты захочешь, и буду прожить милостыню, сказала миссис Гильбур. — Но ты не убьешь мальчика, я тебя знаю!

На третий день Гильбур с раннего утра нетерпеливо ждал телефонного звонка. В повседневной деловой спешке он не очень задумывался над своим отношением к взрослому сыну, давно уже отделившемуся и имевшему свою семью и свой бизнес. Но теперь, когда Гильбур мог его потерять, мысль о сыне не оставляла его. «Главное — спасти сына, а там я что-нибудь придумаю, чтобы спасти самостоятельность кооператива», — решил Гильбур, хотя и понимал в глубине души, что все это только оправдание предательства, на которое его вынудили и на которое он, Вильям Гильбур, считавший себя всю жизнь честным американцем, оказался способным.

Дрэйк позвонил ровно в десять.

— Я согласен! — поспешно сказал Гильбур откашливаясь. — Вы можете выпустить моего сына… Но я буду работать у вас при одном условии…

— Рад, — прервал его Дрзйк. — Я всегда был уверен, что вы стопроцентный американец. Я позвоню в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности, чтобы прекратили ваше дело.

— Мое дело? Впервые об этом слышу, — отозвался Гильбур.

— Сегодня узнали бы… Итак, чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы мои заместители Фишер и Стерлинг оставались по-прежнему моими заместителями.

— Люди, требовавшие расправиться со мной? Это невозможно! — сказал Дрэйк. — Вчера они заболели «негритянской болезнью». Я дам вам новых заместителей. Что вы намерены делать в ближайшие дни?

— Вы воду дадите?

— Дам.

— А консервные акции?

— Теперь я хозяин. Будете хорошо работать — возвращу половину. После вашего согласия акции снова котируются по-прежнему. Ну, а вы?

— Буду бороться с фитофторой.

— Я бы на вашем месте поехал на открывающийся Всемирный конгресс по борьбе с вредителями и болезнями растений.

— Мне фитофтора важнее.

— Для борьбы с фитофторой я пришлю специалиста. Я бы на вашем месте познакомился с советской делегацией, во главе с профессором Сапегиным. С ним приедут три молодых специалиста. Я пригласил бы их к себе и узнал бы у них последние научные данные.

— Значит, ехать?

— Обязательно! С моим помощником.

Гильбур недовольно поморщился, но вынужден был согласиться. В последнее время из-за его несогласия приключилось слишком много бед.

— Алло! — вдруг закричал он в трубку. Дрэйк отозвался. — Дело прошлое, сказал Гильбур, — но я хочу задать вам несколько вопросов.

— Задавайте, — снисходительно разрешил Дрэйк, очень довольный своей победой.

— «Фитофтора специес» — это ваших рук дело?

— Конечно!

— А пожар, взрыв дамбы?

— Тоже!

— Об акциях я уже знаю… А преследование моего племянника Аллена Стронга?

На этот вопрос Дрэйк не ответил.

— Теперь все ясно, — заметил Гильбур.

— Нет, вам еще не все ясно, — донесся насмешливый голос Дрэйка. — Это я организовал через миссионера Скотта продажу десяти тысяч тонн индонезийского риса и пяти тысяч тонн сахара. Но пусть это вас больше не волнует. Я купил этот рис и сахар здесь, через биржу. А вот если бы мы не договорились, Скотт отказался бы от продажи, а вы обязаны были бы заплатить очень крупную неустойку покупателю или доставить этот рис и сахар, купив его у меня втридорога.

— Та-а-ак! — только и нашелся сказать потрясенный Гильбур, со страхом и ненавистью думая о паутине, опутавшей его кругом. Он решил, что надо срочно предупредить Джима через Бекки об отмене поручения к Скотту.

— А когда они отпустят мальчика? — услышал он шепот жены.

— А как сын? — поспешно спросил Гильбур.

— Считайте, что он на свободе, — ответил Дрэйк и добавил: — до тех пор, пока вы будете пай-мальчиком, иначе… — Дрэйк замолчал.

— Что иначе? — рассердился Гильбур, не терпевший угроз.

— Вы ведь тоже не гарантированы от заболевания «негритянской болезнью», — ответил Дрэйк и повесил трубку.

Гильбур швырнул трубку и, положив мозолистые руки на стол, устремил взгляд через окно на дорогу, где двигались фермеры-кочевники. Он вспомнил борьбу Бербанка, Стронга-отца, Стефансона и многих других, восставших против реакции, и стукнул кулаком по столу.

— Ты поступил, как отец, — сказала жена, подходя к нему. Она быстро наклонилась и поцеловала руку Гильбура.

— Не смей этого делать! — в ужасе закричал Гильбур, человек, в котором умирала совесть.


Leave a Reply