Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


Георгий Павлович Тушкан — Черный смерч — Глава XIII. Правда путешествует без виз

Георгий Павлович Тушкан - Черный смерч (БПНФ), читать онлайн, скачать fb2Оглавление.

Глава XIII. Правда путешествует без виз

1

С утра к зданию Института Стронга подкатывали все новые и новые машины. Гостей встречали президент академии Мак-Манти, вице-президент Лиги ученых и изобретателей Ихара и Арнольд Лифкен.

В коридорах и залах было людно и шумно. Всех привлекала огромная выставка возбудителей болезней и вредителей сельского хозяйства. Все, что можно было собрать: все летающее, ползающее, жалящее и пожирающее, все видимое простым глазом и видимое только в микроскоп, — все было представлено здесь и распределено по сельскохозяйственным культурам и странам света.

Одно из видных мест на выставке оказалось незанятым. Вместо экспонатов висел транспарант, завешенный игрушечным железным занавесом, объяснявший отсутствие экспонатов тем, что Советский Союз все скрывает. Это была первая атака противника.

Захватив с собой Егора, Максим Иванович Сапегин прошел к президенту академии:

— Почему советская делегация не была заранее извещена об этой выставке?

— Это само собой разумелось, — ответил президент. — Будь здесь сейчас ваши экспонаты, мы поместили бы их.

— Безусловно поместили бы! — поддержал подошедший Лифкен.

— Очень хорошо! — сказал Сапегин просто. — Мы привезли экспонаты. Нам их наконец выдали из таможни. Сейчас мы их расставим — это займет не больше двух часов.

Президент растерянно посмотрел на Лифкена. Поспорили. Президент куда-то вышел, видимо советоваться, и, возвратившись, дал согласие. Лифкену он шепнул, что Пирсон разрешил. Ведь транспарант с игрушечным железным занавесом уже сыграл свою роль. Вряд ли гости, однажды осмотрев выставку, будут возвращаться к ней только потому, что появились советские экспонаты.

Егор поспешил к друзьям с приказанием Сапегина срочно привезти ящики с экспонатами и сделать выставку. Молодых ученых не надо было подгонять.

Ящики были доставлены. Роман Крестьянинов, не дожидаясь, пока принесут лестницу, влез на стол и сорвал декоративный «железный занавес». Эскиз выставки был разработан раньше, но рассчитан на место втрое большее. Это создало некоторые трудности в размещении экспонатов.

Пирсон ошибся. Большинство участников конгресса уже толпились возле стендов Советского Союза. Они не только смотрели, но и помогали устанавливать экспонаты, оживленно обсуждая их. Особенно усердствовал пожилой загорелый толстяк с лысой головой, в больших очках. Да и было чем восхищаться! Для решения научной проблемы в буржуазных странах ученому требовалась целая жизнь, а в Советском Союзе исследование, повторенное десятками тысяч колхозных агролабораторий, на сотнях тысяч полей, многими тысячами энтузиастов, позволяло решать проблему за несколько лет.

Поражало все: и огромное участие государства в борьбе с вредителями не только в своей стране, но и в соседних странах, и новые биологические и химические средства борьбы. Такому размаху и деловитости могли позавидовать любые другие страны. Поэтому люди Луи Дрэйка все чаще пускали в оборот слово «пропаганда». Но фото свидетельствовали против них.

— Отложите устройство стенда до ночи — вы мешаете открытию конгресса, вы отвлекаете делегатов, — настаивал Лифкен.

— Мы заканчиваем через десять минут, — хладнокровно возразил Сапегин. Мы никого не удерживаем насильно.

— Все это очень, очень интересно! — запротестовали участники конгресса.

Особенно рьяно усердствовал тот же пожилой загорелый ученый. Лифкену пришлось уступить.

Так была отбита атака, но это была лишь первая атака.

Едва только профессор Сапегин отделился от толпы, чтобы издали бросить последний взгляд на установленные стенды, загорелый толстяк, слегка прихрамывая, подошел к нему:

— Я профессор Джонсон с острова Барбадос. Темный цвет кожи — результат действия лучей тропического солнца. Я белый.

— Очень рад! — Сапегин крепко пожал руку и, улыбаясь, сказал: — Ваше объяснение меня обижает. Ведь мы не расисты!

— О да! Я знаю, но… В последнее время часто приходится разочаровываться в людях… Простите, я имею в виду не вас… — Джонсон суетливо оглянулся и прошептал: — Мне совершенно необходимо поговорить с вами наедине.

— Я к вашим услугам, — серьезно отозвался Сапегин и добавил: — Вы не боитесь, что общение с советскими учеными может доставить вам неприятности?

Джонсон невесело засмеялся и, слегка хлопнув себя по правому бедру, сказал:

— Недавно отсюда извлекли две неприятности в виде куклуксклановских пуль. Это была прививка антибоязни.

Подошедший Лифкен помешал окончанию разговора. Совершенно игнорируя Джонсона, он пригласил Сапегина в зал.

— Берегитесь этой гремучей змеи! — тихо сказал Джонсон, следуя за Сапегиным.

2

Огромный зал был полон. Гости стояли даже в дверях. Именно для этой аудитории готовил свой доклад Аллен Стронг, но докладывал Арнольд Лифкен. Он выразил сожаление от имени устроителей конгресса по поводу болезни Аллена Стронга, пожелал ему скорейшего выздоровления и предложил послать телеграмму Стронгу. Все желающие могут ее подписать во время перерыва. (Конечно, эта телеграмма отправлена не была.)

Лифкен заявил, что выступает только как чтец доклада, составленного лично Алленом Стронгом. Доклад был посвящен исследованию буйного распространения организмов, ранее чуждых данной среде. Лифкен приводил примеры с размножением кроликов в Австралии. На экране мелькали огромные заросли ежевики и чертополоха. Были показаны тучи саранчи.

Докладчик говорил о «взрывах жизни» и о многом из того, что написал Аллен Стронг. Но самая сущность доклада Стронга была извращена. Лифкен объявил главной причиной голода и безработицы большие потери в сельском хозяйстве от вредителей и болезней, уничтожающих почти половину урожая земного шара. Это не был научный доклад. Это было резкое пропагандистское выступление, пытавшееся все язвы капитализма объяснить появлением «очагов» сельскохозяйственных вредителей на Востоке, где разрушено крупное помещичье и кулацкое хозяйство. Предложения Лифкена сводились к тому, чтобы всемирная организация типа Международного синдиката пищевой индустрии и сбыта взяла в свои руки контроль над мировым сельскохозяйственным производством.

Конечно, Лифкен требовал открыть границы отрядам Института Стронга и предоставить им все научные данные, все патенты, все секретные способы борьбы с вредителями при условии, что эти отряды будут «консультировать» и руководить борьбой с вредителями во всех странах. Лифкен сделал несколько выпадов против Советского Союза, куда экспедицию Института Стронга не пустили. Он потребовал, чтобы Советский Союз предоставил Институту Стронга образцы всех сортов растений, наиболее устойчивых против болезней и вредителей.

Трое друзей, сидевшие рядом с профессором Сапегиным, негодовали, и тот не раз обрывал гневные реплики, которыми они обменивались.

Вечером состоялся прием участников конгресса у мэра города. Там Джонсон рассказал Сапегину о себе, о Стронге и об истории с «фитофторой специес» на полях американских фермеров.

Советской делегации предоставили слово только на второй день. Перед выступлением Сапегина поднялся председательствующий — президент академии Мак-Манти и предупредил, что не допустит политических выпадов.

Профессор Сапегин в начале своей речи рассказал об огромном росте урожайности на полях колхозов и совхозов, использовавших учение Мичурина и Лысенко и образцовые способы борьбы с вредителями.

— Это советская пропаганда! — запротестовал президент. И в дальнейшем, что бы ни говорил профессор, президент все объявлял советской пропагандой.

— Я только отвечаю докладчику по затронутому вопросу о гибели части урожая от вредителей и болезни, — возражал Максим Иванович. — Не могу же я согласиться, чтобы ведущей идеей стали антинаучные откровения! Зачем вы пытаетесь объяснить безработицу и голод недостаточной борьбой за сохранение урожая? У вас в Америке сейчас планируется «план недосева», а горы пшеницы и кукурузы планово уничтожаются вредителями и огнем или эти зараженные семена посылаются на кабальных условиях маршаллизованным странам, чтобы подорвать их сельское хозяйство.

Президент вскочил и нажал кнопку. Зазвонил электрический колокольчик.

— Теперь об очагах на Востоке, — продолжал Сапегин. — Перехожу к сообщению о заражении полей Германской Демократической Республики, Польши, Чехословакии колорадским жуком, сброшенным с американских самолетов.

— Факты, факты, факты! — закричал председатель. — Как вы можете доказать, что именно американские самолеты сбрасывали вредителей? Американцы не могли проникнуть к вам. Вы не пустили даже научную экспедицию!

— Советская наука и советские ученые не нуждаются в помощи ученых частной американской научной организации. Мы, например, весьма скептически относимся к вашей научной экспедиции, которая много лет разыскивала Ноев ковчег на горе Арарат, на границе с Советским Союзом. А что касается вопроса о заражении полей, то всем хорошо известно, что родиной колорадского жука является Америка и в Европу он прибыл из Америки.

— Я не оспаривал этого, — вмешался председатель, — но ведь есть различные пути и средства проникновения вредителей. Даже перелетные птицы, утки например, могут перенести через границу семена сорняков и прочее.

— Оставим уток газетчикам. Речь идет не о случайном пароходе с зерном и не о жадности коммерсантов, не пожелавших потратить деньги на очистку зерна. Такие факты тоже были. Речь идет о провозе вредителей в, так сказать, чистом виде. И не утки их везут, а самолеты. Но мы должны создать такие условия, чтобы экономическая диверсия не только фирмы против фирмы, но и страны против страны стала невозможной. Даже борьба двух конкурирующих фирм, применяющих биологическое оружие, — угроза для всех других, для целых стран и народов. В опасности может оказаться весь континент. Огромнейшие расходы на борьбу с вредителями не под силу земледельцам. Эффективную борьбу можно вести только в масштабе государства или группы государств. Факты биологических диверсий с зерном были опубликованы в прессе и всем известны.

— Нет, вы докажите, что зерно было заражено нами умышленно, а не в результате естественного процесса! — закричал председатель.

— Не станете же вы уверять, что колорадские жуки сами наняли самолеты для поездки в Европу? Повторяю, о сброшенных жуках писали в газетах, но опровержений не было. Сам Аллен Стронг еще в 1918 году открыл умышленное засорение колорадским жуком продуктов, привезенных на американских пароходах во Францию, — ответил Сапегин. — Пригласите Аллена Стронга, и я уверен, что он подтвердит многое из сказанного мною.

Председатель промолчал.

— Я обвиняю американских монополистов, руководящих экономической войной в сельском хозяйстве, в применении самых бесчеловечных биологических средств борьбы, чтобы вызвать голод целых стран! — Профессор привел факты заражения полей Восточной Германии, Польши, Венгрии. — Поедем в Кэмп Дэтрик, — предложил Сапегин, — и вы убедитесь, что существует арсенал биологического оружия. Даже в маршаллизованных странах сельское хозяйство уничтожается биологическими средствами. Например, в Западной Германии, как нам стало известно, появилась чрезвычайно опасная новая раса картофельного рака, так называемая гиссюбельская раса. Она, к несчастью, поражает все ракоустойчивые сорта, выведенные селекционерами с большим трудом. Будто бы один только сорт «фрам» не поддается. Советские ученые имеют огромные достижения. Советские селекционеры совместно с фитопатологами вывели несколько очень хороших сортов, полностью устойчивых против этой расы картофельного рака. «Фитофтора специес» появилась на полях тех американских фермеров, которые не хотят войти в агросиндикат…

— Я лишаю вас слова! — закричал председатель.

— Все эти факты, — продолжал Сапегин, не обращая внимания на выкрик председателя, — обвиняют монополистов в сознательной диверсии в сельском хозяйстве, и в первую очередь в странах народной демократии, чтобы вызвать недовольство населения, чтобы поставить народы в кабальную продовольственную зависимость от Америки, чтобы, организуя голод, навязать политические требования, направленные на превращение свободных стран в американские колонии!

— Я лишаю вас слова! — снова закричал председатель.

Звонок председателя звонил не переставая, но голос Сапегина был хорошо слышен:

— Американские поджигатели новой войны уже не довольствуются гнусными биологическими средствами борьбы для уничтожения культурных растений. Они применяют еще более отвратительное биологическое оружие, используя бубонную чуму, холеру и других возбудителей страшных болезней для уничтожения людей, борющихся за свою свободу, за свою родину!

Из зала раздался крик:

— Это красная пропаганда!

— Я обвиняю… — Голос Сапегина потонул в скрежете глушителя.

Мощный радиоглушитель, скрытый в трибуне, взревел, заглушая речь советского ученого. Делегаты заткнули уши. Некоторые вскочили и что-то кричали, обращаясь к председателю. Тот продолжал нажимать кнопку глушителя. Видимо, к конгрессу заранее «хорошо подготовились».

Над председательским местом вспыхнула электрическая надпись: «Перерыв». Радиоглушитель умолк. Профессор Сапегин воспользовался паузой.

— Мы предлагаем заключить международный пакт, объявить биологические средства борьбы, направленные на уничтожение культурных растений и животных, вне закона, подобно тому как должна быть запрещена и атомная бомба! — громко, на весь зал, прокричал профессор.

Снова заревел глушитель.

Как только профессор Сапегин сошел с трибуны, его окружили остальные члены советской делегации. Егор шел впереди, Роман — позади, Анатолий сбоку. Так шли они вместе с другими к выходу.

Одни аплодировали, другие выкрикивали оскорбления. Большинство делегатов все еще сидели в креслах, перепуганные и подавленные услышанным.

Громче всех аплодировали Джонсон и Вильям Гильбур.

— Вы с ума сошли! — услышал Гильбур злобный голос над ухом, и чьи-то пальцы сжали его плечи.

Гильбур оглянулся и увидел взбешенного Дрэйка.

— Завтра воскресенье, — сказал Дрэйк. — Конгресс не работает. Вы пригласите Сапегина и его помощников к себе под тем предлогом, что вы хотите показать советским делегатам кооперативную ферму.

— Я не предупредил жену…

— Не надо. Повара и гостей пришлю я. Ступайте к Сапегину и выразите восхищение его речью, но так, чтобы ваших восторгов не слышали другие!

3

— Вы замечательно говорили! — сказал Роман, когда они вышли из зала.

— Вы предсказывали бой, так и вышло, — заметил Егор.

— Потом поговорим! — оборвал их Сапегин.

Подали машины. Советские делегаты молча вернулись в гостиницу.

— А что, если нам прокатиться и посмотреть город? — предложил профессор после обеда в ресторане гостиницы.

Пока они обсуждали, куда ехать, показался портье вместе с полным, рослым американцем.

— Я — Вильям Гильбур, дядя Аллена Стронга. Я хотел с вами познакомиться, — сказал тот, протягивая большую мозолистую руку.

Сапегин встал и вежливо поздоровался с ним. То же сделали остальные.

— Вы хорошо выступали, правильно, — сказал Гильбур. — Жаль, что Аллен где-то в Южной Америке…

— Значит, все разговоры о его болезни ложь?

Гильбур смутился и покраснел.

— Очень жаль, — прервал неловкое молчание Сапегин. — Мне бы хотелось повидать профессора Стронга именно теперь.

— Я приглашаю вас завтра к себе, — сказал Гильбур. — Посмотрите поля американского фермера. Правда, у меня сейчас хвастать особенно нечем — от «фитофторы специес» погиб картофель. Но овощи хороши…

— А откуда «фитофтора специес»?

— Заразили! — вдруг в сердцах крикнул Гильбур и осекся.

Он испуганно оглянулся по сторонам. Портье стоял в стороне и делал вид, что не слушает.

Сапегин поблагодарил. Молодые люди с любопытством смотрели на американского фермера. Гильбур пожал руку Сапегину, секунду помедлил, и Егору, стоявшему ближе всех, послышалось, что он прошептал: «Не приезжайте!»

— Благодарю вас! — сказал, улыбаясь, Сапегин и отказался приехать завтра, но обещал в ближайшие дни выбрать время.

Егор испытующе посмотрел на своего учителя и увидел в его глазах немое предостережение. Гильбур ушел.

— А пока пройдемся по городу, — предложил Анатолий.

Они пошли пешком.

Мальчишки-газетчики с экстренными выпусками газет в руках кричали:

— Советский профессор угрожает всему миру биологической войной!

— Какие негодяи! — сказал Роман возмущенно.

Они прошли через весь парк, не обольщаясь «развлечениями» в виде механических гадалок, механических бильярдов и механических лотерей, и вышли к стоянке такси.

К ним приблизился водитель одной из машин.

— Извините, — сказал он, обратившись к профессору, — я шофер. Если вы хотите прокатиться — посмотреть город и окрестности, очень прошу, возьмите мое такси.

Сапегин испытующе посмотрел в глаза шоферу. Рослый, с крупным открытым лицом, он казался простым и честным малым. Впрочем, наружность бывает обманчива. Но так как выбор такси все равно был бы случайностью, то Сапегин согласился. Советские делегаты сели в предложенную машину и поехали.

4

Улицы города ничего примечательного не представляли. Пригород оказался гораздо интереснее. У океана виднелся ряд белых кабин для туристов и густые ряды сверкающих на солнце трейлеров — этих передвижных дач. На пляже царило оживление. Здесь были и толстые дельцы с сигарами в зубах, в костюмах пастельных тонов, и девушки в светлых платьях, с тщательно завитыми волосами и кроваво-красными ногтями на ногах.

Потом показался целый негритянский поселок, жители которого обитали в старых, разбитых автомобилях. Надпись на грузовом автомобиле гласила: «Сдается внаем теплая постель».

— Америка на колесах, — сказал шофер.

— В этих «трейлерах», — пояснил профессор, — треть населения Америки, не имея постоянного жилья, двигается по стране в поисках работы.

По бокам шоссе потянулись холмы, изглоданные землечерпалками, и вырисовались очертания огромных корпусов. Вокруг них была возведена прочная ограда вышиной в двенадцать футов и длиной мили в три. Поверху ограды тянулся тяжелый кабель, через который, судя по изоляторам, проходил сильный ток. Вдоль всей ограды были устроены на уровне человеческого роста бойницы, каждая по четыре дюйма в поперечнике. Вдоль изгороди тянулись рвы и виднелись металлические контуры шлангов, по-видимому для воды. Все это было окружено сотнями дуговых фонарей и прожекторов. Часть построек была отделена рвом и мостом, на котором стояли часовые.

— Эта тюрьма хорошо охраняется, — заметил Анатолий.

— Это заводы Мак-Манти! — сказал шофер и добавил: — В разных пунктах заводов установлены фотоаппараты для снятия моментальных снимков с тех, кто появляется на территории завода, и для дальнейшего установления их личности. На Гемстедовских заводах бронированные катера с пулеметами употребляются для перевозки штрейкбрехеров. Здесь же для этого дела пускают в ход бронированные машины. «Корпоративная вспомогательная компания» поставляет вооруженных наемников для провокаций и насилия.

— Зачем вы все это нам говорите? — холодно спросил профессор.

— Я знаю, с кем имею дело, — ответил шофер и дружелюбно улыбнулся.

— А кто же мы? — настаивал профессор.

Шофер молча вынул из кармана сложенную газету и протянул Сапегину. Там крупным планом был помещен снимок всей советской делегации.

— Вы не боитесь большевиков? — поинтересовался Роман.

— Мы уже привыкли жить на американском вулкане и прекрасно знаем, что нам, рабочим, грозит опасность не со стороны коммунистов.

— Довольно, Роман! — заметил Максим Иванович по-русски.

Роман замолчал.

— Вы думаете, я шпион Мак-Манти или провокатор? — сказал шофер.

Пассажиры молчали.

— Я простой шофер, — продолжал он. — Я подписал воззвание сторонников мира. Я знаю от наших ребят, что вы на самом деле говорили на конгрессе. Мы, простой народ, боимся монополистов!

— Сознательный парень! — заметил Егор.

— Стоп! — приказал Сапегин и вылез из машины.

Отдав распоряжение шоферу ждать, профессор со своими учениками пошел к берегу океана.

5

— Видимо, только здесь мы и сможем поговорить, не опасаясь любопытных ушей, — сказал Сапегин, оглядывая пустынный берег. — Я хочу предупредить, что нас будут травить… собственно, уже начали. Возможны всякие провокации, но до конца конгресса уехать нельзя. В разговорах с делегатами, в кулуарах, вы должны говорить всю правду, ту правду, которую я попытался сказать с трибуны. Жаль, конечно, что Луи Дрэйк не пойман с поличным. Хорошо, если бы делегаты других стран рассказали об истинном положении дел у себя и не принимали бы биологические диверсии за обычные явления природы.

Помолчав немного, профессор продолжал:

— Я говорил с Джонсоном. Это он дал мне сведения о «фитофторе специес» в Америке. Он знаком с дочерью Аллена Стронга и уверяет, с ее слов, что Стронг в последние дни был чем-то страшно взволнован и угнетен. Джонсон просил помочь Стронгу. Но как? Точно ли Стронг в Южной Америке, неизвестно. Но зато точно известно, что Стронгом очень заинтересовались Пирсон и Луи Дрэйк. Работает Стронг без адреса, значит в абсолютно секретных условиях… Возможно, что Пирсон и Дрэйк готовят нам сюрприз…

Трое молодых ученых слушали Сапегина с напряженным вниманием.

— Я получил ряд очень интересных писем, — говорил он. — Вскрывается ряд новых поразительных фактов организации биологической войны на сельскохозяйственном фронте. Луи Дрэйк хочет стать всемирным монополистом. Но он и его партнеры не понимают, что если бы им даже удалось монополизировать продажу продуктов всей капиталистической зоны земного шара, то создастся перенапряжение цен. Оно найдет свое ограничение в том, что потребность в продуктах будет удовлетворяться путем замены их суррогатами. Таким образом, самая мысль о создании единого мирового треста пищевых продуктов абсурдна. Но американский международный аграрный бандитизм — это факт. Что же касается экономической войны, — я уже говорил вам, друзья, — еще в 1939 году в Англии было учреждено «Министерство экономической войны» с целью дезорганизовать экономику врага таким образом, чтобы затруднить ему эффективное ведение военных операций. Известные вам из истории вредительские акты в советской промышленности были организованы из-за границы.

Три друга внимательно слушали профессора. Анатолий смотрел, как солнце закатывалось в океан. Пароход, дымя, уходил вдаль. Много говорил Сапегин, намечая дальнейший план действий. Потом они вернулись к такси.

— Товарищи! — обратился к ним шофер такси. — Если сейчас вы захотите куда-нибудь прокатиться, я к вашим услугам. Хотите — верьте, хотите — нет, но я не агент ФБР и не из конторы Пинкертона. Я просто шофер, зовут меня Франк.

Сапегин обещал пользоваться его такси, если представится случай.

На обратном пути их догнала машина.

— Ради бога, профессор! — закричал Лифкен, высовываясь из ее окна. Ваше исчезновение нас всех перепугало!

— Разве? — с нескрываемой насмешкой спросил Сапегин.

— После вашего выступления никто не может поручиться за жизнь всех членов советской делегации, если они не будут под нашей охраной.

— Значит, вы наш ангел-хранитель? — с легкой иронией заметил Сапегин.

— О да! Я прошу вас, пересаживайтесь в мою машину. Я искал вас, чтобы отвезти к президенту Международного синдиката пищевой индустрии и сбыта Луи Дрэйку. Он хочет иметь с вами важный разговор.

— Со всеми нами? — спросил Сапегин.

— Нет, профессор, только с вами. Беседа конфиденциальная… Ваших спутников я могу подвезти.

— А мы с Романом, чтобы не стеснять вас, поедем в такси, — предложил Егор.

Сапегин согласился. Вместе с Анатолием он пересел в машину Лифкена.

Профессор вернулся поздно вечером. Встретив вопрошающие взгляды помощников, Сапегин лаконично сказал:

— Этот агробандит хотел купить меня чисто по-американски, как они покупают правителей маршаллизованных стран. Надо признаться, что он не скупится. А когда я послал его к черту, он попробовал запугать меня! Сапегин даже засмеялся нелепости подобных попыток. — Конечно, они без всякого основания могут выслать нас, но сами мы не дезертируем. Ведь это, друзья мои, самое настоящее поле боя в борьбе за мир, за разоблачение бесчеловечных методов борьбы, которые монополисты применяют уже сегодня. Пусть это еще не военная интервенция, но мы должны, мы обязаны разоблачать биологическую войну перед лицом всего мира! Они требуют фактов. Как жаль, что у нас нет с собой бутылок, банок, ящиков и всего того, в чем американские самолеты сбрасывают вредителей!

6

Робин Стилл встретился с Полем на углу улицы, возле аптеки. Поль шел в сопровождении большой шумной компании, и все они были навеселе.

Робина Стилла удивило то, что Поль, озлобленный Поль, после гибели жены сторонившийся женщин, шел в сопровождении высокой стройной молодой женщины, лет двадцати.

— Хелло, Роб! — окликнул его Поль и, поравнявшись, дружески хлопнул Робина Стилла по спине.

Стилл ответил тем же. Они были почти одного роста. Рядом с плотным Полем Робин Стилл казался юношески стройным, хотя ему было за тридцать лет.

— Пусть меня съедят аллигаторы, если ты не Роб Стилл из Пятой воздушной! — воскликнул, подходя, высокий загорелый мужчина в светлом костюме и шляпе, сдвинутой на затылок, шедший рядом с Полем.

Во время войны Робин Стилл служил в Пятой воздушной армии авиамехаником и знал в лицо многих летчиков. Всех, конечно, он помнить не мог, но этот длинноносый и долговязый парень ему кого-то напоминал.

— Помнишь джунгли Новой Гвинеи?

— А как же! — в тон ему ответил Стилл, стараясь вспомнить, где он видел это лицо.

— А помнишь, как на Новой Гвинее мы обрызгивали особой смесью огороды тех японских самураев, которые засели на вершине горы в пещерах?

— А как же! — ответил Стилл. — Мне приказали добавить отработанное моторное масло в эту смесь из нефти и бензина.

— Гнусная смесь! Когда мой самолет разбился, я вымазался в этой смеси от пяток до макушки, включая переломанную руку. Жгло, как в пекле. Думал умру от заражения крови. Правда, японцы потом сдались. Им нечего стало есть. Овощи с огородов, обрызганных нашей смесью, пропали.

— Стоп! Так, выходит, ты Джон? Джон Милиган?

— А ты только сейчас меня узнал?

— Но ведь ты погиб при аварии!

— Так считали вначале, пока меня не подобрали. Я везучий… — Голос Джона звучал хрипло, а смех был какой-то странный. Похоже было, что Джон сильно навеселе.

Было воскресенье, и Стилл, чтобы заработать, шел исправить автомобиль знакомому журналисту. Он хотел продолжать свой путь, но Поль сжал его руку выше локтя и, показав глазами на женщину, негромко спросил:

— Что мне с ней делать? Если бы не эти славные ребята, ей пришлось бы плохо. Они вступились, когда на нее набросились хулиганы.

— Опасная блондинка! — пошутил кто-то из летчиков.

— Не говорите глупостей! — скороговоркой сердито возразила молодая женщина. — Я шла в рядах женщин. Многие несли плакаты: «Мир — лучшая защита Америки!», «Мистер президент и конгрессмены! Мы требуем заключения Пакта Мира между пятью великими державами!», «Запретить атомную и водородную бомбы!», «Наша защита — в борьбе за мир!» Ну, и многие другие лозунги. Я несла плакат с призывом протестовать против преследования греческих патриотов… Из толпы начали кричать о том, что лозунги о мире несовместимы с военными действиями греческих патриотов. Ну, тогда я не вытерпела и сказала несколько слов… Я просто прочла обращение Долорес Ибаррури… Не знаю, говорит ли вам что-нибудь это имя… Хулиганы захотели вырвать у меня плакат. Я не хотела отдать… Они вытащили меня из рядов, порвали плакат… И тогда подоспели эти летчики и привели сюда. Я не знаю, куда мы идем. Лучше мне было бы возвратиться в ряды демонстрантов.

— Хулиганы нацеливались именно на вас, — заметил Поль. — Они и потом долго шли за нами. Или они уже не первый раз вас встречают?

— Нет. — Женщина тряхнула коротко остриженными белокурыми локонами. — Я впервые попала в переделку, но они меня не испугали.

— Так куда же вы идете? — спросил Робин Стилл у Поля.

— Я сам не знаю, куда мы идем, — отозвался Поль и, обращаясь к Робину Стиллу, пояснил: — Я встретил Джона Милигана. Он действительно почти с того света. Мы шли вдвоем, и когда вступились за женщину, ребята помогли. Я не знаю, что она говорила, но эффект ее слов я видел.

— Значит, ты, Джон, уже не в военной авиации? — спросил Робин Стилл.

— Работаю на синдикат Дрэйка, — отозвался Джон. — Эти ребята тоже. А сейчас гуляем. Вечером загрузят самолеты — и ночью в путь.

— Хотя бы улыбнулась или засмеялась! — сказал один из летчиков, кивая на блондинку. — Может быть, мы сделали ошибку, спасая ее?

— Я не просила вашей помощи, — вспыхнув, отозвалась молодая женщина. — Я делаю и говорю то, что хочу и когда хочу, и я не сказала ничего плохого…Она быстро обвела глазами собравшихся, заметила окружившую их небольшую толпу, чуть прищурила веки, соображая что-то, и, видимо решившись, предложила: — Хотите, я прочту вам эти строки? И вы сможете судить о том, плохо это или хорошо.

Летчики одобрительно закивали головами.

Молодая женщина быстро взошла на верхнюю ступеньку, ведущую в аптеку. Она окинула взглядом тротуар и, вынув из кармана листок бумаги, преувеличенно громко начала читать, видимо рассчитывая, чтобы ее слышали все прохожие.

«Смелая женщина», — с удовольствием подумал Робин Стилл.

— «Мы должны говорить правду нашим мужьям и детям! — начала она. — Мы должны приучить их к мысли о том, что когда Родина подвергается нападению иностранной армии, тогда защита Родины является священным делом».

— Правильно! — закричали летчики.

Из возникшей вокруг них толпы послышались одобрительные возгласы.

— «Но мы также должны им сказать, — продолжала молодая женщина, и голос ее зазвенел от волнения, — что они не могут идти на смерть ради защиты интересов каст, угнетающих и эксплуатирующих их. Мы должны сказать нашим мужьям, что научиться владеть оружием необходимо не для нападения на мирные народы, но для защиты мира, для борьбы против агрессивной войны, для защиты прав народов быть независимыми, для защиты права угнетенных и эксплуатируемых на достаточную жизнь, для защиты своих собственных прав и права своего народа быть свободными!»

— Правильно! — первым закричал Робин Стилл.

Летчики, не все, но тоже закричали «правильно».

— «Миллионы женщин уже поняли, — продолжала молодая женщина, — что воспитание чувства национальной гордости, так же как и борьба за улучшение экономического положения и заботы о будущем детей, неразрывно связаны с борьбой за мир. Как бы подло и лживо ни выступала капиталистическая пресса, пытаясь скрыть от народа правду, миллионы простых, честных людей мира понимают, что расходы на войну, военные приготовления и бремя кризиса взваливаются на плечи трудящихся».

— Красная пропаганда! — крикнул кто-то из толпы.

— С меня дерут шестьдесят процентов заработка на всякие налоги! донесся голос.

— Не на что жить! — раздались голоса женщин.

— Мужчины могут иногда промолчать, — сказала одна из женщин, — но мы, домашние хозяйки, не боимся потерять работу и говорим прямо.

Ободренная этими возгласами, стоявшая на ступеньках аптеки молодая женщина быстро вынула из кармана жакета листок бумаги и прочитала:

— «Кто хочет войны? Вот прибыли американских монополий за последние годы. Монополисты заработали в 1939 году пять миллиардов долларов, в 1944 одиннадцать, в 1949 — семнадцать, в 1952 году на военные нужды шло полтораста миллиардов долларов бюджета, а в последующие годы и до наших дней — семьдесят процентов бюджета».

Из толпы раздались гневные возгласы в адрес миллиардеров. Народ остро ненавидел монополистов и не скрывал этого.

Толпа запрудила улицу. Машины гудели. Полисмен, расталкивая толпу, пробирался к аптеке.

Робин Стилл быстро оценил создавшееся положение. Митинги под открытым небом были запрещены. Эта славная женщина могла попасть в переделку. Он скомандовал:

— За мной! За углом есть ресторан.

Робин Стилл относился к той плеяде неунывающих людей, которая всегда, в любых условиях борется за лучшую жизнь и не «сбавляет газ» даже в беде. Как и многие другие труженики, он имел несколько профессий. Его слабостью была любовь к моторам. Слабостью, ибо каждый американский рабочий ненавидит свою работу — ведь он работает на хозяина. Американский рабочий ненавидит свой конвейер, выматывающий его силы. Рабочий ненавидит своего босса, которому он платит за право работать.

Робин Стилл, прекрасно понимая, что он работает на хозяина, а не на народ, все же самозабвенно любил моторы. В войну он работал авиамехаником, а после войны его уволили из армии, как коммуниста. Его не посадили в концлагерь. Его, как и других, постарались устранить из жизни, лишив права на работу. Но Робина Стилла выручали его прекрасное знание моторов и огромная трудоспособность. Ради его «золотых рук» хозяин авторемонтной мастерской терпел коммуниста Стилла у себя на работе. Иногда Стилл выступал как боксер. Он не был профессионалом, но в клубах пользовался известностью и симпатией.

На состязаниях знаменитых боксеров журналисты старались быть рядом со Стиллом, так как он тонко подмечал плутовство боксеров и мог разоблачить преднамеренный сговор. Впрочем, Робин Стилл разоблачал не только махинации боссов в спорте — он разоблачал всякие махинации и везде, где только мог. Он считал это своим кровным делом и находил в этом даже спортивный интерес.

Отец Робина Стилла принадлежал к тем рабочим, которые еще верили в «добрые» и «злые» тресты, а также верили в то, что стоит расстроить козни «злых» трестовиков — врагов американского народа — и выбрать в сенат «порядочных дельцов», дающих заработок, и жизнь исправится. Робин Стилл давно расстался с этим заблуждением и мучился сознанием своего бессилия переубедить отца. Робин Стилл любил свою многоликую, богатую и несчастную Америку, страну, в которой народ мог бы ликвидировать безработицу, быть сытым и счастливым, если бы взял управление в свои руки. Но, прежде чем вырвать власть у тех, кто вел страну к гибели, надо было научить народ разбираться, где правда, а где ложь, когда ложь выдают за правду. Это было очень трудно делать в стране, где симпатии часто, вне зависимости от существа спора, были на стороне того, кто сумел проломить противнику череп в драке.

Полупустой подвальчик встретил компанию летчиков шумными звуками танца «буги-вуги».

— Виски на всех! — крикнул Поль.

— Повторить за мой счет! — отозвался Джон.

— Я не буду пить, — решительно заявила молодая женщина, не в силах побороть нараставший внутренний протест, вызванный резкой сменой обстановки: от героической речи перед народом до пошлых завываний «буги-вуги» в этом ресторанчике. Приглашать даже своих лучших знакомых в ресторан, вместо того чтобы звать домой, не было нарушением общепринятых норм. Все же она жалела, что пошла сюда, и готова была уйти.

Робин Стилл хорошо понимал душевное смятение молодой женщины.

— Вы не должны обижать своих спасителей пренебрежением к их маленьким слабостям. Ведь вы выше этого… и вам надо переждать, — сказал Робин Стилл, ласково кивнул и указал глазами на стул рядом.

Молодой женщине сразу понравилась простота Стилла. Она бурно вздохнула, села и вдруг успокоилась, будто в ее вздохе отлетело то, что волновало ее.

— Вы обязаны выпить за спасителей! — патетически воскликнул один из летчиков.

— Такая красивая, а занимается таким безнадежным делом, — сказал рослый, краснощекий летчик и, не находя слов, поднял правую руку и пошевелил пальцами.

— Что вы имеете в виду? — резко спросила женщина.

— Эптон прав! Спаслась и даже не улыбается! — шутливо заметил второй.

— Ни разу не улыбнулась! — поддержали его товарищи.

— Да? — И женщина улыбнулась, показывая ослепительно белые зубы. — А теперь объясните мне, каким безнадежным делом я занимаюсь?

— Да, этой… как ее… агитацией, — пояснил краснощекий летчик, которого назвали Эптоном.

— А если поточнее? — спросила женщина, сразу перестав улыбаться, и в глазах ее мелькнул вызов.

— Эптон явно не оратор, — заметил Поль, — но пусть объяснится.

Эптон наморщил лоб и, помолчав, признался:

— Я далеко не оратор. Вот вы кричите на улице: мир! мир! А что толку? Если нас мобилизуют в военную авиацию и прикажут бросать бомбы, мы вынуждены будем бросать.

Издалека донесся свист падающей авиабомбы. Первоначальная высокая нота быстро переходила в низкую. Этот давно слышанный, но такой памятный противный звук сорвал всех летчиков с мест, и они упали ничком. Следуя им, Робин Стилл тоже машинально нагнулся. Только их спутница, видимо незнакомая с этим звуком, да Поль продолжали сидеть.

Робин Стилл, уже нагнувшись, понял, что свисту падающей бомбы мастерски подражает Поль, и первым расхохотался. С пола поднялись смущенные летчики.

— Ничего смешного, — раздался осипший голос хозяина. — Народ так напуган пропагандой войны, что если громко чихнуть, все подскочат на метр.

— А ну, еще раз! — попросил один из летчиков.

— Это я для того, чтобы обратить внимание, — пояснил Поль. — Слушайте, я недавно был в кино. Показывали куски хроники прошлых лет. Оказывается, японский генерал Араки сказал так: «Война — биологический закон японцев. Она — мать созидания и цивилизации». Ты тоже так думаешь? — Поль устремил злой взгляд на Эптона.

— Нет, вы, Эптон, не борец за мир! — саркастически заметила молодая женщина и вдруг, взяв рюмку, весело сказала: — Мой тост — за мир!

Летчики весело засмеялись: им понравилась настойчивость их спутницы.

— Если вы так же танцуете, как говорите, то считайте, что мое сердце у вас в плену. Приглашаю! — сказал Эптон.

— Скажите совершенно честно: неужели вы действительно не верите в силу слова? — спросила молодая женщина.

— Нет, — решительно заявил Эптон. — Военная сила — вот это аргумент! Деньги — тоже сильный аргумент. Атомная бомба тоже может и убить и запугать. А слово? Я много слышал пасторских проповедей. Они меня не убеждали, я не верю газетам… там все ложь, все слова…

Поль снова протяжно засвистел, подражая звуку падения авиабомбы, и многие машинально нагнули головы, потом засмеялись.

— Я не окончил свой рассказ о кинохронике, — напомнил Поль. — Там показали, что думают американцы об атомной бомбе: надо делать атомные бомбы или не надо? Один сенатор заявил, что атомная бомба необходима, как средство против агрессии; второй сказал, что она поможет уменьшить перенаселение земного шара и тем самым сделает для других жизнь счастливой, а то не хватает на всех еды.

— Правильно! На всех не хватает, — отозвался один из летчиков, все время молча пивший виски. — Безработные есть везде!

— Стоп! — решительно заявил Стилл и поднял руку. — Где вы слышали, чтобы в Советском Союзе и в странах народной демократии была безработица? Если кто-либо из вас был в Берлине, то знает, что в восточной зоне Берлина безработицы нет, а в западной зоне множество безработных, и дело не в лишних людях, а в порядках, создающих безработицу. Разве у нас не сжигают и не портят пшеницу и кукурузу, чтобы ее нельзя было есть? Разве у нас не топят в океане картофель и не выливают молоко в реки, вместо того чтобы отдать эти продукты безработным?

— Ну, ты, парень, не агитируй! — возразил молчаливый летчик. — Ты, видно, из того же лагеря, что и девица… Одни слова!

Снова раздался звук падающей бомбы, и летчики, с трудом подавив желание броситься ничком, обернулись к Полю.

— Так вот в хронике, — продолжал Поль, — один священник тоже сказал: «Применение атомной бомбы все равно от нас не зависит, и это не нашего ума дело. Агитировать за запрещение — одни, говорит, слова…» И уж в самом конце кинохроники дали одной американской мамаше сказать свое мнение об атомной бомбе, чтобы потом не говорили, что нет свободы слова, и не дали сказать тем, кто против. Женщина сказала так: «Нет, нет, нет, не надо атомных бомб, с нас хватит войны!»

— Но ведь агитировавших за атомную бомбу было больше! — заметил Эптон.

— Да, в кинохронике их показали шесть против одной, — подтвердил Поль и скептически улыбнулся.

— Вот видите!

— Я не только видел, но и слышал, — подчеркивая слово «слышал», ответил Поль. — Я слышал, как вдруг во всем затемненном зале раздались одобрительные свистки и аплодисменты по адресу женщины, протестовавшей против атомной бомбы и войны. Другим не аплодировали.

— Я шел сюда выпить рюмку спиртного и потанцевать, а попал на митинг, смешно сморщив нос, сказал Эптон.

— Вы обязаны ответить на мой вопрос, — сказала молодая женщина. — Верите ли вы в силу Слова с большой буквы?

— Имея в виду то, что я рассказал о кинохронике, — напомнил Поль.

— И то, что я скажу, — добавил Робин Стилл. — Я, ребята, механик. Работаю. У меня есть жена, сын, дочка. Живем дружно. Значит, все, казалось бы, в порядке. Я хочу сказать, что то, о чем я скажу, не вызвано ни безработицей, ни голодом. Когда кто-либо недоволен теперешними правителями Америки, его сейчас же обвиняют в антиамериканской пропаганде. Мои родители — потомственные американцы, и я тоже вырос в Америке. Я сражался с фашистами за Америку. И я хочу, чтобы у нас в Америке дела шли хорошо для всех американцев. Так вот, я скажу так… — Робин Стилл взглянул на скептически улыбающегося летчика Эптона, быстро поднялся и, показывая пальцем на Эптона, выпалил: — Ты подлец, негодяй и предатель!

У Эптона от удивления даже открылся рот. Уж очень это было неожиданно. Он, может быть, и потребовал бы объяснений, но поймал недоверчивый взгляд спутницы. Это было как удар хлыстом. Несколько мгновений он еще сидел неподвижно, но затем лицо его покраснело. Эптон вскочил, и стул с грохотом упал на пол. В следующее мгновение он сорвал с себя пиджак и швырнул на пол, чтобы поскорее от него отделаться. Стиснутые, выдвинутые вперед кулаки, чуть откинутая голова и медленные, агрессивно-наступательные шаги по направлению к Стиллу были достаточно красноречивы.

Решать споры кулаками было обычным явлением.

Бармен побежал к столику и закричал, чтобы дрались на улице. Эптон не обратил на его слова никакого внимания.

— В чем дело, Роб? — крикнул Поль вставая. — Поберегись, Эптон! Роб уложит тебя с первого удара.

Летчики тоже вскочили с самыми воинственными намерениями.

— Не вмешивайтесь! — крикнул им Робин Стилл. — Вы славные парни, и выпивка за мной! — Стилл стоял спокойно, опустив руки, и, видимо, не собираясь драться.

От соседних столиков подбежали любители зрелищ.

Эптон уже готов был ударить Стилла, но тот поднял руку и крикнул: «Стоп!» И столько было силы в этом приказе, что Эптон замер, не зная, что и думать.

— Драки не будет! — объявил Стилл окружающим и, стиснув пальцами кулак Эптона, сказал: — Извини за грубую шутку. Если захочешь драться, прошу ко мне домой. Там есть боксерские перчатки. А сейчас садись. Я все объясню.

Он подтолкнул ничего не понимавшего Эптона к стулу, заставил сесть и насмешливо посмотрел на окружающих. Те вернулись к своим местам.

— Ты, Эптон, сам виноват! Точнее, твое неверие в силу слова. Ты уверял, что Слово — «пустой звук». А что произошло, когда я произнес несколько «пустых звуков»? Они сорвали тебя со стула, они заставили тебя ринуться на меня, боксера, с кулаками. Ты рисковал если не жизнью, то здоровьем. Значит, Слово обладает огромной силой. Всем известно действие слов любви на сердце девушки. Слова правды поднимают народы на борьбу за свободу и независимость. Слово способно воодушевить человечество на героические дела, но слово может сделать человека подлецом. Начитаются ребята гангстерских романов и мечтают стать гангстерами. Но справедливое слово способно поднять народ на великие дела. Поэтому права наша спутница, отстаивая силу Слова с большой буквы, а ты проиграл.

— Ловко вы его! — сказал один из летчиков.

Все засмеялись.

— Выпьем за Слово с большой буквы! — предложил Стилл.

Все дружно подняли рюмки. Не выпил только Джон. Он сидел, неподвижно уставившись в стену, и не слышал тоста.

— У него очень неважные дела, — шепнул Поль. — Потом расскажу.

— Только вы не думайте, что я испугался! — предупредил Эптон. — А насчет Слова с большой буквы… не спорю!

Стилл улыбнулся:

— Не сердись на меня и наш спор почаще вспоминай!

— О нет, я не сержусь, — отозвался Эптон и через стол протянул Стиллу руку; тот подал свою.

— Из-за слова, даже не с большой буквы, мне пришлось перейти из военной авиации к частной фирме, — сказал коренастый молодой летчик с обветренным, загорелым лицом. — Теперь работаю в синдикате Дрэйка. Вожу вредных жуков за границу.

— Подлая работенка, — желчно заметил Робин Стилл, искоса поглядывая на летчиков.

— Работа плохая. Да платили бы побольше… Деньги не пахнут.

Робин Стилл досадливо поморщился. Ему претило это стремление к легкой наживе, превозносимое газетами, как национальная черта американского характера. К счастью, есть люди с другим характером. Робин Стилл с симпатией посмотрел на молодую женщину.

— Простите, я не расслышал ваше имя, — сказал Стилл, обращаясь к молодой женщине.

— Меня зовут Руфь… Руфь Норман.

— Я знавал одного Нормана, — сказал Поль. — Славный был парень. Его звали Франк.

— Вы говорите — был? — вскрикнула молодая женщина, с испугом глядя на Поля. — Очень прошу: опишите внешность знакомого вам Франка Нормана.

— Моего роста, — начал Поль. — Моих лет. Круглолицый. — Чем подробнее Поль описывал наружность франка Нормана, тем больше нервничала женщина. Ну, знаете вы такого? — спросил Поль.

— Не работал ли этот Франк Норман последнее время в порту на кране? тихо спросила женщина.

— Работал, — подумав, ответил Поль. — Вы его знаете?

— Это мой муж, — ответила молодая женщина, уронив руки на колени.

Летчики с интересом смотрели на нее.

— Насколько я помню, — сказал Поль, — жена Франка с дочкой жила у тестя.

— Я жила на ферме у отца, пока не получила денежный перевод на двести долларов. Адрес был написан не его рукой, хотя перевод — от его имени. Не было на переводе и обычной приписки. Я сразу заподозрила неладное. Через неделю я выехала на Восток, в порт, где он работал. Там у меня долго выпытывали, не знаю ли я, где мой муж. А я не знаю. Меня задержали… Я заболела… А сейчас возвращаюсь домой. Была в гостях у сестры. Поблизости происходил съезд сторонников мира, и я там сказала, что американскую конституцию превращают в пустую бумажку. Меня выбрали делегатом сюда, в город, на съезд сторонников мира. Это мне было по дороге… Остальное вы знаете. Вы не знаете, где Франк? Он жив?

— А почему ему не быть живым? — спросил Поль.

— Ах, вы что-то знаете! — воскликнула Руфь и схватила Поля за руку.

Поль, конечно, знал, где находится Франк Норман. Франк работал шофером у Стронгов под чужим именем. Но кто может подтвердить, что эта женщина не подослана к ним, чтобы выпытать местонахождение Франка!

— Я ничего не знаю, — поспешно отозвался Поль. — А последний переводный бланк у вас с собой?

Жена Франка достала из внутреннего кармана жакета потертый кусок плотной бумаги. Поль взял его не без волнения, посмотрел и узнал свой собственный почерк. Да, это был тот самый перевод, который он послал жене Нормана, чтобы поддержать ее. Сомнений почти не было: перед ним была Руфь Норман. Но кто знает, нет ли среди этих летчиков членов ку-клукс-клана? И как глупо, что он ввел в их компанию Робина Стилла.

— Руфь, у вас еще много дел в городе? — спросил Поль.

— Нет… я свободна. Демонстрация женщин была заключительным этапом работы съезда сторонников мира нашего штата. Мы выбрали делегатов на Всемирный конгресс. Я хочу уехать домой. Может быть, там уже есть вести от Франка, а писать домой я не хотела.

— У моей девушки оказался муж, танцы откладываются! — шутливо заметил Эптон.

— Я должен идти, — сказал Робин Стилл поднимаясь.

Вслед за ним встали Поль, Руфь и Джон. Остальные летчики заявили, что они остаются. Робин Стилл уплатил по счету. Пока они выходили из бара, Поль успел шепнуть Робину Стиллу, что Руфь — жена того самого Нормана, которого Робин Стилл спас ночью от куклуксклановцев и отправил на машине Бекки Стронг. Но она ли это на самом деле, Поль не убежден окончательно.

7

Очутившись на улице, Робин Стилл думал о том, что улица не место для откровенных разговоров, и поэтому сказал:

— Пойдемте ко мне, Руфь. Я живу поблизости. Жена будет вам рада. Она простая, хорошая женщина. Может быть, мы сможем что-нибудь узнать о Франке.

Здесь же, на улице возле бара, их догнал Эптон и сунул в руку Руфи Норман бумажку.

— Это мой адрес, — сказал Эптон и, заметив удивленный взгляд молодой женщины, добавил: — Может быть, пригодится, если дело с хулиганами дойдет до суда. Я тоже должен спешить. Хоть мне и не везти, как другим, жуков за океан, а только на поля американских фермеров, но через час я должен быть возле самолета.

— Этого еще недоставало! У нас же в Америке — и разбрасывать вредных жуков?! — сердито спросил Поль. — Ты, парень, не врешь? Или это государственная тайна?

— Государство здесь ни при чем. Этим занимается частная фирма Дрэйка. Да и зачем мне врать? Я слышал, это этот бизнес помогает Дрэйку почти даром захватывать земли «диких» фермеров.

— Этого еще недоставало! — повторил Поль и обратился к Стиллу: Слыхал?

— Фермеры много раз жаловались на это, — сказал Стилл. — Их заявления каждый раз объявляли ложью. Конечно, это преступление. Преступление, парень, против народа! И как только у тебя рука на это поднимается? — Робин Стилл неприязненно посмотрел на летчика. — Мы не должны помогать заражать поля — наоборот, надо разоблачать действия грязных трестовиков против наших же американцев-фермеров! Надо писать об этом в газетах, чтобы до конца разоблачить этих преступников и запретить это законом. Ведь это насущный вопрос жизни! — так закончил Робин Стилл и пригласил летчика, как только он вернется из полета, зайти к нему домой. Эптон согласился без особого энтузиазма.

Квартира Робина Стилла состояла из двух комнат: большой и маленькой возле кухоньки. Она помещалась на пятом этаже пятиэтажного дома. Эти «доходные» дома из красного необлицованного кирпича теснились за первой линией домов, нарядный фасад которых выходил на улицу. В маленькой квартирке было очень чисто и уютно. Жена Стилла, полная, живая молодая женщина среднего роста, встретила их очень приветливо и очень шумно. Она сейчас же объявила, что у них находится ее брат и еще две «чудесные женщины» из Лиги защиты мира. И будет очень хорошо, если вновь прибывшие примут участие в их беседе.

Женщины из Лиги защиты мира оказались двумя худощавыми старушками, ласково улыбающимися сквозь очки. Они были сестрами, и даже их платья из тонкого серого сукна были одного фасона. Обе были почти седые.

«Божьи одуванчики», — решил про себя Поль. Брат хозяйки, рослый мужчина, сидевший в угловом кресле, ничем не привлек его внимания: стандартный костюм, стандартные ботинки, стандартная улыбка и, видимо, стандартный американец. Все же Поль очень вежливо поздоровался с ним и спросил о здоровье, сказал несколько слов о погоде. От этой укоренившейся привычки вежливо «разведывать» нового знакомого он никак не мог избавиться. Это был обычный американский стиль «доброжелательного знакомства», объяснявшийся весьма просто: каждый из знакомящихся старался показать себя в лучшем свете и узнать, может ли его партнер быть ему чем-либо полезен. Если партнер стоял выше по заработку, доброжелательность увеличивалась. Если он был ровней и ничем не мог быть полезным, создавалась атмосфера незаинтересованной нейтральности. Если же партнер стоял на ступеньку ниже или, избави бог, был без работы, от него старались поскорее отделаться.

В последнее время Поль возненавидел эти разговоры о погоде и вообще разговоры с неизвестными людьми. Кроме горя и разочарования, он ничего не видел в жизни и поэтому не верил в доброжелательность соотечественников, если они были не рабочие. Поэтому он был очень удивлен тем, что услышал от «божьих одуванчиков». Вот ведь как может обмануть благообразная внешность!

Обе почтенные женщины решили посвятить себя борьбе за мир. Они много выступали на митингах в своем городе и собирали подписи под воззванием сторонников мира. Но сестер не удовлетворял небольшой район действия. Они решили вести проповеди о мире в самых глухих уголках Соединенных Штатов. Правда, у младшей сестры в этом решении преобладал элемент веры, но ведь сторонники мира — это народное движение, и различные люди доброй воли, самых различных направлений, боролись за мир в силу своих возможностей.

На стареньком «фордике» обе проповедницы мира пустились в путь. За рулем они сидели по очереди. Сейчас они рассказывали о своем удивительном путешествии.

Джон расширенными от удивления глазами смотрел на старушек. Вначале он слушал их без интереса, но потом заинтересовался ярким описанием выступлений на улицах и сбором подписей на фермах, где богатые собственники иногда даже травили их собаками. Путь этих скромных, но мужественных женщин превратился в своеобразную эстафету мира. О них начали писать в газетах. Их встречали куклуксклановцы на границах штатов, чтобы не пропустить; но их же встречали и сторонники мира, охранявшие их путь. По пути им встречались девицы из баров с плакатами: «Война даст вам деньги!», «В тюрьму заговорщиков против американского мира!», ибо американские поджигатели войны часто прикрывали свои действия словами миролюбия. Но плакатов с требованиями укрепления мира и запрещения атомной бомбы было больше.

Джон, подписывая воззвание сторонников мира, поданное ему хозяйкой, бросил три слова:

— Мне все равно!

Все переглянулись. Элиза Стилл, как женщина решительная, сейчас же с возмущением спросила:

— Что это значит: «Мне все равно»?

— Что значит «все равно»? — спросила также Руфь Норман. — Ведь линия фронта мира проходит в сердце каждого честного человека. О равнодушии и речи не может быть, если дело идет о самом ужасном для народов — о новой войне, с атомными бомбами, микробами, газами и прочими ужасами!

— Нас хотят заставить думать, — вмешался брат Элизы, до этого молчавший, — что война будет молниеносной и не коснется той страны, которая ее начнет. Так думал и Гитлер. Сейчас нас запугивают огромной военной мощью Советского Союза, который якобы собирается на нас напасть, и поэтому нам надо вооружаться. Но почему же Советский Союз не нападает на нас? Да потому, что занимается мирными делами и воевать не хочет. И если американские монополисты не начали войну в начале этого года (как это они предсказывали), так это потому, что народы, подписавшие воззвание сторонников мира, продемонстрировали огромную силу противодействия, помешали поджигателям войны. Воюют не только снаряды, воюют идеи. Люди, вооруженные идеей борьбы за справедливость, всегда сильнее. Это закон истории. Посмотрите, что делается во всем мире! Сотни миллионов подписали воззвание сторонников мира! Во Франции простые люди останавливают поезда с вооружением, которое направляется для войны со свободным Вьетнамом.

Более трети человечества живет сейчас в условиях социалистической системы, где нет безработицы, и тот, кто начнет против них войну, проиграет! Мы не верим американским газетам, радиопередачам, даже судьям. Ведь осудила же конференция в Нью-Йорке, созванная в защиту гражданских прав, нарушение этих прав, выразившееся в суде над лидерами компартии! И если бы движение сторонников мира не срывало планы поджигателей войны, его бы не преследовали.

А сотни матерей, одетых в траур, которые прошли по улицам Парижа? Их сыновья погибли во Вьетнаме. Значит, народу не все равно. А недавняя демонстрация протеста в Англии против создания американских авиационных баз? Значит, народу не все равно.

Американские женщины провели массовые кампании поддержки греческих патриотов и собрали десятки тысяч подписей, требующих прекратить террор в Греции. Значит, народу не все равно. Американским монополистам война необходима как бизнес. И вы увидите — они ее начнут, пусть как небольшую, но шуметь будут много, чтобы увеличить налоги. Монополисты начнут всемирную войну, если людям будет «все равно» и народы не возьмут дело мира в свои руки. Я надеюсь, этот лозунг вам известен?

— Я сказал «мне все равно» в предвидении той опасности, которая мне может грозить за то, что я подписал воззвание, — пояснил Джон. — Вы меня неправильно поняли.

Хозяйка вышла на звонок, и в комнату вбежали два мальчика лет восьми. Следом за ними вошла девочка года на три старше. Один из мальчиков держал в руках игрушечный автомат с трещоткой, второй — копилку.

— Деньги или жизнь! — закричал первый, упираясь дулом игрушечного автомата в живот Джона, и покрутил трещотку.

Джон поднял правую руку вверх, а левой вынул никель из жилетного кармана. Второй мальчик подставил копилку, и монета со звоном упала в середину.

— Деньги или жизнь! — закричал мальчик с автоматом, обращаясь к Робину Стиллу.

Тот молча взял автомат из рук мальчика, чем вызвал бурю детского негодования.

— Дурацкие игрушки! — сказал Робин. — Это прививает детям вкус к гангстерству… Гек, — обратился он к сыну, державшему копилку, — ведь ты решил быть гонщиком на мотоцикле. Где твой велосипед?

— Я отдал его покататься Анри, а он, — мальчик кивнул на приятеля, взял меня сейчас в компанию, чтобы собрать деньги на пистолет, стреляющий пульками. Мы собрали почти доллар! — ответил сын и, довольный, улыбнулся.

Первый мальчик изо всех сил тузил кулаками Робина Стилла по бедрам и требовал свой автомат.

— Я полисмен, — заявил Стилл, — и поэтому беру вас, обоих гангстеров, в плен.

Он обратил все в шутку, но был недоволен, что сын соседа вовлек его сына в эту игру. Чтобы отвлечь детей, Робин Стилл попросил жену включить радио.

Послышались звуки музыки.

— Симфония Чайковского, — объявила младшая из двух сестер-гостей. Отдыхаешь душой, слушая ее.

— Ах, нет! — возразила девочка. — Это музыка «Гамборелли и сыновья».

— Что-о? — переспросила старушка и с недоумением посмотрела на сестру. — Я хорошо знаю, что это симфония Чайковского.

— Да нет же! — И девочка снисходительно улыбнулась, довольная своими музыкальными познаниями. — Это «Гамборелли и сыновья».

— Кэй! — строго сказала Элиза. — Ты не должна вмешиваться в разговор старших.

— А наша учительница требует, чтобы мы слушали разговоры взрослых и, если услышим слово «мир», сообщали об этом первому встречному члену Американского легиона.

— Нечего сказать, хорошая наука! — Поль саркастически усмехнулся. Превращают детей в домашних шпионов!

Музыка чуть стихла, и все услышали рекламную передачу фирмы «Гамборелли и сыновья», после чего снова громко зазвучала симфония Чайковского.

— Я же говорила! — весело закричала девочка и запрыгала на правой ноге.

— Простите, Элиза, но ваша сестра не уделяет должного внимания музыкальному воспитанию своей дочери, — сказала старшая из старушек. Она обратилась к девочке: — Если фирма «Гамборелли и сыновья» использует музыку Чайковского для сопровождения своей рекламной передачи, это вовсе не значит, что эту музыку написали Гамборелли и сыновья.

— Я буду доволен, если Элиза будет больше следить за тем, чтобы моему сыну даже в игре не прививали гангстерских наклонностей, — заметил Робин Стилл.

Девочка смутилась. Как и все подростки, она казалась неуклюжей. Было видно, что она едва сдерживается, чтобы не заплакать. Руфи Норман стало жаль девочку.

— А у меня такая же дочка, как ты, — сказала она девочке, чтобы отвлечь ее. — И зовут ее Клара. Хочешь посмотреть ее фотографию?

— Да, — ответила Кэй, не поднимая глаз.

— Ты кем будешь, когда вырастешь? — спросила Руфь, доставая бумажник.

— Не знаю… Ведь мы все равно умрем…

— Что за дурацкие разговоры! — удивился Поль.

Элиза взволнованно объяснила гостям, что теперь школьников каждый день заставляют приветствовать в классе флаг, каждую неделю устраивают «атомные тревоги» и запугивают их.

— Я один раз сказала, что мы не погибнем, так как войны не будет! горячо заговорила девочка. — А наша учительница сказала, что пусть я лучше буду лентяйкой, но чтобы она больше не слышала у себя в классе красной пропаганды, и заставила меня десять раз подряд спеть гимн и двадцать раз прочесть молитву. Так что я не могу говорить иначе.

Поль подошел и увидел на фотографии, которую держала в руках Руфь Норман, девочку-подростка, а рядом с ней — Франка, настоящего Франка Нормана.

— Это ваш муж? — спросил Поль.

— Да… с дочкой! А вот он со мной, — и Руфь протянула Полю еще одну фотографию.

Поль молча подошел к Робину Стиллу и показал карточку.

— Франк Норман! — подтвердил Робин Стилл.

— Вы знали моего мужа?

— Да. И знаю, где он теперь. Он жив, здоров, работает неподалеку отсюда шофером. Я уверен, что он дал знать о себе на вашу ферму, и только ваше длительное путешествие…

— Но почему же вы не сказали мне сразу? — Руфь обняла Элизу и заплакала.

— Милая моя, — сказала Элиза, — я рада за вас и за вашу дочурку — ведь все в порядке.

— Ваш Франк — настоящий парень! — сказал Поль.

Но Руфь плакала все сильнее и сильнее. С ней случилась настоящая истерика, и обе старушки хлопотали возле дивана, на который ее положили. Видимо, большое нервное напряжение последних недель требовало разрядки.

Когда Руфь Норман успокоилась и лежала притихшая и счастливая, Робин Стилл сказал ей свое мнение о Франке. Речь шла не только о Франке. Робин Стилл попробовал описать Руфь деятельность ее мужа, как одного из борцов тех стомиллионных армий сторонников мира, которые готовы отразить провокацию и удары поджигателей войны.

Казалось бы, как мало значит один человек в этой борьбе! Но имена тех, кто действует активно, являются знаменем для масс. Поджигатели войны действуют страхом и подкупом. Борцы за мир воодушевлены великой идеей мира и содружества народов. И трудящиеся борются за мир и верят в Советский Союз не потому, что являются пропагандистами политики Советского Союза, а потому, что Советский Союз учел желание народов и поддерживает их стремление к миру и независимости.

Велики силы мира. Даже самые изуверские меры борьбы типа «НБ-4001» — и те были разоблачены. Но многое еще надо сделать, чтобы все народы узнали правду.

Много говорил Робин Стилл о великом единении честных людей против сил зла.

Руфь Норман сама выступала за мир, но, только выслушав Робина Стилла, поняла, какая огромная опасность нависла над всеми народами земного шара и что только объединенные усилия приведут к победе. А ее скромный, немногословный Франк, он — один из многих незаметных героев этой борьбы. И не будь Робина Стилла, она так бы и не узнала всей правды о Франке. Руфь не знала, как и благодарить Поля и Робина, да и нужно ли благодарить!

Поль давно уже делал знаки Робину Стиллу. Наконец ему удалось привлечь внимание Роба, и хозяин повел его и Джона в маленькую комнату.

— Хотя я и «никто», но я люблю свою шкуру, — сказал Джон, — и не хочу, после того как вытащил ее из ада, чтобы ее снова поджаривали на войне. Твоя женка и ее брат напрасно на меня набросились.

— Рассказывай! — предложил Робин Стилл.

Рассказ Джона был немногословен. Он будто с трудом выдавливал из себя слова — так ему не хотелось говорить о том, как он на самолете возит вредных жуков и сбрасывает их на поля.

— Пошли за виски, — не вытерпел Джон. — Чертовски хочется выпить!

— Что ты с нами скрытничаешь! — рассердился Поль. — Или оправдываешь полученные доллары?

— Что ты, Поль, что ты! — встревожился Джон. — Я сам ненавижу эту работу. Это похуже, чем быть гангстером… Ну… летал я на север Канады, к эскимосам… сбрасывали сосуды с блохами, комарами и прочей дрянью… А эти насекомые разносили микробов чумы.

— Как, вы сознательно заражали людей чумой? Зачем? — тихо спросил Робин Стилл.

— Не знаю… Опыт какой-то… Вымерло несколько племен… Потом я привозил туда врачей, которые исследовали результаты, и слышал их разговор. Они сказали: «Чистая работа». Сволочи!

— Так никто об этом и не знает? — спросил Поль.

— Подлое было дело. Кое-где даже писали об этом, — ответил Джон. — У нас допытывались, кто проболтался. Меня решили было «припрятать», но я скрылся… Ведь это я рассказал одному журналисту…

— Тогда тебе лучше уехать из Соединенных Штатов, — сказал Робин Стилл.

— На авиабазе в синдикате Дрэйка меня знают. Я и раньше работал на этой авиабазе, когда у нее был другой хозяин. И я там на хорошем счету.

— Жуки еще наделают у нас беды, — сказал Робин Стилл. — Вот что я думаю… У меня двоюродные братья — фермеры. Не мог бы ты достать мне сосуд с этими насекомыми?

— Биобомбу? — спросил Джон.

— Они так называются?

— Да. Есть разные биобомбы, с разными начинками. Те парни, которые развозят биобомбы, говорят, что в Институте Стронга есть огромный арсенал. Там тонны всяких жуков, мух, личинок в огромных холодильниках… Словом, хватает! Тебе какую биобомбу?

— Да хоть бы с колорадским жуком. Ты понимаешь, как ты поможешь нашим фермерам! Они добиваются, чтобы конгресс запретил это. И если, как явствует из твоих слов, тебе море по колено и ты не боишься риска, — достань… хотя бы с помощью… того… Эптона…

— Достану, — обещал Джон. — Я ведь тоже ненавижу монополистов, как их ненавидит весь народ, и рад буду насолить тем, которые хотели спустить меня в ад.

8

Пленарное заседание конгресса в понедельник началось в полупустом зале. Объявленные еще с субботы утренние выступления южноамериканских делегатов не вызывали интереса.

— Создается впечатление, — сказал Егор, сидевший в зале рядом со своими друзьями, — что они по очереди читают один и тот же текст заранее составленного выступления.

— В том, что Лифкен подготовил текст выступлений, можно не сомневаться, — отозвался Сапегин.

Он окинул взглядом зал. Большая половина стульев пустовала. Сидящие читали газеты, разговаривали.

Из фойе доносились взрывы хохота.

— Странно, что сегодня заполнены все места для публики, — заметил Сапегин.

Действительно, все места для публики были заняты. Мало того, многие стояли у стен и в проходах.

— Я думаю, их вознаградит речь Джонсона, — шепнул Анатолий Батов. Максим Иванович! Вам когда обещали предоставить слово для предложения?

— Сегодня не дадут. Требуют, чтобы заранее сообщил текст речи. А если им заранее сказать, что я собираюсь выступить с призывом подписать коллективный протест против применения биологического оружия, то уж наверняка помешают. Разве я вам не говорил, что мы договорились с Джонсоном, что он выступит с этим призывом во время своей речи?

— Уж если вас прервали, — сказал Егор, — то Джонсону и подавно не дадут говорить.

Сапегин молча кивнул головой и добавил:

— Будем надеяться.

После перерыва зал наполнился делегатами. Первым выступил Джонсон. Молодые советские ученые ожидали сразу же услышать страстную обличительную речь, но ученый поднес к очкам напечатанные страницы и начал негромко читать доклад. Это был обстоятельный обзор сельскохозяйственных вредителей и болезней на всем земном шаре. Из доклада явствовало, что главнейшей причиной огромной гибели растений является отсутствие должной борьбы с сельскохозяйственными вредителями и болезнями. Это обусловливалось интересами конкурирующих капиталистических групп. Все слушали внимательно. Факты уже упоминались, но выводы напрашивались иные.

Сапегин видел, как нервничает Лифкен, сидящий рядом с президентом, а секретарь просто съежился. Джонсон читал выдержки из подлинного доклада Стронга, копию которого Стронг заблаговременно послал Джонсону по почте для ознакомления.

Конечно, Джонсон был потрясен чудовищным обманом, когда Лифкен выдал свое выступление за чтение подлинного доклада Стронга. И Джонсон решил разоблачить Лифкена. Сначала он намеревался огласить основные положения доклада Стронга. Свои обвинения он приберегал под конец.

Лифкен растерялся… Сообщить о создавшемся положении Дрэйку — значило признаться в невыполнении лично им, Лифкеном, приказа Дрэйка: захватить все экземпляры доклада Стронга. Лифкен дважды заверил Дрэйка, что все копии у него в сейфе. И все же Лифкен решил действовать. Он несколько раз наклонялся к уху председателя, настойчиво убеждая его в необходимости прервать доклад «по особой причине».

Председательствующий недоуменно пожимал плечами, ерзал на стуле, растерянно разводил руками и советовал Лифкену обратиться к Дрэйку. Лифкен же не хотел этого.

После скандального срыва выступления Сапегина председатель не решался по своей инициативе прервать Джонсона из-за какой-то непонятной «особой причины». В конце концов председатель спросил Дрэйка по телефону, как быть, но тот приказал без нужды не прерывать оратора.

Листы в руках Джонсона дрожали все сильнее и сильнее. На это многие обратили внимание. Председатель приказал служителю налить из бутылки, стоящей на кафедре перед Джонсоном, стакан фруктовой воды. Но Джонсон так волновался, что даже не заметил этого.

Лифкен продолжал требовать, чтобы председатель прервал оратора. Наконец председатель уловил в утверждениях Джонсона намеки на пропаганду против существующих капиталистических порядков.

— Господин Джонсон! — прервал председатель докладчика. — Я прошу вас воздержаться от пропаганды, а таковой, как я уже в свое время имел честь заметить профессору Сапегину, являются обвинения в умышленном заражении полей, если это не подкрепляется фактами. Чем вы можете доказать, что «фитофтора специес», появившаяся на полях американских фермеров, не является фактором, вызванным естественным возникновением нового вида известного заболевания?

— Но «фитофтора специес» появилась только на полях тех фермеров, которые не желают подчиняться синдикату Дрэйка.

— Случайное совпадение! Или у вас есть факты, подтверждающие, что люди Дрэйка ходили по полям и рассеивали заразу?

Советские делегаты заметили смущение Джонсона.

— Не обязательно ходить по полям, — возразил Джонсон. — Известно, что микроскопические капли пара образуются при кашле или чихании и называются «аэрозоли». Они способствуют передаче болезни. Но известны и искусственные аэрозоли, создаваемые путем распыления маслянистых растворов под высоким давлением через очень узкие отверстия. Их могут распылять самолеты.

— Вы сами видели самолеты, распыляющие аэрозоли на полях фермеров?

Джонсон сознался, что не видел.

— Или вы, — строго заявил председатель, — будете ссылаться на проверенные факты, или я вынужден буду лишить вас слова!

— А народ, который все видел, вы можете лишить слова? — закричал Джонсон, потрясая листами. — Я не видел, зато другие видели! Биологическая бомба — не пустая выдумка, она существует, она есть! — Джонсон волновался все более и более.

— Эх, теряет зря время, не утерпел! — пожалел Роман. — Хотя бы успел обратиться с призывом.

— Где же она, где? — И председатель вскочил с места. — Есть она у вас?

— У меня нет!

Председатель саркастически улыбнулся. В зале засмеялись. Джонсон растерянно оглянулся. Он уже жалел, что дал себя отвлечь и теперь ему не дадут докончить доклад, не дадут обратиться с призывом подписать коллективный протест против использования биологического оружия. И вдруг Джонсон увидел Вильяма Гильбура. Тот сидел в первом ряду, на местах для публики.

— Фермер Гильбур может подтвердить справедливость моих слов! громогласно заявил Джонсон, с надеждой глядя на Гильбура. Ученый достал платок, вытер потный лоб и бритую голову.

Председатель, в свою очередь, растерялся. Он даже не сразу заметил сигналы красного мигающего глазка лампочки. Председатель сел и поднес наушник к уху.

— Пусть Гильбур выступит! — распорядился Дрэйк.

— Будем, как всегда, объективны и беспристрастны, — провозгласил председатель вставая. — По просьбе профессора Джонсона, пригласим на трибуну фермера Гильбура.

Это были ужасные минуты для Гильбура. Он совершенно не собирался выступать. Он шел, как на эшафот, и не мог смотреть в честные глаза победно улыбавшегося Джонсона. Гильбур не мог смотреть в глаза сидящим в зале. Самое ужасное заключалось в том, что он не мог сказать правду, а волнение его усилилось возгласами из публики: «Не робей! Говори честно!»

Гильбур не мог понять, почему сегодня места для публики заняли люди с мозолями на руках.

— Мои посевы не были заражены, — соврал Гильбур и, не глядя ни на кого, поспешил к выходу из зала.

Сторонники Лифкена аплодировали. Со стороны публики доносились обидные для Гильбура возгласы.

— Может, еще кто-нибудь желает сказать? — предложил развеселившийся председатель.

Среди публики возникло небольшое движение. Вперед вышел высокий, стройный мужчина с чемоданом и уверенно пошел к трибуне. Все с интересом смотрели на незнакомца. При полном молчании в зале незнакомец взошел на трибуну.

— Здесь, — сказал Гаррис (а это был он), — требовали фактов. Правильно! Факты — упрямая вещь. И если я скажу вам, что существуют огромные, как ангары, помещения, где разводят вредных жуков, а личинки их хранят в специальных холодильниках, вы потребуете указать точный адрес и владельца?

— Да, прошу указать, — заявил председатель настороженно.

— И вы совершенно правы в этом, — в тон ему ответил Гаррис. — Я укажу точный адрес, уж будьте уверены. Это же недопустимое изуверство — заражать поля честных тружеников жуками и микробами! Мы не можем допустить, чтобы уничтожались поля наших фермеров и в стране искусственно создавалась нехватка продуктов!

— Кто это делает, кто? Или я лишу вас слова! — истерично выкрикнул председатель.

— Подрывные элементы! — ответил Гаррис, чем поверг председателя в замешательство, ибо подрывными элементами буржуазные газеты обычно называли прогрессивных людей. — Да, — заявил Гаррис, — именно подрывные элементы! А вот что они грузят на самолеты!

Гаррис вынул из чемодана и поставил на трибуну два громоздких ящика. Обратив к залу этикетку одного ящиков с изображением рождественского деда, он громко объявил:

— Читаю надпись: «Стеклянные елочные игрушки. Осторожно, не бросать!» Итак, судя по надписи, в ящике помещаются стеклянные елочные игрушки!

При напряженном молчании затихшего зала Гаррис открыл картонный ящик и вынул металлический сосуд, контейнер. Затем раскрыл его и показал лежащие в четырех отсеках фарфоровые сосуды.

Гаррис вынул сосуды и быстро пошел по проходу, раздавая их желающим для осмотра. Один сосуд удалось получить Роману, сидевшему крайним.

— Откуда это у вас? — крикнул председатель.

— Все скажу! — обещал Гаррис, возвращаясь на кафедру. — Содержимое этих сосудов выбрасывают на фермерские поля, а потом объявляют их зараженными. И хотя, например, колорадский жук не страшен для пшеничных посевов, но даже пшеничные посевы уничтожают под тем предлогом, чтобы с зерном не разнести вредителей.

— Что там в сосудах? — крикнул председатель в зал.

— Каждый может определить, что это разновидность колорадских жуков, заявил Сапегин с места и добавил: — Прошу учесть, что «сделано в США» «Made in USA» — и экспортируется за границу. Итак, мы видим перед собой биологическую бомбу.

— Дайте мне сюда! — закричал председатель.

Кто-то из делегатов подал одну биобомбу на стол президиума. Лифкен слишком хорошо знал эти биобомбы, но он мастерски разыграл удивление.

— Где вы взяли? — спросил председатель у Гарриса.

— Такие биобомбы, — сказал Гаррис, — производятся в инсектарии Института Стронга, оттуда их развозят во все концы света. Американский парламент обязан запретить применение этого биологического оружия. Если не верите, идите туда, и во втором дворе вы увидите собственными глазами производство биобомб.

— Вот вам факт! Факт! Факт! — кричал Джонсон.

— Одна из выгоднейших отраслей американской человекоубойной промышленности! — сказал Сапегин с места. — Это организация голода биологическими средствами.

— Пропаганда! — заорал председатель.

— Прекратите, прекратите это! — кричал Лифкен.

— Смотрите! — крикнул Гаррис с кафедры, поднимая над головой сосуд. Вот еще один вид биологической бомбы для распространения микробов сибирской язвы и других болезней посредством зараженных мух, перьев, листьев и насекомых!

Казалось, в зале разорвалась атомная бомба. Все ринулись к кафедре, чтобы убедиться собственными глазами. Снова завыл радиоглушитель, и в зале вдруг потух свет. Над дверями зажглись красные и синие неоновые надписи: «Выход». Делегаты покидали зал. Гаррис затерялся в толпе.

В фойе все слышали радиопередачу об оскорблении американского гостеприимства советской делегацией.

— Мы, — заявил диктор, — огласим выступление молодого советского ученого Крестьянинова, выступившего от имени советской делегации на приеме у Мак-Манти.

Все выходившие останавливались и слушали.

В темноте зала Роман Крестьянинов, с портфелем в руке «прикрывая тыл», отстал от своих, с трудом сдерживая чей-то натиск сзади. Кто-то его толкнул, пытаясь вырвать портфель. Роман осветил незнакомца электрическим фонариком и увидел рослого детину с изуродованными ушами и приплюснутым носом.

— Руки прочь! — крикнул Роман, с трудом удерживая портфель.

— Я из службы карантина! — заявил детина. — Мы должны задержать этих вредных жуков, которые находятся в биологической бомбе в вашем портфеле. Это наша служебная обязанность!

Группа молодых людей крепко взялась за портфель и потащила его к двери. Роман не выпускал из рук портфеля и вынужден был следовать за ними. Тащивших несколько удивило спокойствие молодого человека и то, что он не зовет на помощь.

Шесть молодчиков во главе с «типом» — так Роман окрестил детину со сплющенным носом — втащили молодого человека в гараж. «Тип» вырвал портфель из рук Романа.

— Это насилие! — сказал Роман. — Я буду жаловаться!

«Тип» неприятно рассмеялся и вдруг почтительно вытянулся. В помещение вошел Луи Дрэйк.

— На меня напали, — заявил ему Роман и хотел рассказать, что произошло.

Но Луи Дрэйк с досадой махнул рукой и приказал открыть портфель. Он оказался запертым. На требование отдать ключ Роман отрицательно покачал головой. Он был тщательно и бесцеремонно обыскан. Ключа не обнаружили. «Тип» вытащил нож и распорол портфель. Крик ярости вырвался у Луи Дрэйка: портфель был пуст.

Роман Крестьянинов не мог удержаться от торжествующей улыбки. Маневр удался. Конечно, Сапегин ожидал нападения, и задача Романа была — отвлечь внимание нападающих, что он и выполнил блестяще. Правда, он перестарался в том смысле, что не кричал и не звал на помощь в зале, когда на него напали. Между тем Сапегин заранее с ним условился, что когда Романа задержат, он закричит — и тогда Сапегин придет к нему на помощь. Егор же вынесет биобомбу из зала в фойе для дальнейшего ее обозрения журналистами и властями.

— Где биобомба? — заорал вне себя Луи Дрэйк.

«Тип» уперся в живот Романа дулом пистолета.

— Роман, где ты? Роман! — послышался во дворе обеспокоенный голос Анатолия.

— Я здесь! — изо всех сил крикнул Роман и услышал грохот. Глаза его застлала кровавая пелена. Он рухнул на пол.


Leave a Reply