Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


Космонавтика

Михаил Фёдорович Ребров — Дорогой Гагарина

Posted by

Михаил Фёдорович Ребров - Дорогой ГагаринаГерман Степанович Титов

Летчик‑космонавт СССР, Герой Советского Союза, генерал‑лейтенант авиации Герман Степанович Титов. Родился в 1935 году в селе Верхнее Жилино Алтайского края. Член КПСС. Совершил первый многовитковый полет в космос в 1961 году.

Каждый человек ищет свое место в жизни. Он тоже искал. Сызмальства приученный к мысли, что ничто не дается без напряженной работы – ни радость познания, ни обыкновенный кусок хлеба, – Герман привык полагаться на собственные силы и поэтому верил в себя, а не в счастливую случайность. И если удачи его не обходили, то вовсе не потому, что ему везло. Он из тех, кого называют одержимыми.

С чего началась эта одержимость? Перед полетом Юрия Гагарина я спросил его об этом. Он задумался, словно вопрос вдруг заинтересовал и его, долго смотрел куда‑то в сторону, выстукивая пальцами неровный, сбивчивый ритм, и наконец сказал:

– Пожалуй, сегодня на этот вопрос не смогу ответить.

Тогда я сам стал думать, как бы мог ответить Герман Титов на мой вопрос. Получилось так.

«Хочется собраться с мыслями, понять, прочувствовать наступающее свершение, но что‑то упорно мешает сосредоточиться. Что это? А, это кузнечик… Затаился где‑то в кустах горькой, как обида, полыни и звонко на всю казахскую степь строчит и строчит свою извечную песню. Зачем он здесь и почему так упорно трещит? Ведь сейчас произойдет такое!..

Я смотрю вдаль, туда, где высится гигантское тело ракеты. Серебристая, огромная, без поддерживающих монтажных ферм, она так просто вписывается в панораму степи и, почти сливаясь с белесым от безжалостного солнца небом, будто дрожит – то ли от марева утренней дымки, то ли от нетерпения – скорее, скорее оторваться от Земли и умчаться в выси Вселенной!

А там, на самой вершине фантастической сигары, за холодными листами металла, за крепкой тканью скафандра, там человек. Там Юрий.

…Таким я запомнил утро космической эры.

События, свершившиеся в тот день, еще долго продолжали волновать сердца людей, переполняя их счастьем ощущения собственной силы и величия. А у советских космонавтов шла обычная, будничная работа. Теперь надо было делать больше, идти дальше. Вселенная ждала второго землянина. Вторым был назначен я…»

Он был дублером космонавта‑1. Дублер… В этом простом слове заложен большой смысл, и понять его не так просто. Для этого надо самому все прочувствовать, пережить. Недаром после полета Юрия Гагарина его дублер был награжден орденом Ленина! В этой награде – высокая оценка труда дублера.

Поэт Валентин Вологдин сказал:

Глухая ночь,

Глубокий сон.

Два сердца

бьются в унисон.

Рассвет невозмутим

и тих.

Горячий завтрак на двоих.

На два плеча

ложится жгут.

Двоим, прощаясь, руку жмут.

Один

переступил

черту.

Другому –

в следующий раз…

Итак, он летчик‑космонавт. Когда речь заходит о летчике, то всегда говорят, что небо влекло его с малых лет, а мечта водить в вышине крылатые машины родилась в тот самый момент, когда застрекотал над головой мальчишки первый в его жизни самолет.

Герман Титов в мальчишеские годы не мечтал стать летчиком. Это уже потом он отвоевал у природы кусочек небесной голубизны и спрятал его в своем сердце. Интерес был к другому. Он смотрел на звезды. Подолгу, с увлечением. Мигают в глубокой черной мгле мириады огоньков холодным, призрачным светом. Красиво! А что там, за этой красотой? В школе говорили – планеты, Галактика, Млечный Путь… Слова, в общем‑то, для мальчишки малопонятные. Пусть так, но смотреть на звезды все равно интересно.

Он рос в семье учителя. Отец, Степан Павлович, преподавал русский язык и литературу, неплохо рисовал, любил музыку, играл на скрипке. Спокойный и рассудительный, он примером, а не назиданием приучал детей к труду, терпеливо и настойчиво воспитывал уважение к людям, верность товариществу. Любил Степан Павлович повторять одну фразу, которая запомнилась Герману на всю жизнь: «Кто не знает вкуса горького, тот не знает и сладкого».

Многое в его характере, взглядах – от интересных, настоящих людей, встречи с которыми щедро дарила ему жизнь, – это его учителя, сокурсники, однополчане, друзья, родные. И он стремился быть достойным уважения этих людей.

Рассказы деда о первых коммунарах и коммуне «Майское утро», жестоких схватках с кулацкими бандами, о друге местных бедняков Андриане Митрофановиче Топорове…

Проводы отца на фронт. Знакомство со сверстниками, эвакуированными из осажденного Ленинграда. Изнурительная работа в поле. И книги, книги, книги…

В школе увлекся техникой. Самой первой машиной, которая открыла перед Германом свои тайны, был старенький кинопроекционный аппарат. Он казался чудом: в нем стучали колесики разных размеров, хитро переплетались тонкие ременчатые передачи, в лабиринте крутящихся валиков бежала лента… Мальчишка неотступно ходил за киномехаником, приставал до тех пор, пока тот не объяснил устройство аппарата. И скоро Герман сам крутил фильмы в сельском клубе…

Потом его занимал автомобиль, и он не успокоился, пока не научился его водить. Были трактор, радиотехника, долгие бессонные ночи над самодельным приемником, школьный радиоузел и даже маленькая электростанция…

Казалось, только вчера переступил порог школы, а позади уже десять лет. Каким он будет, новый виток жизненной спирали? Из тысячи дорог надо выбрать одну, чтобы потом не начинать жизнь заново. Когда в Барнаульском военкомате его спросили, куда он хочет пойти служить, он без колебаний ответил: «В авиацию, в летное училище».

Первые основы теории и первые полеты, короткие письма домой: «Все нормально. Здоров. Не волнуйтесь…»

Мы все чуть ли не с самых первых самостоятельных шагов в жизни привыкли к словам – «человек – творец, человек – победитель». А вот испытать это чувство во всей его полноте удавалось не каждому. Праздничное ощущение силы, удачи, умения, гордое «Я могу!» приходит только после упорного труда. Он это понял там, в училище. Инструктор капитан Киселев внушал курсантам:

– Я из вас готовлю летчиков‑истребителей, которые за все и всегда отвечают сами. И нередко отвечают жизнью. И не только своей, но и жизнью товарища. И если ты растяпа на земле – таким же останешься в воздухе…

Небо… Оно не сразу впустило к себе. К нему надо было карабкаться, цепляться за «выступы» аэродинамики, теории двигателей… Надо было не заучить, а понять, что такое дисциплина полета, что такое умение побеждать.

Через все это он пришел к своему небу. И оно стало родным. Он полюбил его, оранжево‑огненное на рассвете, отмытую синь в ясный морозный полдень. Он полюбил прозрачность утра, когда небо над аэродромом словно переливается в едва уловимом мареве и перезвоне жаворонков. Он научился по оттенкам неба предсказывать погоду, упивался сладостью стремительного полета, и не было для него ничего на свете краше глубокой небесной голубизны, огромной высоты, такой высоты, с которой видно на сотни верст окрест, которая отодвигает горизонт.

Большое небо покорялось медленно, с трудом. Оно требовало, чтобы человек отдавал себя всего: с его волей и напряжением, мечтой и упорством. Но именно в этом труде и была «воздушная поэзия», которую, как говорит он сам, «испытывает человек на стремительном реактивном самолете, когда в какие‑то доли мгновения в нем воедино сливаются и время, и скорость, и нарастающая мощь двигателя. Что‑то необычайно властное и горячее вливается в каждую клеточку тела, в каждый твой нерв, и появляется неудержимое желание послать МиГ вперед еще быстрее, ощутить могучее давление его крыльев на воздух во время крутого виража…»

Так появлялся у него свой летный почерк.

После училища – небо Ленинграда. Небо города‑героя, небо, которое хорошо знало и помнило многих бесстрашных асов мирного и военного времени. Он летал в этом небе, он учился защищать его.

Шел 1959 год. Уже появились на орбитах первые советские спутники, все чаще звучало казавшееся еще совсем недавно фантастическим слово «космос», где‑то трудились большие научные и производственные коллективы, претворяя в жизнь идеи Циолковского. В ту пору начинался набор в отряд космонавтов…

Разные люди собрались в первом отряде Звездного: разные характеры, несхожие вкусы. Но в главном они были схожи и едины. Их объединяли крепкие духовные связи, единство цели, единство стремлений, единство мечты. Со стороны посмотришь – однообразие: учеба и тренировки, учеба и тренировки… Было и сложно, и трудно, но интересно. Право остаться в отряде и готовиться к старту давали смелость, хладнокровие, быстрота реакции, знание техники, высокое профессиональное летное мастерство, отличное здоровье.

В новую среду входили по‑разному: кто легко, кто трудно. Титов быстро сходился с людьми. Товарищи любили его за разносторонность и яркость натуры. Он любил музыку, литературу, читал на память главы из «Евгения Онегина», хорошо декламировал Маяковского и Лермонтова, пел, неплохо рисовал, не имел равных в стремительном танце, на гимнастических снарядах и игровых площадках… Склонный к размышлениям, он удивительно тонко чувствовал собеседника, прислушивался к чужому мнению, но никогда не отступал от своих принципов.

И еще. Во время занятий в конструкторском бюро он внес несколько технических предложений, с которыми согласились ученые. Быть может, учитывая все эти качества Титова, когда готовился второй старт и поначалу проигрывался вариант трехвиткового полета, академик Королев настоял на суточном рейсе.

Михаил Фёдорович Ребров - Дорогой Гагарина
…поработать над книгой воспоминаний «Голубая моя планета». Г. С. Титов. 1962 г.

…Степь Байконура дышала жаром, запахом засохшей полыни, пылью. Уже перед самой посадкой в лифт он обернулся. Чуть в стороне от ракеты стояла группа людей. Среди провожающих он сразу же нашел Королева. Их взгляды встретились. Космонавт увидел в глазах Главного конструктора и отцовскую любовь, и требовательность Командира, и твердую уверенность в успехе. «Наверное, он тоже мечтал о такой минуте в своей жизни, – подумал вдруг Герман. – Мечтал о своем полете к звездам». Он последний раз поднял руку и шагнул в металлическую клеть лифта.

Начался предстартовый отсчет времени – с отметки двухчасовой готовности до нуля. Проверка оборудования, работы систем телеметрии, разные предстартовые дела и … мысли.

Он думал. О чем? Уже потом, вспоминая все, что было в то августовское утро 1961‑го, он скажет:

– Взглянул на часы. Остались считанные минуты… Что же я чувствовал? Страх? Во всей моей сознательной жизни, во время первых прыжков с парашютом, в моменты других так называемых острых ощущений я не испытывал этого чувства, потому что всегда знал, на что иду… И все, что я ни делал до сих пор, приходило само собой, такое было ясное представление о долге и желание подчинить свои интересы интересам дела.

Последние секунды. Самые последние. Вспомнились слова Главного: «Если космонавт чувствует перед полетом в космос, что идет на подвиг, значит, он не готов к полету». Вихрем пролетел в голове порядок операций при старте, взгляд еще раз обежал приборы, надписи на горящих табло. Доложил на пункт управления:

– К полету готов…

Он пробыл в космосе сутки, точнее, 25 часов 18 минут, отсчитав по космическому спидометру 700 тысяч километров. Это была новая веха в развитии космонавтики, важный этап в пауке. О споем полете он докладывал нашим академикам, рассказывал ученым Америки, Югославии и ГДР, студентам Рангуна и Джакарты, докерам Хайфона и рабочим Турина…

Поездки, встречи… Он стал членом редакционной коллегии журнала «Авиация и космонавтика», его избрали президентом Общества советско‑вьетнамской дружбы. Было мною дел – трудных и простых, интересных и неинтересных, но, главное, необходимых. И никогда не покидала мысль, что нужно учиться.

Он пошел в Военно‑инженерную академию, знаменитую «Жуковку». С жадностью набрасывался на задачи, выбирая посложнее. Курсовые проекты делал не «по образу и подобию», а находя собственное, оригинальное решение. Потом были защита дипломного проекта и новая работа. Правда, кабинетная. Как и прежде, много времени отнимали общественные дела, командировки. Но неба он не забыл. Оно снова и снова звало его к себе.

Как‑то, находясь в Звездном, я долго беседовал с ним. Сквозь пелену дождя проглядывали белые стволы берез. Собственно, я слушал – говорил он. О жизни, о счастье, о научных и технических проблемах, которые будут решены космонавтикой уже в XX веке, о стихах Расула Гамзатова и Маяковского и о многом другом.

– Скажи, Герман, а как ты представляешь свою работу дальше? Тебе не хочется стать, скажем, конструктором или ученым?

– Никогда об этом всерьез не задумывался. Впрочем, плох тот солдат… – Потом, подумав, добавил: – Моя жизнь – небо…

– Ну а если станешь первоклассным летчиком‑испытателем или испытателем ракетопланов, ты будешь считать, что достиг цели в жизни?

Улыбнувшись, он ответил:

– Кто‑то из мудрецов сказал: «Если я достиг цели жизни, то зачем тогда жить дальше?» А у поэта Кайсына Кулиева есть такие строки:

Люди, не можем достичь мы предела,

Лучшее слово и лучшее дело

Все еще впереди, все еще впереди.

Не подводите пока что итога.

Самая лучшая в мире дорога

Все еще впереди, все еще впереди…

После того вечера мы долго не встречались. Он уехал из Москвы. Уехал туда, где в стороне от оживленных воздушных дорог учат летать самолеты. Он летал, поднимая ввысь крылатые машины, – днем и ночью, в непогоду, в штормовое ненастье. Заставлял их «ходить» на предельных режимах, пробовал в критических ситуациях, испытывал в условиях помех, и не было конца упоению скоростью и высотой. Теперь это был другой Герман Титов – не мальчишка, страстно влюбленный в непокорное небо, а летчик‑инженер, строгий к себе и к машинам, которые попадали в его руки, скупой на оценки, дотошный.

Трудно ли было? За всю историю авиации (а ей уже под сотню) у летчиков не было легкой работы. Она всегда была по плечу только смелым, тренированным, закаленным. Современные же скоростные и высотные машины требуют мгновенной реакции, умения молниеносно анализировать и делать выводы, не терять голову даже в самых критических ситуациях.

Герой Советского Союза летчик‑космонавт СССР Герман Степанович Титов принадлежит именно к таким людям.

Месяцы складывались в годы. Как и самолеты, на которых он летал, они с неумолимой последовательностью и быстротой один за другим скрывались вдали. Только самолеты уходили в авиационные части, а вот годы… Гуще разбегались морщины на лице, глубже становились суждения. Во всем остальном он остался прежним – энергичным, неугомонным. Скажу только, что Титов получил в ту пору право летать на всех серийных сверхзвуковых самолетах, как обычных, так и с изменяемой в полете геометрией крыла. Вместе с этим он получил и квалификацию летчика‑испытателя.

Кто видел юбилейный фильм об авиационных и космических достижениях СССР, наверное, помнит кадры, снятые в небе над Домодедово, – филигранный пилотаж сверхзвуковых машин. Одну из них вел командир «Востока‑2».

Он никогда не переоценивал свои силы, возможности. Он убежден, что ошибка в оценке своих сил может стать трагедией в жизни человека. Быть может, поэтому он снова временно оставил небо. Почему? Надо было опять учиться. Командование направило его на учебу в Военную академию Генерального штаба имени К. Е. Ворошилова.

Узнав об этом, я вспомнил тот давний разговор в Звездном, мглистую сетку дождя, размытые стволы берез за оконным стеклом и его улыбающиеся глаза:

Все еще впереди, все еще впереди…

Да, таков он, генерал‑лейтенант авиации Г. С. Титов – дублер космонавта, человек, беззаветно влюбленный в небо, отличный знаток теории авиации и космонавтики, новейших проектов, проблем управления, навигации и связи. Он не мыслит прожить дня, чтобы не узнать что‑то новое, не сделать шаг вперед. Эти качества Германа Титова высоко ценят его друзья и коллеги.


Leave a Reply