Элитный блок ссылок. Заказ качественной рекламы ЗДЕСЬ!
☭ ☭
Уважаемый посетитель! Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования.
Пожалуйста, окажите сайту посильную помощь. Хотя бы символическую!
Я, Дамир Шамарданов, благодарю за вклад, который Вы сделаете.

Питер Шеффер — Амадей (пьеса в двух действиях)

Пьеса британского драматурга Питера Шеффера, мировая премьера которой состоялась в 1979 году на сцене Королевского национального театра Великобритании.
Источником вдохновения Шеффера при написании «Амадея» стала «маленькая трагедия» А.С. Пушкина «Моцарт и Сальери», а также одноименная опера Н.А. Римского-Корсакова. Перед началом работы Шеффер прочитал много литературы о Моцарте, в том числе его письма, которые он характеризовал как «написанные будто восьмилетним ребенком». Поэтому его образ великого композитора получился таким непосредственным, развязным, несерьезным. Пьесу Шеффера часто обвиняли в художественной неаккуратности: согласно свидетельствам современников, едва ли неприязнь между Моцартом и Сальери доходила до тех высот, которые описывает автор.
Одним из главных героев пьесы является музыка Моцарта. В течение действия можно услышать отрывки из самых известных опер композитора: «Похищение из сераля», «Женитьба Фигаро», «Дон Жуан», «Волшебная флейта».
В 1984 году чешский режиссер Милош Форман снял фильм «Амадеус» по пьесе Шеффера. Фильм завоевал множество наград, в том числе «Оскар» за лучший фильм и лучший сценарий.

Действующие лица:

Антонио Сальери  – придворный композитор и капельмейстер

Вольфганг Амадей Моцарт  – австрийский композитор, вундеркинд, теперь взбалмошный, энергичный и всё такой же гениальный

Констанция Моцарт (Вебер)  – жена Моцарта

Иосиф II – император Священной римской империи

Граф Иоган Килиан Фон Штрек – королевский гофмейстер

Граф Франц Орсини‑Розенберг – директор Императорского оперного театра

Барон Годфрид Ван Свитен – префект Императорской библиотеки

Мажордом

Два ВЕНТИЧЕЛЛИ [1] (Первый и Второй)  – «Маленькие ветерки, вестники слухов, сплетен и новостей, играют также двух кавалеров на балу в первом действии.

Мимические роли:

Капельмейстер Бонно – композитор

Лакей Сальери

Повар Сальери

Катарина Кавальери – оперная певица, ученица и любовница Сальери

Священник

Тереза – жена Сальери

Граждане Вены, также исполняют роли слуг, которые передвигают мебель и приносят реквизит.

Действие происходит в Вене в ноябре 1823 года и в виде воспоминания в период десятилетия 1781–1791 г.г.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

1. Вена

В полной темноте театр наполняется неистовым и яростным шепотом, напоминающим свистящее шипение змей. Сначала ничего нельзя разобрать, кроме одного слова – «САЛЬЕРИ», которое повторяется во всех уголках театра. А затем и другое, еле различимое – «УБИЙЦА!»

Шепот нарастает, становится громче, создавая злобную накаленную атмосферу. Постепенно освещается малая сцена, на которой появляются силуэты мужчин и женщин в цилиндрах и кринолинах начала XIX века. Это ГРАЖДАНЕ ВЕНЫ, наперебой повторяющие друг другу последние слухи и сплетни.

Шепот.  Сальери!.. Сальери!.. Сальери!..

На авансцене в инвалидном кресле спиной к нам сидит старик. Нам видна только его голова в потрепанной красной шапочке и, может быть, шаль, накинутая на плечи.

Шепот.  Сальери!.. Сальери!.. Сальери!..

Двое пожилых мужчин в длинных плащах и цилиндрах того времени устремляются к нам из‑за кулис с разных сторон. Это ВЕНТИЧЕЛЛИ – вестники слухов, сплетен и новостей, действующие в пьесе от начала и до конца. Они говорят быстро, особенно когда появляются в первый раз, и сцена обретает характер быстрой зловещей увертюры. Иногда они обращаются друг к другу, иногда к нам, но всегда с восторгом сплетников, узнавших новость первыми.

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Шепот. Сальери!

Первый.  Но говорят!

Второй. Да, слышу!

Первый. И я слышу!

Второй.  Ведь говорят!

Первый и Второй. Я этому не верю!

Шепот. Сальери!

Первый.  Весь город говорит.

Второй.  Везде, куда не пойдешь, – говорят.

Первый. В кафе.

Второй.  В опере.

Первый. В парке Пратер.

Второй.  В трущобах.

Первый. Говорят, даже сам Меттерних повторяет.

Второй. Говорят, даже Бетховен, его старейший ученик.

Первый. Но почему теперь?

Второй.  Когда прошло столько лет?

Первый. Через тридцать два года!

Первый и Второй. Я этому не верю!

Шепот.  Сальери!

Первый. Говорят, весь день об этом кричит.

Второй. Рассказывают, что и ночью.

Первый. Дома сидит.

Второй. Никуда не выходит.

Первый. Вот уже целый год.

Второй.  Нет, даже дольше, дольше!

Первый. Ему ведь под семьдесят?

Второй.  Нет, больше, больше!

Первый. Антонио Сальери…

Второй.  Знаменитый маэстро…

Первый. Громко об этом кричит!

Второй.  Во всю глотку орет!

Первый. Нет, это не возможно!

Второй. Невероятно!

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Шепот. Сальери!

Первый. Я не знаю, кто пустил эту сплетню!

Второй. Нет, это я знаю, кто проболтался!

Два старика – один тощий, другой толстый, выходят из толпы на авансцену с разных сторон. Это ЛАКЕЙ и ПОВАР Сальери.

Первый (указывая на одного из них) . Лакей Сальери!

Второй  (указывая на другого). Да, повар его!

Первый. Лакей слышит, как он вопит!

Второй. Повар – как он плачет!

Первый. Ну что за история!

Второй. Что за скандал!

ВЕНТИЧЕЛЛИ быстро двигаются в глубь сцены в разные стороны, и каждый молча берет под руку одного из стариков. ПЕРВЫЙ быстро ведет на авансцену ЛАКЕЯ, ВТОРОЙ – ПОВАРА.

Первый (лакею). Что же говорит твой хозяин?

Второй (повару).  О чем вопит капельмейстер?

Первый. Дома в одиночестве.

Второй.  Весь день и всю ночь.

Первый. В каких грехах кается?

Второй. Этот старик…

Первый. Этот отшельник…

Второй.  О каких ужасах вы узнали?

Первый и Второй.  Скажите нам! Скажите нам! Расскажите сейчас же! О чем он кричит? О чем вопит? Кого вспоминает?

ЛАКЕЙ и ПОВАР молча указывают на САЛЬЕРИ.

Сальери (громко кричит ). Моцарта!

Пауза.

Первый (шепотом).  Моцарта!

Второй (шепотом).  Моцарта!

Сальери. Perdonami, Mozart! Il tuo assasino – ti chiede perdono![2]

Первый (в изумлении). Прости, Моцарт?

Второй  (в изумлении). Прости своего убийцу?

Первый и Второй. О, господи! Помилуй нас!

Сальери. Pieta, Mozart! Mozart, pieta![3]

Первый. Сжалься, Моцарт!

Второй. Моцарт, сжалься!

Первый. Когда волнуется, говорит по‑итальянски.

Второй. Когда спокоен – по‑немецки.

Первый. Perdonami, Mozart! [4]

Второй. Прости своего убийцу!

ЛАКЕЙ и ПОВАР идут в разные стороны и останавливаются у кулис. Пауза. Глубоко потрясенные ВЕНТИЧЕЛЛИ крестятся.

Первый. Знаешь, а ведь об этом и раньше были слухи.

Второй. Тридцать два года назад.

Первый. Когда Моцарт был при смерти.

Второй.  Говорил, что его отравили!

Первый.  И даже убийцу называл!

Второй. Болтали, виноват Сальери!

Первый. Но не верил никто!

Второй.  Все знали, от чего он умер.

Первый.  От нехорошей болезни, конечно.

Второй. С кем не бывает?

Пауза.

Первый (лукаво).  А что, если Моцарт был прав?

Второй. Если в самом деле его кто‑то убил?

Первый. И кто? Наш первый капельмейстер!

Второй. Антонио Сальери!

Первый. Не может быть!

Второй. Совершенно невероятно!

Первый. Да и зачем?

Второй. Ради чего?

Первый и Второй. Что могло его заставить?

Первый. И зачем признаваться теперь?

Второй. Тридцать два года спустя?

Шепот. Сальери!

Пауза.

Сальери. Mozart! Mozart! Perdonami… Il tuo assasino – ti chiede perdono![5]

Пауза. Они смотрят на него, затем друг на друга.

Первый. Ты как думаешь?

Второй. А как ты думаешь?

Первый. Я этому не верю!

Второй. Я этому не верю!

Первый. Хотя как знать?..

Второй. Может, все же это правда?

Первый и Второй (шепотом).  Неужели он все‑таки убил его?

Шепот. Сальери!

ВЕНТИЧЕЛЛИ уходят. ЛАКЕЙ и ПОВАР остаются на разных сторонах сцены. САЛЬЕРИ резко поворачивает кресло и пристально смотрит на нас. Мы видим человека семидесяти лет от роду, в старом запачканном халате. Он встает, хмурится, словно хочет разглядеть кого‑то в публике.

           2. Апартаменты Сальери, ноябрь 1823 года. Ночь перед рассветом.

Сальери (взывает к зрителям).  Vi saluto! Ombre del Futuri! Antonio Salieri – a vostro servisio![6]

Часы на улице бьют три.

Как это не трудно, я почти могу разглядеть вас… Какое множество лиц! Сколько же там вас? Ждете своей очереди появиться на свет? Тени грядущего! Далекие мои потомки! Так станьте же видимы для меня! Прошу вас! Дайте мне себя увидеть! Войдите ко мне в эту старинную пыльную комнату сейчас, в ранний предрассветный час темного ноябрьского дня 1823 года… и будьте моими исповедниками! Войдите сюда и останьтесь со мной до зари. Только до зари. Ну хотя бы до шести утра!

Шепот. Сальери!

На малой сцене медленно опускается занавес, скрывая ГРАЖДАН ВЕНЫ. Теперь на нем тонкий контур высоких и узких окон.

Сальери. Вы слышите их? Вена – город злословия. Здесь все клевещут, даже мои слуги. Двое только и осталось.

Он указывает на них.

Пятьдесят лет служат у меня, с тех пор как я здесь поселился. Один – хранитель бритвы, другой – кондитер‑кулинар. Один заботится о моей красоте, другой же о моем желудке!

Обращается к слугам.

Ступайте прочь! Сегодня я не лягу спать совсем!

Слуги удивлены.

Но ровно в шесть утра чтоб вы оба были тут! Я буду бриться! И вашему капризному хозяину потребуется завтрак! (Он улыбается и хлопает в ладоши, чтобы прогнать их.) Via, via, via, via! Grazie![7] Ступайте прочь! Спасибо!

Слуги кланяются и уходят озадаченные.

Удивились?.. Ну что ж!… Я еще не так их завтра удивлю! (Он щурится и пристально вглядывается в публику, стараясь разглядеть ее.) О, так вы не желаете сюда ко мне пожаловать? А вы так отчаянно нужны мне сейчас! Ведь вас об этом умоляет… смертник! Что сделать, чтобы все‑таки увидеть вас? Во плоти воссоздать, чтобы вы стали моими самыми последними зрителями?.. Может быть с помощью заклинания?.. В операх всегда к ним прибегают. Конечно! Без этого не обойтись! Другого средства‑то нет! (Он поднимается.) Попробую заклинаниями вызвать вас к жизни сейчас же! Духов далекого будущего… Вот тогда я погляжу на вас.

Он встает с кресла и, склонившись над фортепьяно, начинает петь высоким, срывающимся голосом, подыгрывая себе в конце каждого куплета, в стиле Recitativo Secco.            [8]            В зале постепенно нарастает свет.

(Поет.)  Призраки грядущего!

Тени новых времен!

От вас труднее избавиться,

Чем от наваждений прошлого!

Появитесь с мерой сочувствия,

Ниспосланного все вышним!

Появитесь сейчас же…

Еще не рожденные!

Еще не испытавшие ненависти!

Еще никого не убившие!

Появитесь сюда ко мне из Вечности!

Свет в зале достигает наивысшего накала и больше не меняется.

(Переходит на разговор.) Так, получилось! Теперь я вас вижу! В таких делах я мастер! Вызывать духов к жизни заклинаниями я научился у кавалера Глюка, которому это всегда прекрасно удавалось. В его время люди и ходили‑то в оперу, чтоб только увидеть, как будут появляться то боги, то духи… Теперь же, когда на сцене господствует Россини, публика предпочитает им приключения парикмахеров.

Пауза.

Scusate.[9] Простите. Устал. Вызывать духов заклинанием – изнурительное занятие. Надо бы и подкрепиться! (Он идет к вазе с пирожными.) Мне и самому как‑то неловко, что первый грех, в котором следует вам признаться, – чревоугодие. Да, я – сластена! Мое итальянское обжорство, несомненно, детская слабость. Истина в том, дорогие друзья, что, как я ни старался, одолеть свое пристрастие к кондитерским изделиям Северной Италии, где я родился, мне так и не удалось. С трех и до семидесяти трех лет жизнь моя проходила под аккомпанемент жареных орешков в сахаре. (Сладострастно.)  Миланские пирожные! Ореховое безе! Яблоки в тесте с фисташковой приправой! Не судите меня слишком строго! Мы все храним в душе какие‑то патриотические чувства… Родители мои – подданные Австрийской империи – оба родом из Ломбардии. Отец был купцом в маленьком городке Леньяго, где мы жили. Представления о мире у отца с матерью не простирались за его пределы. Я же только и мечтал его покинуть. Понятие о божестве у них сливалось с обликом высочайшего императора Габсбурга, обитавшего в райских кущах чуть дальше Вены. И нужно им было лишь одно, – чтобы монарх оставил их в безвестности, ничем не нарушая их мещанское благополучие. Мне же требовалось ничто совершенно иное.

Пауза.

Мне нужна была Слава. Не скрою, что, подобно горящей комете, я хотел пронестись через всю Европу! Но прославиться я желал только с помощью музыки! Одной несравненной музыки! Музыкальная нота звучит либо чисто, либо фальшиво. Даже время не изменит этого. Ибо музыка дана нам от Бога! (Он взволнован воспоминаниями.)  Уже в десять лет музыкальный аккорд мог буквально вскружить мне голову. Чуть не до обморока. А в двенадцать я бродил по лесам и долам, напевая свои арии и гимны Господу. Больше всего мне хотелось стать одним из тех итальянских композиторов, кто славил его в прежние эпохи. Каждое воскресенье в церкви я вглядывался в лик его на стенке, с которой осыпалась штукатурка, и ощущал на себе его горящий взгляд. Я не имею ввиду Христа. Христос в Ломбардии – простак с ягненком на руках. Нет. Я говорю о закопченном лике Бога в пурпурных одеждах, взирающего на мир с высоты своей глазами сутяги. Купцы водрузили его туда. Эти глаза заключали сделки – реальные, необратимые. «Ты даешь мне то – я даю тебе это!» Ни больше, ни меньше. (В своем волнении он жадно пожирает сдобное печенье.) В ночь, когда я собирался навеки покинуть Леньяго, я пошел проститься с Ним и сам заключил такую сделку. Мне уже исполнилось шестнадцать. Дерзость моя граничила с отчаяньем. Преклонив колени перед Богом коммерции, я молился намалеванному образу всей силой своей страстной души. (Он становится на колени. Свет в зале начинает медленно гаснуть.)  Signore[10], дайте мне стать композитором! Даруйте мне столько славы, чтобы я мог ею упиться. Я же, в свою очередь, буду вести праведный образ жизни. Стану образцом целомудрия. Буду стремиться облегчать участь ближних. Имя ваше буду славить музыкой до конца своих дней! И когда я сказал «Аминь», то увидел, как загорелись Его очи.

(От имени Бога)  «Bene.[11] Хорошо, – сказал Он. – Ступай, Антонио. Послужи мне и людям и будь отныне благословен.» «Grazie!» – закричал я в свою очередь. «Я буду служить Тебе всю свою жизнь!» (Он встает на ноги.)  На следующий день неожиданно приехал друг семьи, который отвез меня в Вену и оплатил мои занятия музыкой. Вскоре я был представлен императору, который отнесся ко мне благосклонно. Мне стало ясно, что сделка моя с Господом состоялась.

Пауза.

Но в том же году, когда я покинул Италию, в Европе появился блистательный музыкальный гений, чудо‑виртуоз десяти лет от роду. Вольфганг Амадей Моцарт.

Пауза.

(Он улыбается зрителям.)  А теперь начнем, пожалуй! Милостивые дамы! Достопочтенные господа! Разрешите предложить вам спектакль, единственный в своем роде: мое последнее сочинение, озаглавленное «Смерь Моцарта», или «Виноват ли я?..» Посвящается вам, мои далекие потомки, в эту последнюю ночь моей жизни.

Он низко кланяется, расстегивая свой старый халат.

Когда он выпрямляется, сбрасывая старое платье и шапочку, – перед нами молодой человек в расцвете сил, в голубом камзоле и элегантной одежде знаменитого композитора восьмидесятых годов восемнадцатого столетия.

           3. Возвращение в восемнадцатый век.

Тихо звучит музыка. Это струнный квартет Сальери. Входят слуги. Один уносит старый халат и шапочку, другой ставит на стол подставку с напудренным париком, третий приносит стул и оставляет его с левой стороны в глубине сцены.

На малой сцене поднимается и раздвигается голубой занавес. Мы видим ИМПЕРАТОРА ИОСИФА II с придворными в золотых лучах, на фоне огромного золотого камина и золотых зеркал. Его величество восседает в кресле, держа в руках свиток и слушая музыку. Ее слушают и приближенные: ГРАФ ФОН ШТРЕК, ГРАФ ОРСИНИ‑РОЗЕНБЕРГ, БАРОН ВАН СВИТЕН, а также безымянный СВЯЩЕННИК в сутане. Входит очень старый придворный в парике и садиться за клавиши. Это капельмейстер БОННО. САЛЬЕРИ берет парик с подставки.

Сальери (молодым, уверенным голосом).  Место действия – Вена. Год, с которого мы начинаем, – 1781. Это все еще век Просвещения, безоблачное время, до тех пор, пока во Франции не заговорила гильотина и расколола наши жизни надвое. Мне тридцать один год. Я уже признанный композитор при дворе Габсбургов. У меня почтенный дом и почтенная жена Тереза.

Входит ТЕРЕЗА, полная невыразительная дама. Она держится очень прямо и усаживается на стул в глубине сцены.

Я говорю без тени иронии, уверяю вас, потому что единственное качество, которое ценили в домашних, – это отсутствие пылкости. Тереза заметно этим отличалась. (Церемонно надевает напудренный парик.)  И была у меня еще замечательная ученица – Катарина Кавальери.

С противоположной стороны вбегает КАТАРИНА. Это красивая девушка лет двадцати. Тихо звучит вокальная музыка. Мы слышим концертную арию в исполнении сопрано. Роли ТЕРЕЗЫ и КАТАРИНЫ без слов. Последняя, появившись на сцене, останавливается у фортепьяно и начинает изображать мимикой вдохновенное пение. Престарелый БОННО восхищенно аккомпанирует ей.

Она была бойкой девицей с веселыми глазками и соблазнительными губками. Я был очень влюблен в Катарину – во всяком случае она волновала меня. Но я был верен своей жене, потому что дал обет Богу. Я не касался Катарины даже пальцем, если не считать, что на уроках пения иногда – вот так – чуть‑чуть нажимал ей на диафрагму, чтобы лучше звучал голос. Мое честолюбие горело неугасимым огнем, и заветной мечтой было желание получить должность Первого королевского капельмейстера. В ту пору ее занимал Джузеппе Бонно. (Кивает на него.)  Ему было уже семьдесят лет, но казалось, он обладает даром бессмертия.

Все, кто на сцене, кроме САЛЬЕРИ, застывают на месте. Он же обращается к зрителям.

Когда вы появитесь на свет, вам будут рассказывать, что музыканты восемнадцатого века были на положении чуть ли не лакеев. Что они, мол, с готовностью служили аристократам. Это чистая правда. Но и чистая ложь тоже. Да, мы все были в услужении у богачей, но мы были учеными слугами! И ученостью своей восславляли заурядные жизни окружавших нас людей.

Звучит торжественная музыка. ИМПЕРАТОР продолжает сидеть, но остальные четверо мужчин – ШТРЕК, ВАН СВИТЕН, РОЗЕНБЕРГ и СВЯЩЕННИК – выходят на основную сцену и важно шествуют вдоль нее, а затем к своим прежним местам. СВЯЩЕННИК, ТЕРЕЗА и КАТАРИНА уходят.

Мы служили малоприметным людям – толстозадым банкирам, заурядным священнослужителям, бесталанным военачальникам и государственным деятелям – и увековечивали их тупость. Мы окрашивали их дни струнной музыкой divisi[12], заполняли их ночи музыкой chitarrone[13]. Создавали пышные процессии для их важной поступи, серенады для прикрытия их похоти. Звенящими рожками знаменовали охотничьи праздники. Громом барабанов прославляли их воинские доблести! Фанфары возвещали их рождение. Стенание тромбонов – их похороны! Когда они умирали, аромат прожитых ими дней сохранялся лишь потому, что были Мы, и наша музыку еще долго хранила о них память, когда уже никто не помнил об их политических доктринах.

ИМПЕРАТОР передает свиток ШТРЕКУ и уходит. На малой сцене остаются похожие на три иконы – полный и надменный ОРСИНИ‑РОЗЕНБЕРГ, шестидесяти лет, чопорный и благородный ФОН ШТРЕК, пятидесяти пяти лет, и пятидесятилетний ВАН СВИТЕН, образованный и серьезный. Освещение сцены несколько уменьшается.

Вот и скажите мне, прежде чем вы осмелитесь называть нас лакеями, кто же кому служил? И кто теперь, хотел бы я знать, в ваше время, сможет обессмертить вас?

ВЕНТИЧЕЛЛИ, появившиеся из‑за кулис с разных сторон, быстро устремляются на авансцену. Они теперь тоже молоды, в париках и одеты по моде конца восемнадцатого столетия. Их манера стала еще более конфиденциальной.

Первый (обращается к Сальери).  Сударь!

Второй (обращается к Сальери).  Сударь!

Первый. Сударь! Сударь!

Второй. Сударь! Сударь! Сударь!

САЛЬЕРИ жестом просит их подождать.

Сальери. Я стал самым преуспевающим молодым маэстро в городе музыкантов. И вдруг, без всякого предупреждения…

ВЕНТИЧЕЛЛИ нетерпеливо подходят с обеих сторон.

Первый. Моцарт!

Второй. Моцарт!

Первый и Второй.  Приехал Моцарт!

Сальери. Это мои вентичелли. Мои «маленькие ветерки», как я их называю. (Дает каждому по монете из своего кармана.) Секрет успеха, если живешь в большом городе, состоит в том, что бы всегда знать, что твориться у тебя за спиной.

Первый. Он покинул Зальцбург.

Второй. Собирается давать концерты.

Сальери. Я, конечно, знал о нем давно. Молва о его виртуозности обошла всю Европу.

Первый. Говорят, первую симфонию он сочинил пяти лет от роду.

Второй. Я слышал, что первое Кончерто, – когда ему было только четыре.

Первый. А первую оперу – в четырнадцать лет.

Второй. «Митридат, царь Понта» называлась.

Сальери ( обращается к ним).  Сколько же ему лет сейчас?

Второй. Двадцать пять.

Сальери (вкрадчиво).  И как долго он здесь пробудет?

Первый. Он не собирается уезжать.

Второй. Он приехал насовсем.

ВЕНТИЧЕЛЛИ исчезают.

           4. Шёнбрунский дворец.

На малой сцене освещается три надменные застывшие фигуры – РОЗЕНБЕРГА, ШТРЕКА и ВАН СВИТЕНА. ГОФМЕЙСТЕР передает ДИРЕКТОРУ ОПЕРЫ бумагу, только что полученную от ИМПЕРАТОРА. САЛЬЕРИ стоит на авансцене.

Штрек (Розенбергу). Вам поручено заказать герру Моцарту комическую оперу на немецком языке.

Сальери (зрителям). Это Иоган Киллиан фон Штрек, королевский гофмейстер. Истый придворный, до кончиков ногтей.

Розенберг (высокомерно).  Почему на немецком? Оперы исполняются только на итальянском.

Сальери (зрителям). Граф Франц Орсини‑Розенберг. Директор оперы. Имеет пристрастие ко всему итальянскому. Особенно благоволит ко мне.

Штрек (натянуто).  Его величеству дорога идея создания национальной оперы. Он пожелал услышать сочинение на чистом немецком языке.

Ван Свитен. Да, но почему комическую? Музыке не пристало быть смешной.

Сальери (зрителям). А это барон Ван Свитен. Префект императорской библиотеки. Приверженец Свободных масонов. Чувством юмора не наделен. За пристрастие к старомодной музыке удостоен прозвища Лорд Фуга.

Ван Свитен. На прошлой неделе я слушал примечательную и серьезную оперу Моцарта «Идоменей, царь Крита».

Розенберг. Я тоже. Совсем молодой человек, а замахнулся на тему явно не по плечу. Слишком остро! Слишком много нот!

Штрек (говорит Розенбергу настойчиво).  И тем не менее будьте добры передать ему заказ сегодня же.

Розенберг (нехотя берет контракт). Сдается мне, что с этим молодым человеком хлопот не оберешься (покидает малую сцену и подходит к САЛЬЕРИ ). В детстве он был вундеркиндом. Это никогда не предвещает ничего хорошего. Отец его, Леопольд Моцарт, известный музыкант в Зальцбурге, служит у епископа и, говорят, большой педант. Он без конца таскал мальчишку по Европе. Заставлял играть на клавесине с завязанными глазами, затем одним пальцем и все в таком роде. (обращается к САЛЬЕРИ.) Все вундеркинды отвратительны – non e vero, Compositore?[14]

Сальери. Divengono sempre sterili com gli anni.[15]

Розенберг. Precisamente. Precisamente.[16]

Штрек (подозрительно).  Вы это о чем?

Розенберг (беззаботно). Так, ни о чем, герр гофмейстер… Niente, Signore Pomposo![17]

Удаляется в радужном настроении. За ним уходит ШТРЕК. Он весьма раздражен. На авансцену выходит ВАН СВИТЕН.

Ван Свитен. Значит, встречаемся завтра в комитете по пенсиям для престарелых музыкантов?

Сальери (подобострастно).  С вашей стороны очень любезно, барон, что вы пожелали присутствовать.

Ван Свитен (снисходительно). Вы, Сальери, весьма достойный человек. Вам следует войти в наше масонское братство. Мы бы с радостью приняли вас.

Сальери. Весьма польщен, барон!

Ван Свитен. Если хотите, я позабочусь и вас определят в мою ложу.

Сальери. Не знаю, достоин ли я такой чести?..

Ван Свитен. Ну что вы! В нашей среде одаренные люди из всех сословий. Я даже собираюсь молодого Моцарта привлечь. Если, конечно, он произведет хорошее впечатление.

Сальери (кланяется). Разумеется, барон. Честь имею.

ВАН СВИТЕН уходит.

(Зрителям.)  Но честь, надо сказать, небольшая. В те годы почти все влиятельные люди были масонами. А ложа барона считалась самой модной. Что же до Моцарта – признаюсь, его приезд меня растревожил. Уж слишком его расхваливают. Захвалили совсем.

ВЕНТИЧЕЛЛИ появляются с разных сторон и быстро подходят.

Первый. Какой неукротимый дух веселья!

Второй. Какая легкость в манерах!

Первый. Врожденное обаяние!

Сальери (обращается к вентичелли). Разве? А где он поселился?

Первый. На Петер‑плац.

Второй. Дом номер одиннадцать.

Первый. Хозяйка пансиона мадам Вебер.

Второй. Сатана в юбке.

Первый. Комнаты сдает только мужчинам, потому что у нее целый выводок дочек.

Второй. Моцарт был обручен с одной из них.

Первый. Певицей по имени Алойза.

Второй. Но она отказала ему.

Первый. Теперь он волочится за другой сестрицей.

Второй. Констанцией!

Сальери. Уж не хотите ли вы сказать, что он был обручен с одной из сестер, а теперь хочет жениться на другой?

Первый и Второй (вместе). Вот именно!

Первый. Мамочка очень торопиться со свадьбой.

Второй. Чего не скажешь об отце.

Первый. Папочка просто покой потерял!

Второй. Каждый день пишет ему из Зальцбурга.

Сальери (обоим).  Хочу с ним познакомиться.

Первый. Он будет завтра у баронессы Вальдштатен.

Сальери. Grazie.

Второй. Там будет исполняться его музыка.

Сальери (обоим). Restiamo in contato.[18] Держите меня в курсе дела.

Первый и Второй. Certamente, Signore![19]

Уходят.

Сальери (зрителям). И я отправился к баронессе Вальдштатен. Этот вечер изменил всю мою жизнь.

           5. Библиотека в доме баронессы Вальдштатен.

На заднике малой сцены два элегантных занавешенных окна, обрамленных красивыми неброскими обоями. Двое слуг вносят стол, заставленный тортами, пирожными и десертами. Двое других вносят большое глубокое кресло с высокой спинкой и церемонно устанавливают его слева.

Сальери (обращается к зрителям). Я зашел в библиотеку, отведать угощения. Великодушная хозяйка выставляла здесь самые изысканные сладости, если знала, что я могу пожаловать. Sorbetti‑caramelli[20] – щербет крем‑брюле! И особенно восхитительный crema al mascarpone[21] – попросту говоря, сладкий сырок с ромом – совершенно неподражаем! (Он берет полную розетку с вазы для сладостей и садится в глубокое кресло, стоящее лицом к публике. Тем, кто появляется в глубине сцены, его не видно.) Я только устроился в глубоком кресле с высокой спинкой, чтобы полакомиться божественными яствами, в надежде, что меня никто там не увидит, как вдруг…

За сценой слышен шум.

Констанция (за сценой). Пик! Пик! Пик!

Из глубины сцены выбегает КОНСТАНЦИЯ. Это хорошенькая девушка лет двадцати, в нарядном платье, полная жизни. Сейчас она изображает мышку, быстро бежит через всю сцену и прячется под фортепьяно. За ней неожиданно выбегает небольшого роста, очень бледный большеокий молодой человек в роскошном парике и ярком дорогом платье и останавливается в центре, застывая, как кот перед прыжком, чтобы схватить мышь. Это ВОЛЬФГАНГ АМАДЕЙ МОЦАРТ. По мере того как мы знакомимся с ним в следующих сценах, мы узнаем, что это очень нервный, непоседливый молодой человек, у которого руки и ноги почти постоянно находятся в движении. Его голос, чистый и высокий, переходит в резкий незабываемый смех, напоминающий смех ребенка.

Моцарт. Мяу!

Констанция (выдает себя).  Пик!

Моцарт. Мяу! Мяу! Мяу! Мяу!

Он падает на четвереньки, делает страшное лицо, начинает шипеть и фыркать, загоняя в угол добычу. «Мышка» хохочет и визжит от удовольствия, но вырывается и бежит от «кота» через всю сцену. У кресла, где скрывается САЛЬЕРИ, она поворачивается, не зная куда броситься дальше. «Кот» приближается к ней все ближе и ближе.

Моцарт. Вот возьму да как прыгну! Схвачу мышку‑норушку! А потом – ам, ам, ам – где моя мышка‑глупышка?! Я разорву и проглочу ее без остатка!

Констанция. Нет, не надо!

Моцарт. Схвачу‑проглочу! Растерзаю! Этими страшными когтями‑ногтищами! Вот ведь как!

Ловит и валит ее на пол. КОНСТАНЦИЯ визжит.

Сальери (к зрителям). Я не успел подняться, а уж теперь не встанешь!

Моцарт. Возьму и разорву тебя пополам своими белыми клычками‑пятачками… Свою малютку Станцы‑ванцы‑банцы!

Она с удовольствием смеется. Он прижимается к ней.

Моцарт. Да ты дрожишь!.. Мне кажется, ты испугалась своего киску‑проказника!.. Я, верно, до смерти тебя напугал?! (Интимно.) Ты даже панталончики, наверное, запачкала?!

Она визжит, но сказанные слова ее не шокируют по‑настоящему.

Моцарт. Замарашка моя ненаглядная! Смотри, не наделай на пол!

Констанция. Ш‑ш‑ш‑ш! Тебя кто‑нибудь услышит! (Он имитирует непристойный звук ) Да перестань же, Вольферл! Ш‑ш‑ш‑ш!

Моцарт. Такое амбре разведем! Умрешь!

Констанция. Да нет же!

Моцарт.  Конечно, конечно, уже началось! Видишь – слышаться раскаты грома! И на ноте этой грустной мы разгрузим наш багаж!

Он опять повторяет непристойный звук, но медленней. КОНСТАНЦИЯ заливается смехом.

Констанция. Сейчас же перестань! Глупости какие! Просто невероятно!

САЛЬЕРИ полон охватившей его гадливости.

Моцарт. Послушай, а что такое Трацом!

Констанция. Чего?

Моцарт. Трацом. Что это такое?

Констанция. Откуда мне знать?

Моцарт. Это Моцарт наоборот, умница‑разумница! И если ты когда‑нибудь выйдешь за меня замуж, ты будешь Констанция Трацом!

Констанция. Нет, не буду.

Моцарт. Нет, будешь. Потому что когда я женюсь, у нас будет все наоборот. И мне захочется целовать не только щечки своей жены, но и кое‑что совсем другое!

Констанция. Ничего не придется тебе целовать! Твой отец никогда не даст согласия на свадьбу.

Вся его веселость моментально исчезает.

Моцарт. А кому требуется его согласие?

Констанция. Тебе. Без него ты ни на что не решишься.

Моцарт. Не решусь?

Констанция. Конечно, нет. Потому что ты ужасно его боишься. А я знаю, что он обо мне говорит. (Торжественно.)  «Если ты женишься на этой ужасной девице, ты кончишь на соломе! А дети твои по миру пойдут».

Моцарт (импульсивно).  Выходи за меня замуж!

Констанция. Не говори глупостей.

Моцарт. Замуж за меня выходи!

Констанция. Ты что? Серьезно?

Моцарт (бурно).  Да!.. И ответ дай сию же минуту – да или нет! Скажи «да!», и тогда я отправлюсь домой, залезу в кровать, от радости описаю матрац и заору: «Наконец‑то получилось!». (Он с восторгом бросается на нее в приступе неудержимого резкого хохота.)

В глубине сцены появляется чинный МАЖОРДОМ.

Мажордом (невозмутимо). Ее сиятельство готовы начинать концерт.

Моцарт. Ах, да!.. Конечно!.. Хорошо!

Он поднимается в смятении и помогает КОНСТАНЦИИ встать. Обращается к ней, стремясь сохранить достоинство.

Моцарт. Пожалуйте, моя дорогая. Музыка ждет.

Констанция  (подавляя смех).  Конечно, конечно… Герр Трацом!

Он берет ее под руку. Они идут, пританцовывая. За ними следует не одобряющий их МАЖОРДОМ.

Сальери (потрясенный, обращается к публике в зале).  И тут же начался концерт. Я слушал через дверь – какая‑то серенада. Музыка звучала отдаленно, ничем поначалу не привлекая. Я был слишком потрясен, чтобы к ней прислушаться. Однако вскоре звуки стали нарастать, и полилось торжественное адажио.

Звучит адажио ми‑бемоль из серенады для 13‑ти духовых инструментов. К.361. САЛЬЕРИ говорит тихо и медленно на фоне музыки, сидя в кресле с высокой спинкой.

Начало было совсем простое: в нижних регистрах запульсировал фагот… и басетгорн, как хриплый старый орган. Это могло произвести комический эффект, но замедленный темп придавал мелодии торжественность. И тут вдруг высоко запел гобой…

Мы слышим его.

Казалось, эта нота повисла в воздухе, тонкая и прямая, пронзив меня насквозь. Я чуть не задохнулся. Звуки кларнета вернули меня к жизни, смягчили боль и привели в такое восхищение, что я затрепетал от восторга. Закачалось пламя свечей, глаза мои затуманились! (С нарастающим чувством и силой.)  Орган застонал еще громче, а на его фоне запричитали заливистые трели высоких инструментов, погружая меня в море звуков, вызывающих неутолимую щемящую боль. Ах, эта боль! Это неизведанное доселе страдание! Я обратился к своему хитрому старому богу, потому что хотел знать – что это? Откуда? Но орган продолжал свое пение, и мое страдание становилось все глубже, все пронзительнее, проникая в мой воспаленный мозг, и тут я вдруг не выдержал, сорвался, побежал…

САЛЬЕРИ срывается с кресла, бежит в бреду через всю сцену и забивается в самом дальнем углу справа. Библиотека исчезает, превращаясь в ночную сцену на улице: появляются силуэты маленьких домов под рваными облаками. Музыка продолжается, но звучит уже тише.

… вырвался наружу через боковую дверь, бестолкова скатываясь по крутым ступеням лестницы вон, на улицу, в холодную ночь, стараясь сохранить, не утратить искры угасающей жизни.(В страшной агонии кричит.)  Что это? Откуда? Скажите же мне, Господи, мой Синьор! Откуда взялась эта боль? Откуда эта потребность звука? Которую невозможно утолить, но которая исполняет душу восторгом! Может быть, эта потребность исходит от Тебя? Может быть, Ты ниспослал ее нам?

Пауза.

Из окон салона музыка звучала теперь приглушенно… Тускло сияли звезды над пустынной улицей, и я вдруг испугался. Мне показалось – я услышал глас Божий, но исходил он от того существа, чей голос я слышал незадолго до этого… Голос непристойного ребенка!

Освещение сцены меняется. Вид улицы исчезает.

           6. Апартаменты Сальери.

Сцена продолжает оставаться затемненной.

Сальери . Я кинулся домой и от страха зарылся в работу. Набрал столько учеников, что их уже стало тридцать или сорок. Заседал часами в благотворительных комитетах… Писал еще больше церковных мотетов и гимнов, прославляя ими Господа. А по ночам молился только об одном. (В отчаянии он преклоняет колени.) О, Боже! Всели в меня глас Твой!.. Дай мне служить Тебе во славу Твою!.. Снизойди до меня! (Пауза. Встает.)  Что же касается Моцарта, я старался с ним не встречаться и тайно посылал своих вентичелли раздобыть, где только возможно, любые его партитуры. Так, для интереса.

ВЕНТИЧЕЛЛИ входят с рукописями. САЛЬЕРИ сидит у фортепьяно. Они поочередно показывают ему ноты, пока слуги незаметно уносят стол и кресло из предыдущей сцены.

Первый. Есть сонат для фортепьяно, сочиненный в Мюнхене.

Сальери. Умно.

Второй. Две в Мангейме.

Сальери. Они все казались мне умными.

Первый. Парижская симфония.

Сальери (зрителям).  Но в то же время представлялись такими пустыми!

Первый. Дивертисмент ре‑диез.

Сальери. То же самое.

Второй. Кассазионе соль‑диез.

Сальери. Не оригинально.

Первый. Великая литания ми‑бемоль.

Сальери. Даже скучно. (Зрителям.)  Сочинения скороспелого щеголеватого юнца, сына Леопольда Моцарта, и ничего больше. Серенада, несомненно, была исключением из правила. Таки исключением, которое в счастливый день могло выпасть на долю любого музыканта.

ВЕНТИЧЕЛЛИ уходят с нотами.

Неужто меня просто так поразило… что этот грязный подонок вообще оказался способен сочинять музыку?.. Я вдруг почувствовал облегчение! И решил сам найти его и оказать ему почести по случаю приезда в Вену.

           7. Шёнбрунский дворец.

Свет быстро меняется. ИМПЕРАТОР стоит в ярком освещении перед золоченными зеркалами и камином. При нем ГОФМЕЙСТЕР ШТРЕК. Его величество франтоватый, приветливый человек сорока лет, весьма довольный собой и своим окружением. На авансцену с двух сторон торопятся ВАН СВИТЕН и РОЗЕНБЕРГ.

Иосиф. Будут праздники и фейерверки, господа! Моцарт уже здесь! Он ждет внизу!

ВСЕ кланяются.

Все. Ваше величество! К вашим услугам, сир!

Иосиф. Je suit follement impatient![22] Я полон нетерпения!

Сальери (зрителям).  Император Австрийский, Иосиф второй, сын Марии Терезы, брат Марии Антуанетты. Большой любитель музыки – правда, когда она не доставляет монарху лишних забот. (Обращается с почтением к ИМПЕРАТОРУ.) Ваше величество, я сочинил небольшой марш в честь Моцарта. Разрешите мне его исполнить, когда он войдет.

Иосиф. Пожалуйста, наш придворный композитор. Это превосходная идея! Вы с ним знакомы?

Сальери. Пока еще нет, сир.

Иосиф. Будут праздники и фейерверки! Как это прекрасно! Просите его сюда, Штрек. Сию же минуту.

ШТРЕК уходит. ИМПЕРАТОР идет на основную сцену.

Иосиф. Mon Dieu,[23] как хорошо было бы устроить соревнование! Моцарт против какого‑нибудь другого виртуоза. Два инструмента оспаривают первенство! Правда было бы забавно, барон?

Ван Свитен (чинно).  Не для меня, ваше величество. По‑моему, музыканты не лошади, чтобы обгонять друг друга.

Небольшая пауза.

Иосиф. Ну ладно. А в общем… вот так…

ШТРЕК возвращается.

Штрек. Герр Моцарт, ваше величество.

Иосиф. Ах! Замечательно!.. (Он делает незаметный знак Сальери, и тот быстро идет к фортепьяно.) Наш придворный композитор – allons![24] (Штреку.)  Пусть он войдет!

САЛЬЕРИ садиться за инструмент и начинает играть свой марш. Быстрой походкой, но с важностью, входит МОЦАРТ. Он в экстравагантном камзоле и при парадной шпаге. ИМПЕРАТОР стоит в центре авансцены спиной к публике, и когда МОЦАРТ приближается, делает ему знак остановиться и послушать. В недоумении МОЦАРТ останавливается, слушает и вдруг понимает, что САЛЬЕРИ играет приветственный марш в его честь. Это банальная музыка, отдаленно напоминающая другой марш, которому суждено стать знаменитым. Все замирают и стоя слушают. Аплодисменты.

Иосиф. (К Сальери.)  Charmant… Comme dhabitude![25] (Он поворачивается и протягивает Моцарту руку для поцелуя.) Моцарт!

МОЦАРТ приближается и церемонно преклоняет колено.

Моцарт. Ваше величество! Я смиренный раб вашего величества! Позвольте мне поцеловать вашу светлейшую руку сто тысяч раз! (Он жадно и много раз целует руку императора, пока тот не отнимает ее в смущении.)

Иосиф.  Non, non, sil vous plait![26] Не так пылко! Прошу вас! Ну же, сударь, leves‑vous![27] ((Он помогает Моцарту подняться.) Вы, вероятно, не помните, но в последнюю нашу встречу вы тоже были на полу. Моя сестра прекрасно помнит это по сей день. Этот молодой человек, правда шести лет от роду, поскользнулся и упал здесь, в Шёнбрунском дворце, и очень ушиб голову… Я вам рассказывал об этом раньше?

Розенберг (поспешно).  Нет, ваше величество!

Штрек (поспешно). Нет, ваше величество!

Сальери (поспешно). Нет, ваше величество!

Иосиф. Так вот, моя сестрица Антуанетта сама кинулась его поднять! И знаете, что он сделал? Прыгнул ей прямо в объятия – оп‑ля! И расцеловал в обе щеки, а потом говорит: «Выходи за меня замуж! Да или нет?!»

Придворные вежливо смеются. МОЦАРТ смеется громко и резко. ИМПЕРАТОР явно забеспокоился.

Иосиф. Я не хотел поставить вас в неловкое положение, герр Моцарт. Вы ведь со всеми здесь знакомы?

Моцарт. Да, сир. (Он церемонно раскланивается с Розенбергом.)  Герр директор! (Потом с Ван Свитеном.)  Герр префект!

Иосиф. Но вы не знакомы, мне кажется, с нашим досточтимым придворным композитором. Серьезное упущение! Никто, кому дорого искусство, не может не знать герра Сальери. Он сочинил этот прелестный марш в вашу честь.

Сальери. Это такой пустяк, ваше величество…

Иосиф. И тем не менее…

Моцарт (к Сальери) . я просто потрясен, Signore!

Иосиф. У него столько идей! Бьют из него как из фонтана, не правда ли, Штрек?

Штрек. Бесконечным потоком, сир. (Точно давая ему на чай.)  Прекрасное сочинение, Сальери.

Иосиф. Мне доставит удовольствие самому познакомить вас! Это наш придворный композитор Сальери – а это герр Моцарт из Зальцбурга!

Сальери (вкрадчиво Моцарту). Finalmente. Che gioia. Che diletto straordinario.[28](Он сухо раскланивается и передает Моцарту экземпляр своего сочинения, который тот встречает взрывом итальянских фраз.)

Моцарт. Grazie Signore! Mille di milione di benvenuti! Sono commosso! E un onore eccezionale incontrare! Compositore brilliante e famossissimo![29](В свою очередь отвешивает ему пышный поклон.)

Сальери (сухо). Grazie.

Иосиф. Скажите, Моцарт, вы получили наш заказ на оперу?

Моцарт. Да, конечно, ваше величество. Нет слов, чтобы выразить мою благодарность… Клянусь, вы получите самое лучшее, самое совершенное развлечение, когда‑либо ниспосланное монарху. У меня уже готово либретто.

Розенберг (встревожен).  Уже? Я об этом не знал!

Моцарт. Простите, меня, герр директор. Я совершенно забыл вам об этом сказать.

Розенберг. Можно узнать почему?

Моцарт. Мне казалось, это не так уж важно.

Розенберг. Не так уж важно?

Моцарт. Конечно, нет.

Розенберг (раздраженно). Для меня, герр Моцарт, это очень важно.

Моцарт (смущенно).  Да, конечно, понимаю.

Розенберг. И кто же написал его?

Моцарт. Стефани.

Розенберг. Очень неприятный человек.

Моцарт. Но отличный либреттист.

Розенберг. Вам кажется?

Моцарт. Да. А история, ваше величество, забавна. Действие происходит… (Хихикает.) в… в… Оно происходит в… в…

Иосиф (заинтересованно).  Где? Где? Где происходит действие?

Моцарт. Сюжет, знаете ли… довольно игривый, сир!

Иосиф. Да, да! Так где же?

Моцарт. В общем, дело происходит в серале.

Иосиф. Это где же?

Моцарт. В гареме у паши. (Он бурно и визгливо хохочет.)

Розенберг. И вы полагаете, что это подходящий сюжет для исполнения в Национальном оперном театре?

Моцарт (в панике). Да! То есть нет! То есть да! Конечно – да! А почему бы и нет? Это очень забавно, очень смешно… Клянусь честью, ваше величество, там нет ничего непристойного. Совершенно ничего. Текст полон лучших немецких добродетелей! Клянусь вам!..

Сальери (с иронией).  Scusate, Signore![30] О каких добродетелях идет речь? Мне как иностранцу это не совсем понятно.

Иосиф. Вы слишком cattivo,[31] наш придворный композитор.

Сальери. Нисколько, ваше величество.

Иосиф. Ну же, Моцарт, назовите нам истинно немецкую добродетель!

Моцарт. Любовь, сир. И она еще никогда не была по‑настоящему отражена в какой‑либо опере.

Ван Свитен. Прекрасный ответ, Моцарт.

Сальери (улыбается).  Scusate. А мне всегда казалось, что в опере редко присутствует что‑нибудь другое.

Моцарт. Я имею в виду мужественную любовь, сир. А не визжащих сопрано, одетых в мужское платье. Или глупые парочки, заводящие очи к небесам. Всю эту итальянскую пошлятину.

Пауза. Напряженное молчание.

Моцарт. Я имею в виду настоящие чувства.

Иосиф. А вы‑то сами, герр Моцарт, знакомы с этими настоящими чувствами?

Моцарт. Прошу прощения, ваше величество, мне кажется, что знаком. (Он издает короткий смешок.)

Иосиф. Браво. Когда вы полагаете завершить работу?

Моцарт. Первый акт уже готов.

Иосиф. Но ведь не прошло и двух недель с тех пор, как вы начали!

Моцарт. Сочинять музыку не трудно, сир, когда тебя ждет хороший слушатель.

Ван Свитен. Прекрасный ответ, не так ли, ваше величество?

Иосиф. Несомненно, барон. Будут праздники и фейерверки! Вижу, это у нас впереди. Au revoire, Mosieur Mozart. Soyer bienvenue a la court.[32]

Моцарт (быстро говорит по‑французски). Majeste – je suit comble dhonneur detre accepte dans la maison du Pere de tous les musiciens! Servir un monargue plein de discernement gue votre Majeste, cest un honneur gui depasse la sommet du mes dus![33]

Пауза. ИМПЕРАТОР изумлен этим потоком французского языка.

Иосиф. Ах, да. Ну, в общем, вот так. Я оставляю вас, господа, что бы вы смогли получше познакомиться.

Сальери. Всего хорошего, ваше величество.

Моцарт. Votre Majeste.[34]

Придворные отвешивают поклоны. ИОСИФ удаляется.

Розенберг. До свидания.

Штрек. Всего вам доброго.

ОНИ следуют за королем.

Ван Свитен (горячо пожимает Моцарту руку) . Добро пожаловать к нам, Моцарт. Надеюсь часто видеться с вами. Можете на меня рассчитывать.

Моцарт. Спасибо. (Кланяется.)

ВАН СВИТЕН уходит, оставляя МОЦАРТА и САЛЬЕРИ наедине.

Сальери. Bene.

Моцарт. Bene.[35]

Сальери. Я тоже хочу пожелать вам успехов с вашей оперой.

Моцарт. Я завершу ее. Она будет прекрасна. Должен сказать, я уже нашел замечательную певицу на главную роль.

Сальери. Кто же это?

Моцарт. Ее зовут Кавальери. Катарина Кавальери. Она немка, но ей кажется, что легче сделать карьеру, если выступать под итальянской фамилией.

Сальери. Она права. Это была моя идея. Она ведь моя лучшая ученица. Совсем еще невинное дитя. Даже глуповата, как все молоденькие певицы. Но ведь ей всего двадцать лет.

МОЦАРТ застывает на месте, и САЛЬЕРИ делает шаг в сторону к публике, чтобы сделать отступление.

(Зрителям.) Да, я держался в стороне от Катарины. Но даже мысль о том, что кто‑то другой может ею овладеть, особенно Моцарт, была нестерпима для меня!

Моцарт (оживает).  Вы славный малый, Сальери! Мне очень понравился ваш маленький опус в мою честь.

Сальери. Не стоит благодарности.

Моцарт. Дайте‑ка вспомнить, если получится. Можно?

Сальери. Конечно. Пожалуйста. Он ваш.

Моцарт. Grazie, Signore.

МОЦАРТ бросает на фортепьяно ноты так, что они теперь не видны, и садиться за инструмент. Он играет приветственный марш Сальери на память сначала медленно, вспоминая его, а затем, когда повторяется реприза – гораздо быстрее.

Дальше ведь, кажется, мелодия повторяется? (Он кончает с нахальной скоростью.)

Сальери. У вас замечательная память.

Моцарт. (доволен своим успехом).  Grazie ancora, Signore![36]

Он повторяет первые семь тактов, но на этот раз останавливается на четвертом интервале и проигрывает его с неудовольствием.

Моцарт. Четвертый такт, кажется, не срабатывает? Давайте еще раз пройдемся по третьему сверху…(повторяет и счастливо улыбается) Ах, да!.. Теперь хорошо!

Повторяет новый интервал, напоминающий тему широко известного арпеджио с участием труб знаменитого марша из «Женитьбы Фигаро» – «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…» Затем с помощью этого интервала – в виде пробы – деликатно, нота за нотой, он начинает осторожно нащупывать и саму эту знаменитую мелодию.

Продолжая увлеченно играть, радостно импровизируя этот известный нам теперь марш, МОЦАРТ широко улыбается каждый раз как доходит до исправленного третьего интервала. САЛЬЕРИ смотрит на него с застывшей на лице улыбкой. МОЦАРТ в своей манере становится все больше и больше виртуозным исполнителем, демонстрируя публике, как он блистательно владеет инструментом, совершенно не понимая, какое оскорбление при этом наносит САЛЬЕРИ. Наконец он заканчивает марш серией триумфальных пассажей и аккордов. Наступает грозная пауза.

Сальери. Scusate.[37] Извините, мне пора.

Моцарт. Разве? (Он вскакивает и жестом указывает на инструмент.) А почему бы вам тоже не попробовать вариацию?

Сальери. Спасибо, но я должен отправиться к императору.

Моцарт. А‑аа…

Сальери. Очень рад был познакомиться с вами.

Моцарт. Я тоже!.. И спасибо за марш! (Моцарт берет ноты с крышки фортепьяно и легкой счастливой походкой уходит со сцены.)

Небольшая пауза. САЛЬЕРИ приближается к авансцене, свет падает только на него.

Сальери (зрителям).  Может быть тогда, уже тогда, я впервые стал замышлять убийство?.. Нет, конечно, нет. Я не желал его смерти. По крайней мере не смерти физической. А вот в искусстве – другое дело. И я задумал сочинить трагическую оперу всему миру на удивление!.. Я знал какая тема мне подвластна. Легенда о Данае! Он был на веки прикован к скале за чудовищное преступление и прямо в голову ему била молния! Раз за разом! Раз за разом!.. Я с удовольствием представил себе Моцарта на его месте. Но сам он, конечно, опасности не подвергался… Во всяком случае еще не подвергался… До поры до времени.

           8. Первая постановка оперы «Похищение из сераля».

Свет меняется, и сцена на глазах превращается в театр восемнадцатого века. На заднике видны ряды канделябров с тускло мерцающими свечами. Слуги вносят стулья и скамейки. На них садятся лицом к публике ИМПЕРАТОР, ШТРЕК, РОЗЕНБЕРГ и ВАН СВИТЕН, глядящие в зал, как на сцену, где идет опера. Рядом с ними КАПЕЛЬМЕЙСТЕР БОННО и ТЕРЕЗА САЛЬЕРИ. Несколько поодаль – КОНСТАНЦИЯ. За ней – ГРАЖДАНЕ ВЕНЫ.

Сальери. И вот настал день премьеры «Похищение из сераля». Посмотрим, как сочинитель представляет себе мужественную любовь по‑немецки.

Быстро входит МОЦАРТ в еще более кричащем камзоле и в пышном напудренном парике. Он шествует к фортепьяно, садиться за него и дирижирует явно для самого себя. САЛЬЕРИ сидит недалеко, рядом со своей женой, и пристально за ним наблюдает.

Он сам выбрал ради этого случая еще более кричащий, чем обычно, камзол. Что же касается музыки – она совершенно подходила к его платью. Для моей дорогой ученицы Катарины Кавальери он написал вульгарнейшую арию, которую я когда‑либо слышал.

Вдали звучит ария «О мои страдания! Сколько муки!» со многими трелями и пассажами.

Целых десять минут упражнений в гаммах и фиоритурах! Одна сплошная пустота! Это было так бессмысленно и так явно потакало капризам молодой и ветреной певицы, что я сразу понял, чего Моцарт, должно быть, потребовал за это от нее самой.

Звучат последние аккорды оркестра, и ария завершена.

Никто не двигается.

Хотя он был обручен и собирался жениться, я знал совершенно точно, без тени сомнения, что он обладал ею! (Грубо.)  Сочинитель воспользовался моей дорогой девочкой!

Теперь громко звучит блистательный Турецкий финал «Сераля». Буря аплодисментов. МОЦАРТ вскакивает и раскланивается. ИМПЕРАТОР встает. За ним поднимаются все. Жестом одобрения он приглашает со «сцены» исполнительницу. Под звуки усилившихся аплодисментов и выкриков КАТАРИНА КАВАЛЬЕРИ вбегает в костюме, обильно украшенном перьями и сборками. Она делает реверанс ИМПЕРАТОРУ, ее целует САЛЬЕРИ и представляет своей жене. Певица вновь делает реверанс МОЦАРТУ и, раскрасневшись от радости, отходит в сторону. В наступившей тишине КОНСТАНЦИЯ бросается из задних рядов вперед в сильном волнении и, подбежав к МОЦАРТУ, обнимает его, даже не замечая ИМПЕРАТОРА.

Констанция. Ах, душечка, как это было прекрасно!.. Браво, киска‑проказник!

МОЦАРТ смущенно кивает на ИМПЕРАТОРА.

Констанция. Ах… Простите! (Она в смущении делает реверанс.)

Моцарт. Ваше величество, разрешите мне представить вам свою невесту – фрейлейн Вебер.

Иосиф. Enchanten, Fraulain.[38]

Констанция. Ваше величество!

Моцарт. Констанция тоже певица.

Иосиф. Вот как?

Констанция (смущена).  Совсем и нет, ваше величество. Что ты выдумываешь, Вольфганг!

Иосиф. Что ж, Моцарт, неплохо. Именно так. Начало хорошее.

Моцарт. Вам действительно понравилось, сир?

Иосиф. Мне показалось, что очень интересно. Может быть, немного – как бы сказать? (Розенбергу.) Как бы это выразить, герр директор?

Розенберг (угодливо).  Слишком много нот, ваше величество.

Иосиф. Вот именно. Слишком много нот!

Моцарт. Не понимаю.

Иосиф. Мой дорогой друг, пусть это вас не огорчает. Ведь ухо не может воспринять больше нот, чем ему полагается за один вечер. Мне кажется, я не ошибаюсь, наш придворный композитор, утверждая это?

Сальери (в неловкости).  Ну конечно, нет. В целом, ваше величество, я бы тоже так сказал.

Иосиф. Ну вот видите. Умно. По‑немецки. Высокого качества. Но слишком много нот. Понимаете?

Моцарт. Нет ровно столько, ваше величество, сколько требуется, ни больше, ни меньше.

Пауза.

Иосиф. А‑аа… Ну, в общем, вот так. (Быстро уходит.)

За ним следуют РОЗЕНБЕРГ и ШТРЕК.

Моцарт (нервно).  Он что же – гневается?

Сальери. Нисколько. Он уважает ваши взгляды.

Моцарт (взволнованно). Надеюсь… А вы как считаете, маэстро? Вам‑то понравилось?

Сальери. Конечно, Моцарт. Лучшие пассажи просто очаровательны.

Моцарт. А вообще?

Сальери (уклончиво).  А вообще – иногда кое‑где – в случае с арией Катарины, например, – мне кажется, несколько чрезмерно.

Моцарт. Но Катарина девушка во всем чрезмерная. Даже просто ненасытная.

Сальери. И все же, как, бывало, говорил мой досточтимый учитель, кавалер Глюк, надо избегать музыки, которая отдает музыкой.

Моцарт. Что же имеется в виду?

Сальери. Музыка, слишком явно говорящая о виртуозности композитора.

Моцарт. Глюк просто смешон.

Сальери. Вы так считаете?

Моцарт. Всю жизнь твердил, что надо осовременить оперу, но воспитал музыкантов столь высокомерных, что, кажется, они даже испражняются мрамором.

КОНСТАНЦИЯ вскрикивает в шоке.

Констанция. Ах, простите…

Моцарт (в приступе возмущения) . Нет, это слишком! Глюк говорит! Глюк изрекает! Кавалер Глюк!.. А что такое кавалер? Я тоже кавалер. Папа Римский сделал меня кавалером, когда я еще мочился в кровать!

Констанция. Вольфганг!

Моцарт. Все равно, это абсурд! Только спесивые вельможи чванятся своими титулами.

Сальери (вкрадчиво).  Такими, например, как придворный композитор?

Моцарт. Что?.. (Понимая намек.) Ах, да. Ну конечно. Ха‑ха! Что поделать!.. Мой отец опять прав. Он всегда говорит, чтобы я держал язык за зубами. Вероятно, мне вообще не следует рта открывать!

Сальери. Ну что вы! Какая ерунда. Я просто проявляю себя, как сказал бы император, – cattivo[39], вот и все. Познакомьте же меня с вашей очаровательной невестой.

Моцарт. Да. Конечно! Констанция, это герр Сальери, придворный композитор. Фрейлейн Вебер.

Сальери (кланяется). Очень рад познакомиться, cara Fraulain.[40]

Констанция (приседает) . Как поживаете, ваше превосходительство?

Сальери. Вы, кажется, сестра певицы Алойзы Вебер?

Констанция. Да, ваше превосходительство.

Сальери. Она очень хороша собой. Но первенство по красоте – надо сказать – несомненно останется за вами.

Констанция. Да что вы! Спасибо!

Сальери. Можно узнать, когда свадьба?

Моцарт. Мы ждем благословения моего батюшки. Он замечательный человек, но иногда немного упрямится…

Сальери. Простите, а сколько вам лет?

Моцарт. Мне? Двадцать шесть.

Сальери. Тогда согласие вашего отца вряд ли требуется.

Констанция (Моцарту).  Вот видишь!

Моцарт (в затруднении). Конечно, его согласие не обязательно… конечно, нет!

Сальери. Советую вам – венчайтесь и будьте счастливы. Вы нашли – это совершенно очевидно – un tesoro rare.[41]

Констанция. Очень вами тронута.

Сальери (целует Констанции руку. Она в восторге).  Спокойной ночи вам обоим.

Констанция. Спокойной ночи, ваше превосходительство!

Моцарт. Спокойной ночи, маэстро. И спасибо вам… Пойдем, Станцерл.

Уходят в радужном настроении. САЛЬЕРИ наблюдает, как они удаляются.

Сальери (зрителям).  Я смотрел ей в след. Констанция держала сочинителя под руку, и меня осенило, точно молнией, – взять ее! За Катарину!.. Свести счеты!.. Ах, будь я проклят! Таких отчаянных греховных мыслей у меня еще никогда не было!

Свет меняется, и театр восемнадцатого века исчезает. Весело выходят ВЕНТИЧЕЛЛИ, словно празднуя что‑то. У одного бутылка, у другого бокал.

Первый.            Они поженились!

Сальери (поворачивается к ним). Что?!

Второй. Моцарт и Вебер – поженились!

Сальери. Не может быть!

Первый. Его отец вне себя!

Второй. Даже не стали дожидаться его согласия!

Сальери. А дом купили?

Первый. На Випленгерштрассе.

Второй. Дом номер двенадцать.

Первый. Неплохой домик.

Второй. Если учесть, что денег у них нет.

Сальери. Неужели это правда?

Первый. Он привык сорить деньгами.

Второй. Живет не по средствам.

Сальери. Но у него же есть ученики.

Первый. Всего только трое.

Сальери (поворачивается к ним). Почему так мало?

Первый. Он непристоен.

Второй. Устраивает сцены.

Первый. Наживает врагов.

Второй. Восстановил против себя Штрека, с которым хотел сблизиться.

Сальери. Гофмейстера Штрека?

Первый. Вчера вечером.

Второй. В доме капельмейстера Бонно.

9. Дом капельмейстера Бонно.

Освещение сцены мгновенно меняется, и мы видим, как МОЦАРТ, сильно навеселе, входит вместе со ШТРЕКОМ. В руках у МОЦАРТА бокал. Появляются ВЕНТИЧЕЛЛИ, продолжая иногда беседовать с САЛЬЕРИ за пределами салона. Один из них наполняет МОЦАРТУ бокал.

Моцарт. Я уже провел в этом городе семь месяцев и не получил никакой службы! Значит, мне уже и надеяться не на что?

Штрек. Да нет отчего же.

Моцарт. Я знаю, что здесь происходит, не хуже вас. Вена полностью в руках иностранцев. Ничего не стоящих итальяшек, вроде капельмейстера Бонно!

Штрек. Пожалуйста! Вы же находитесь в его доме!

Моцарт. Придворного композитора Сальери!

Штрек. Говорите потише.

Моцарт. Вам приходилось слышать его «Трубочиста»? Скажите, вы знакомы с этой оперой?

Штрек. Конечно.

Моцарт. Дерьмо. (Обращается к Вентичелли.)  Сушеное собачье дерьмо!

Штрек (возмущенно). Попрошу вас!..

МОЦАРТ идет к фортепьяно и монотонно бьет по клавишам.

Моцарт (поет).  Пом‑пом, пом‑пом, пом‑пом! Тоника и доминанта, тоника и доминанта, и так до второго пришествия! Ни одной интересной модуляции за целый вечер. Сальери музыкальный идиот!

Штрек. Пожалуйста, перестаньте!

Первый (к Сальери ).   Он сильно перебрал.

Второй. Это с ним часто случается.

Моцарт. Почему итальянцы так боятся сложных форм в музыке? Почему? Покажи им хоть один хроматический пассаж, и они шлепаются в обморок!.. Как мрачно! Как извращенно! (фальцетом.)  Morboso!.. Nervoso!.. Ohime![42] Не удивительно, что музыка при дворе такая скучища!

Штрек. Музыкально говоря, вам надо спустить на тон ниже.

Моцарт. А вам, говоря не музыкально, надо спустить штаны!.. Я пошутил! Я пошутил! Это просто шутка!

Они не видят, что ГРАФ РОЗЕНБЕРГ вышел из глубины сцены, стоит между ВЕНТИЧЕЛЛИ и прислушивается к разговору. Он в шелковом ярко‑зеленом жилете, и на лице печать надменного интереса. МОЦАРТ замечает его. Пауза.

Моцарт. (Обращается к Розенбергу, шутливо.)  Вы очень похожи на жабу… Я хочу сказать – так же таращите глаза! (Издает свой характерный смешок.)

Розенберг (мягко).  Вам лучше уйти.

Моцарт. У Сальери пятьдесят учеников, а у меня только три! Как же мне жить прикажите? А теперь я женился! Конечно, я понимаю, в этих высоких сферах не занимаются такой прозой, как деньги. И все же известно ли вам, что за глаза его величество называют кайзером‑скупердяем? (Безудержно хохочет.)

Штрек (возмущенно). Моцарт!

МОЦАРТ перестает смеяться.

Моцарт. Мне, верно, не следовало это говорить?.. Простите великодушно. Это шутка. Еще одна шутка, и ничего больше!.. Я не сдержался!.. Разве нельзя пошутить? Мы ведь тут все друзья, не так ли?

ШТРЕК и РОЗЕНБЕРГ смотрят на него с негодованием.

ШТРЕК тут же уходит.

Моцарт. Что это с ним?

Розенберг. Спокойной ночи. (Тоже собирается уйти.)

Моцарт. Нет, нет, нет! Пожалуйста!.. (Он хватает Розенберга за рукав.)  Сначала дайте руку.

РОЗЕНБЕРГ нехотя протягивает руку. МОЦАРТ целует ее.

Моцарт. (Униженно.) Дайте мне должность, сударь.

Розенберг. Это не в моей власти, Моцарт.

Моцарт. Принцессе Елизавете нужен учитель музыки. Одно ваше слово, и я мог бы получить это место.

Розенберг. Очень сожалею. Это компетенция лишь придворного композитора Сальери. (Высвобождает руку.)

Моцарт. А известно ли вам, что в Вене нет композитора лучше меня?.. Вам это известно?..

РОЗЕНБЕРГ уходит, а МОЦАРТ кричит ему вслед.

Моцарт. Гнусные итальяшки!.. Я ими сыт по горло! Гнусные и мерзкие! (Он вдруг хихикает, как ребенок.)  Гнусные – мерзкие – бездарные – скользкие – ползучие – гады – итальяшки! (Прыгает на одной ноге за кулисы.)

Сальери (зрителям) . Не прошло и месяца, как мне представился случай свести с ним счеты.

           10. Библиотека в доме баронессы Вальдштатен.

Сцена вспыхивает ярким светом. Одновременно слышны веселые выкрики двух мужских голосов. На фоне дорогих обоев стоят три человека в масках – КОНСТАНЦИЯ между двух ВЕНТИЧЕЛЛИ. Все трое – гости на балу, где играют в фанты. Двое слуг стоят, застыв на месте, держа на весу то же глубокое кресло с высокой спинкой. Двое других держат на весу стол со сладостями.

Первый. С вас фант!.. Вы проиграли!

Второй. Фант, Станцерл! Платите штраф!

Констанция. Ни за что!

Первый. Но вам придется!

Второй. Таковы условия игры!

Слуги ставят мебель по местам. САЛЬЕРИ идет к креслу и садится в него.

Сальери (зрителям).  И опять – хотите верьте, хотите нет – я оказался в том же глубоком кресле в библиотеке баронессы, где скрывался раньше. (Берет со стола чашку.)  … и лакомился такими же неподражаемыми десертами.

Первый. Раз проиграли, полагается штраф!

Сальери (зрителям).  Мы праздновали Новый год. Я был один. Моя драгоценная супруга уехала к родителям в Италию.

Констанция. Ну хорошо… Так что вам от меня нужно?

Один из ВЕНТИЧЕЛЛИ схватил старинную круглую линейку с крышки фортепьяно.

Первый. Хочу ваши ножки измерить.

Констанция. О‑оооо!

Второй. Можно?

Констанция. Ни за что на свете! Какой нахал!

Первый. Ну, согласись!

Второй.  Тебе придется согласиться, Станцерл. Фанты и любовь все разрешают.

Констанция. Ни в коем случае! Можете оба проваливать!

Первый. Если ты не разрешишь, тебя больше не примут в игру.

Констанция. Ну, так придумайте что‑нибудь другое.

Первый. Я выбрал это. Встань сюда, на стол. Ну же, побыстрей! Алей‑опп! (Он весело сдвигает со стола тарелки со сладким.)

Констанция. Тогда поторопитесь!.. Пока кто‑нибудь не вошел!

Обе маски подхватывают визжащую девушку и ставит не стол.

Первый. Держи ее, Фридрих.

Констанция. Меня не нужно держать, благодарю вас!

Второй. Нет, нужно. Это тоже часть наказания.

Он крепко держит ее за щиколотки, пока ПЕРВЫЙ сует линейку к ней под платье и измеряет длину ног. В волнении САЛЬЕРИ изменяет положение в кресле, становиться в нем на колени и жадно наблюдает. КОНСТАНЦИЯ смеется радостно, но затем возмущается или делает вид, что возмущена.

Констанция. Ну, хватит!… Перестань! Сейчас же перестань! (Она нагибается и пытается дать ВЕНТИЧЕЛЛО ПЕРВОМУ пощечину.)

Первый. Семнадцать дюймов! От подъема до колена!

Второй. Дай я проверю! Теперь ты подержи ее!

Констанция. Это несправедливо!

Второй.  Нет, справедливо. Ты мне тоже проиграла!

Констанция. Вы уже свое получили! Теперь снимите меня со стола.

Второй. Держи ее, Карл.

Констанция. Да как вы смеете!

Первый держит ее за щиколотки. Второй сует голову к ней под юбку. Она визжит.

Констанция. Нет, перестаньте!.. Нет, не надо!.. Убирайтесь!

Во время этой малопристойной сцены вбегает МОЦАРТ, тоже в маске.

Моцарт (возмущенно).  Констанция!

Они застывают на месте. САЛЬЕРИ прячется обратно в кресло и сидит, притаившись в нем.

Моцарт. Господа, помилуйте!

Констанция. Это же только игра, Вольферл!

Первый. Честное слово, мы ничего дурного не хотели сделать!

Моцарт (натянуто).  Пожалуйста, сойди со стола.

Они снимают ее со стола.

Моцарт. Благодарю вас. Увидимся позднее.

Второй. Послушай, Моцарт, не надо так задаваться!

Моцарт. Оставьте нас, пожалуйста.

ВЕНТИЧЕЛЛИ уходят. МОЦАРТ очень разгневан. Он срывает маску.

(Обращается к Констанции.) Ты понимаешь, что ты наделала?

Констанция. Нет, не понимаю… (В смущении, она старается поправить стол со сладостями.)

Моцарт. Испортила свою репутацию. Вот и все! Теперь ты – шлюха.

Констанция. Не говори глупостей. (Она тоже снимает маску.)

Моцарт. Ты же замужняя женщина, господи боже мой!

Констанция. Ну и что?

Моцарт. Молодая замужняя женщина – и позволяет кому попало хватать себя за ноги!.. Могла бы хоть сама измерить свои уродливые ноги!

Констанция. Что? Ну конечно! Куда им тягаться с ножками Алойзы! Кому не известно, что только у нее отличная пара ног!

Моцарт (говорит громче.)  Знаешь, что ты наделала?! Опозорила меня, вот что! Опозорила!

Констанция. Не выдумывай, пожалуйста!

Моцарт. Опозорила! И перед кем!

Констанция (охвачена приступом гнева).  Тебя! Опозорила тебя!.. Это просто смешно! Если кто‑нибудь здесь опозорен, так это я, душечка, я!

Моцарт. Ты это о чем?

Констанция. Соблазняешь всех своих учениц! Всех! Без исключения!

Моцарт. Неправда!

Констанция. Абсолютно всех учениц!

Моцарт. Назови хоть одну! Назови!

Констанция. Дочь Арнхаммера! Дочь Румбека! Катарину Кавальери, эту хитрую потаскушку! Она даже ученицей твоей не была. У Сальери занималась! У него сотня учеников! Не то что у тебя! Потому что он не тащит их в постель!

Моцарт. Конечно, не тащит! Он импотент! Зачем ему?! А музыку ты его слышала? Он и пишет как импотент. Уж во всяком случае это мне не угрожает.

Констанция. Ты вызываешь у меня отвращение!

Моцарт (кричит).  Уж в этом меня никто не сможет обвинить!

Констанция (рыдает).  А мне какое дело! Я ненавижу тебя! Я всегда буду ненавидеть тебя! Всегда! Всегда!

Небольшая пауза. Она плачет.

Моцарт (беспомощно). Ну, Станцерл, не плачь. Пожалуйста, не плачь!.. Не переношу твоих слез! Я просто не хотел, чтобы тебя принимали за потаскушку. Вот! (Он хватает линейку.)  Побей меня! Побей!.. Я раб твой. Stanzi marinzi. Stanzi marinzi bini gini…[43]Я буду стоять здесь как овечка и считать удары. Вот, возьми. Побей… Batti!

Констанция. Нет.

Моцарт. Batti, batti, mio tesoro![44]

Констанция. Не буду.

Моцарт. Станцерли‑ванцерли, поросеночек‑цу‑цу! Чучело ты мое бесподобное!

Констанция. Перестань.

Моцарт. Станци‑ванци, так смеялась – от беды не удержалась! Пи‑пи!

Она смеется, хотя еще сердится.

Констанция. Перестань же!

Моцарт. Если лодка протекла – надо мужа звать – осла! И тогда увидит свет – замарашки лучше нет!

Констанция. Да перестань же, господи боже! (Она хватает линейку и бьет его.)

Он игриво вопит.

Моцарт. О‑ооо! О‑ооо! Еще разок! Еще ударь! Я брошусь к твоим недостойным ногам, мадонна! (Бросается к ее ногам.)

Она бьет его вновь, а он приседает, но удары ее легкие. Она смотрит на него, потому что не может решить смеяться ей или плакать. МОЦАРТ топает ногами от удовольствия.

Моцарт. Ой! Ой! Ой!

И затем САЛЬЕРИ, не в силах больше переносить эту сцену, невольно выдает себя восклицанием.

Сальери. А‑ааа! Фу‑ууу! О‑ооо!

Молодые люди застывают. САЛЬЕРИ, который себя обнаружил, делает вид, будто только что проснулся, и восклицание гадливости скрывает зевотой и потягиванием. Он сонно смотрит на них из кресла.

Добрый вечер.

Констанция (смущена). Ваше превосходительство…

Моцарт. Вы здесь давно?

Сальери. Я только что проснулся. Вы что же – ссоритесь?

Моцарт. Конечно нет.

Констанция. Да, ссоримся. Он меня очень раздосадовал.

Сальери (встает).  Caro[45] герр, сегодня канун Нового года. Время новых начинаний. Досаждать прекрасным дамам, уж конечно, не одно из них. Могу ли я попросить вас принести шербет из столовой?

Моцарт. Может быть, нам всем отправиться туда?

Констанция. Нет, герр Сальери прав, Пусть это будет твоим наказанием. Принеси шербет сюда.

Моцарт. Станци!

Сальери. Ну конечно, сходите. А я побуду здесь с вашей супругой. Нет лучше способа помириться с женой, чем предложить ей анисовый шербет.

Констанция. Я предпочитаю мандариновый.

Сальери. Хорошо, тогда мандариновый. (С жадностью.)  Но если бы вам удалось захватить и для меня порцию анисового, я был бы весьма вам признателен… Чтобы Новый год начался для всех нас с чего‑то охлаждающего.

Пауза. МОЦАРТ медлит, но потом кланяется.

Моцарт. Весьма польщен, синьор, конечно. А потом мы с вами сыграем в бильярд. Хотите?

Сальери. Боюсь, что нет. Я не играю.

Моцарт (удивленно).  Не играете?

Констанция. Вольферл всем играм предпочитает бильярд. И сам отлично играет.

Моцарт. Да, я самый лучший на свете игрок! Могу иногда подремать за композицией, но за бильярдом – никогда!

Сальери. Виртуоз кия.

Моцарт. Вот именно! Это виртуозная игра!.. (Он хватает линейку и держит ее, как кий.) Мне кажется, я напишу когда‑нибудь великую фантазию для бильярдных шаров. Трели accacciatures![46] Целый арпеджио для слоновой кости! А затем и сам сыграю для публики!.. Играть придется мне самому, потому что никто из этих итальянских шарлатанов, вроде Клименти, не умеет даже правильно кий держать в руках. Scuzate, Signore![47]

Он делает абсурдный фортель рукой и с важностью шествует за сцену.

Констанция. Он в самом деле душенька.

Сальери. И баловень судьбы, раз у него такое сокровище, как вы. Вы просто невероятное создание, если позволите заметить.

Констанция. Я?.. Очень тронута вами.

Сальери. Однако муж ваш, кажется, не так уж и преуспевает?

Констанция (пользуясь случаем).  Мы просто в отчаянии, сударь!

Сальери. Почему?

Констанция. У нас нет денег. И никаких надежд их раздобыть. Это чистая правда.

Сальери. Не понимаю. Он же дает концерты.

Констанция. Они не приносят дохода. Нужны ученики. Высокопоставленные, богатые. Его отец называет нас мотами, но это несправедливо. Я управляюсь с хозяйством не хуже других. Нам просто не на что жить. Не говорите, пожалуйста, что я сказала вам об этом.

Сальери (интимно). Это строго между нами. Чем я могу помочь?

Констанция. Моему мужу необходимы какие‑нибудь средства жизни. Сударь. Если бы он мог найти постоянную должность, все стало бы на свои места. Может быть, есть что‑нибудь при дворе?

Сальери. В данное время ничего.

Констанция (настойчиво).  Принцессе Елизавете нужен учитель музыки.

Сальери. Разве? Я об этом не слыхал.

Констанция. Одно ваше слово, и место досталось бы Моцарту. Тогда и от учеников не будет отбоя.

Сальери (смотрит в сторону).  Он возвращается.

Констанция. Пожалуйста… Ваше превосходительство, умоляю вас! Вы не представляете, как это помогло бы нам.

Сальери. Об этом не возможно говорить сейчас.

Констанция. Когда же? Умоляю вас!

Сальери. Может быть, вы зашли бы ко мне завтра?

Констанция. Этого я не могу.

Сальери. Да полно, я ведь женатый человек.

Констанция. И тем не менее.

Сальери. Когда он садиться за работу?

Констанция. Во второй половине дня.

Сальери. Тогда приходите в три часа.

Констанция. Никак не смогу.

Сальери. Ну, так да или нет? Ради него. Ради его интересов?

Пауза. Она заколебалась – хочет что‑то сказать, открывает рот, затем улыбается и внезапно бежит прочь.

(Зрителям.) Итак, я решился. Заговорил об этом вслух! Сделал ей предложение!.. Ну, а как же мой обет господу? Преданность… Добродетель… И все прочее?.. Что она подумала обо мне – об этаком недоступном итальянце? За кого приняла? За искреннего друга или полного надежд соблазнителя?.. Да и придет ли она?.. Этого я не знал!

Слуги выносят мебель из библиотеки баронессы Вальдштатен и ставят в центре два маленьких золоченных стула, а также незаметно кладут на фортепьяно старый халат, в котором САЛЬЕРИ был раньше, до третьей картины.

           11. Салон Сальери.

На занавес опять проецируются длинные окна.

Сальери. И если придет – как мне вести себя? Я не имел никакого представления… На следующий день я ждал, как в бреду! Неужели я в самом деле решился соблазнить новобрачную спустя два месяца после свадьбы?.. Я весь горел желанием. Оно снедало меня! Снедало! Да, иначе не скажешь!..

Часы бьют три. На первом ударе слышен звонок входной двери.

Он встает взволнованно.

Это она! И ровно в три часа дня! Пришла! Пришла!

С правой стороны входит ПОВАР, такой же толстый, как раньше, но на сорок лет моложе. Он с гордостью несет блюдо каштанов в сахаре с коньяком. САЛЬЕРИ, волнуясь, берет его, кивает в знак одобрения и ставит на стол.

(Повару.) Grazie. Grazie tanto… …Спасибо… Via, via, via![48] Вон! Вон! Вон! Ступай‑ка прочь!

ПОВАР кланяется САЛЬЕРИ и уходит, не скрывая иронической усмешки. Слева появляется ЛАКЕЙ‑ он тоже на сорок лет моложе, а за ним следует КОНСТАНЦИЯ в хорошенькой шляпке, держа в руках папку с нотами.

Signora!

Констанция (делает реверанс). Ваше превосходительство!

Сальери.  Benvenuta.[49] (Делает знак лакею удалиться.) Grazie.

ЛАКЕЙ уходит.

Зачем, вы пришли.

Констанция. Мне не следовало приходить. Мой муж сошел бы с ума, если бы узнал. Он очень ревнив.

Сальери. А вы ревнивы?

Констанция. Почему вы об этом спрашиваете?

Сальери. Эта страсть, которая мне недоступна… А вы, если позволите заметить, еще прелестнее, чем были вчера вечером.

Констанция. Спасибо, весьма польщена!.. Я принесла с собой несколько сочинений Вольфганга. Когда вы их увидите, вы поймете, что он достоин придворной должности. Может быть, вы взгляните на них, а я подожду?

Сальери. Вы хотите сказать – сейчас же?

Констанция. Конечно. Я не могу оставить их. Он сразу же их хватится, потому что копий не делает. Это оригиналы…

Сальери. Присядьте. Разрешите мне предложить вам нечто совершенно особенное.

Констанция (садится).  Что именно?

Сальери (предлагает ей конфеты).  “Capezzoli di Venere.”[50] «Соски Венеры». Римские каштаны в сахаре с коньяком.

Констанция. Ах, нет, спасибо.

Сальери. Попробуйте. Мой повар их приготовил специально для вас.

Констанция. Для меня?

Сальери. Да. Это очень редкое лакомство.

Констанция. Ну, тогда, наверное, следует попробовать одну? Только одну. Весьма признательна. (Она берет конфету и кладет в рот. Ее поражает вкус.)  О‑ооо!.. О‑ооо! Да‑ааа!.. Они восхитительны!

Сальери (следит за ней похотливо).  Конечно.

Констанция. М‑мммм!

Сальери. Съешьте еще одну!

Констанция (берет еще две).  Право же, не стоит.

Он крадется у нее за спиной и подсаживается рядом на стуле.

Сальери. Мне кажется, вы – самое великодушное существо на свете.

Констанция. Великодушное?

Сальери. Это слово я специально придумал для вас. Я решил вчера, что Констанция – уже слишком для вас чопорное имя. И мне захотелось дать вам другое. La Generoza.[51] Великодушная. Я напишу романс в вашу честь и назову его так. И буду вас просить петь его только для меня.

Констанция (улыбается).  Я уже давно не пою.

Сальери. La Generoza! (Он склоняется к ней)  Уж не ошибся ли я, давая вам такое имя?

Констанция (холодно).  А как, ваше превосходительство, вы называете свою жену?

Сальери (не менее холодно).  Для вас я не превосходительство. И жену свою я зову синьорой Сальери. Если бы я стал искать ей другое имя, я назвал бы ее La Statua.[52] Она очень прямо держится.

Констанция. А где она сейчас? Хотела бы я с ней познакомиться.

Сальери. Увы, ее нет. Уехала к матушке в Верону.

КОНСТАНЦИЯ делает движение, чтобы встать со стула.

САЛЬЕРИ удерживает ее.

Послушайте, Констанция. Завтра вечером я обедаю у императора. Одно мое слово в пользу вашего мужа, и он получит должность учителя музыки у принцессы Елизаветы. Уж поверьте, что когда я говорю с его величеством о делах музыкальных, никто не перечит мне.

Констанция. Я верю вам.

Сальери. Bene. (Он деликатно вытирает ей губы своим платком.)  Услуга такого рода, я полагаю, заслуживает небольшого вознаграждения?

Констанция. Какого же?

Небольшая пауза.

Сальери. Ну, хотя бы поцелуя.

Небольшая пауза.

Констанция. Одного?

Небольшая пауза.

Сальери. Если вам кажется, что одного достаточно.

Она смотрит на него и затем легко целует в губы. Наступает более длинная пауза.

Достаточно ли одного?

Она целует его вновь, на этот раз дольше. Он делает попытку дотронуться до нее. Она отшатывается.

Констанция. Мне кажется, этого будет по справедливости достаточно.

Пауза.

Сальери (вкрадчиво).  Очень жаль… Это уж слишком малая плата за музыкальный пост в Вене, о котором мечтают столько музыкантов.

Констанция. Что вы хотите сказать?

Сальери. А вам разве не ясно?

Констанция. Нет. Совершенно не ясно.

Сальери. Жаль. Очень, очень жаль… Тысячу раз сожалею.

Пауза.

Констанция. Не верю… Я просто не могу этому поверить!

Сальери. Чему же?

Констанция. Тому, что вы только что сказали.

Сальери  (поспешно). Но я ничего не говорил. А что я сказал?

Констанция встает, и Сальери тоже поднимается в панике.

Констанция. Нет, я ухожу!.. Ничего общего не хочу иметь с вами!

Сальери. Констанция…

Констанция. Пожалуйста! Разрешите мне пойти.

Сальери. Послушайте Констанция! Выслушайте меня! Я неуклюжий человек. Вы считаете меня изощренным, но это совсем не так. Хорошенько посмотрите на меня. Я человек простой, совершенно бесхитростный. Извожу чернила и обожаю сладости. Я вообще не вижу вас, женщин… Когда я встретил вас вчера, то позавидовал Моцарту до глубины души. От этого чувства зависти появились глупые мысли. И я вдруг посмел вообразить себе, что… из огромного клада вашей нежности… вы могли бы уделить мне одну жалкую монетку, которая вашему мужу, такому богатею, совершенна не нужна, и это бы вдохновило меня.

Пауза. Она смеется.

Я развлекаю вас?

Констанция. Моцарт был прав. Вы порочны.

Сальери. Он говорил это?

Констанция. Да. И что все итальяшки комедианты. «Будь особенно осторожна с этим», – предупреждал он меня, имея вас в виду. Шутил, конечно.

Сальери. Вероятно. (Он резко отворачивается от нее)

Констанция. Но вы не комик. На самом деле вы играете весьма очевидную роль, не так ли, дорогой мой? Провинциал, но хитрый, как муха!.. (С нежной иронией.)  О‑ооо! И вы уже обиделись? Неужели!.. Когда Моцарт обижается, я хлопаю его по заднице. И это ему нравиться. Может быть, и вас надо отругать и немного наподдать по заду? (Она легко ударяет его папкой с нотами.)

Он поворачивается в приступе бешенства.

Сальери. Дрянь! Глупая девка! Что ты себе позволяешь?!

Наступает зловещее молчание.

(Холодно.)  Простите меня. Давайте не отвлекаться от дел вашего мужа. Он, несомненно, блестящий музыкант. Однако принцессе Елизавете нужен не только пианист, но и учитель пения. Не убежден, что он справиться с этим. Хотел бы посмотреть сочинения, которые вы принесли, и решить, достаточно ли он зрелый мастер. Я смогу изучить их в течении грядущей ночи. А вы подумайте о моем предложении. И чтобы вы не сомневались – такова моя цена. (Он протягивает руку за папкой, и она ее отдает.)  Всего хорошего. (Он поворачивается и ставит папку на стул.)

КОНСТАНЦИЯ медлит, хочет что‑то сказать, но не находит слов и быстро уходит.)

           12. Там же.

САЛЬЕРИ поворачивается к публике в сильном возбуждении.

Сальери (зрителям).  Провал!.. Фиаско!.. Какая гнусность! Я весь в поту! Какая неприкрытая гадость!.. Дойти до такой низости! Сама мысль об этом хуже, чем если бы я все уже совершил!.. Впасть в такой грех и в то же время чувствовать, как ты смешон!.. я не находил себе оправдания. Если теперь господь навеки отвергнет мою музыку, – то в этом виноват я сам. Я, и никто другой. Вернется ли она завтра? Нет, никогда. А если все‑таки придет – что тогда? Как поведу себя я?.. Буду униженно просить прощения или… попытаюсь вновь?.. (Выкрикивает.)  И это я! Nobile, nobile, Salieri[53] Называется благородный Сальери!.. Что этот Моцарт с тобой сделал?! Разве до него я был таким? Играть в адюльтер! Шантажировать женщин! Проявлять жестокость! Так низко пасть! Погрязнуть в мерзости! Прогнить насквозь! И все из‑за него!

Он лихорадочно двигается в глубь сцены и, проходя мимо стула, протягивает руку к папке, хочет ее взять, но, боясь увидеть, что в ней, отдергивает руку и садиться. Пауза. Смотрит на папку с вожделением, точно это лакомство, которое хочется отведать, но которое он не смеет тронуть. Затем, вдруг, хватает папку и рывком открывает, срывая ленточки. Открыв, жадно впивается в рукопись. Тут же начинает тихо звучать музыка. Мы слышим начало 29‑й симфонии ля мажор. Он говорит на фоне музыки, не отрывая глаз от нот.

Она сказала – это оригиналы… Черновые, единственные наброски его сочинений. Но они совсем чистые, без единой помарки!

Он смотрит на публику, отрываясь от нот.

Музыка тотчас прерывается.

(Зрителям)  Это казалось странным… И тут в голову пришла ошеломляющая догадка! Очевидно, Моцарт просто записывает музыку…

Он опять смотрит в ноты, и снова тихо звучит кончерто для скрипки и альта.

…прямо из головы! В уже законченном, совершенном виде! Кому еще такое дано?!

Отрывается от рукописи. Музыка стихает.

Убери хоть одну ноту – музыка исчезнет. Измени одну фразу – здание рухнет.

Он возобновляет чтение, и музыка звучит опять – блистательная фраза из медленной части концерта для флейты и арфы.

И здесь опять… но в огромном множестве – те же звуки, что я раньше слышал в библиотеке. Дробные гармонические ряды! Сверкающие коллизии, вызывающие восторг, граничащие с агонией!

Отрывается от нот. Музыка перестает звучать.

Было совершенно ясно, что Серенада – не случайная удача!

Сначала тихо, потом все громче мы слышим гремящие раскаты, напоминающие шум морского прибоя.

Сквозь решетку этих аккуратно выведенных нот я увидел – Абсолютное Совершенство!

Из этого громоподобного нарастающего рева все сильнее и сильнее выделяется сопрано, исполняющее тему Кирие            [54]            из Литургии /мессы/ до минор. Шум, мешавший слушать, вдруг стихает, и мы слышим неожиданно чистый и ясный голос, и по мере того, как он становиться все яснее и отчетливей, свет на сцене нарастает, становиться ярким, затем ослепительным. Под влиянием этого света и потока музыки САЛЬЕРИ поднимается, а сопрано теперь поет в полную силу в сопровождении хора, переходя на фортиссимо, раскрывая мощную кульминацию всего произведения. Это самое громкое звучание музыки в спектакле.

САЛЬЕРИ идет к нам навстречу, спотыкаясь. Держа в руках рукописи, как человек, захваченный врасплох бушующим, неукротимым морем. Наконец, где‑то внизу вступают барабаны. САЛЬЕРИ роняет папку с нотами и падает без сознания. Музыка взрывается, и звучит долгий, рваный, повторяющийся эхом гул, символизирующий некое жуткое разрушение. Этот звук повисает над распростертой фигурой в угрожающем звучании и перестает быть музыкой. Затем угасает.

Освещение сцены уменьшается. Длинная пауза.

САЛЬЕРИ лежит без движений – его голова зарылась в ноты. Часы бьют девять, и он зашевелился. Медленно поднимает голову, смотрит вверх. И теперь, сначала тихо, он обращается к своему Богу.

Capisco![55] Я теперь знаю свою судьбу. Теперь впервые я ощутил опустошенность, как Адам – наготу свою первородную. (Медленно поднимается на ноги.)  Сегодня где‑нибудь, в каком‑нибудь венском трактире стоит смеющийся мальчишка, способный положить на бумагу, даже не отложив в сторону бильярдный кий, обычные ноты, могущие посрамить самых знаменитых музыкантов и превратить их музыку в ничто – в безжизненные царапины на бумаге. Grazie, Signore! Вы даровали мне желание служить вам – чего не скажешь о многих, – но вы же и превратили для меня это желание в позорище! Grazie![56] Вы даровали мне желание славить вас – чего не скажешь о большинстве людей, – но вы же и заставили меня умолкнуть, Grazie tanto! Вам было угодно вложить в меня понимание Несравненного, которое недоступно большинству людей! А затем вы позаботились, чтобы я всегда ощущал свою неполноценность. (Его голос обретает силу.)  За что? Почему?.. В чем состоит моя вина?.. До сего дня я стремился к добру. В поте лица своего помогал облегчить участь ближних. Не покладая рук трудился в меру отпущенного мне Тобой таланта. (Кричит вверх)  Ты знаешь, как тяжко я трудился! И все ради того, чтобы в конце концов в том искусстве, в котором для меня смысл всего мироздания, я мог услышать Твой голос! Я слышу его сейчас, и он твердит мне одно лишь имя – МОЦАРТ!.. Ехидный, насмехающийся, самовлюбленный, инфантильный Моцарт! Он палец о палец не ударил, чтобы кому‑нибудь помочь! Непристойный Моцарт с его хлопающей по заду женой! И вот именно его Ты избираешь исполнителем своей воли! А моя единственная награда, моя высшая привилегия заключается лишь в том, что я единственный сейчас человек на земле, сумевший ясно увидеть Твое в нем воплощение! (Гневно)  Grazie e grazie ancora![57]

Пауза.

Что ж, пусть так и будет! Но от ныне мы с Тобой враги! Ты и я! Я не приму от Тебя этого – слышишь?.. Говорят, с Богом шутить невозможно. Но я скажу иначе. Шутить нельзя с человеком!.. Со мной непозволительно шутить!.. Говорят, Божий дух поселяется где захочет. Я против этого. Я говорю Нет! Он должен обитать там, где пребывает добродетель! Или вовсе не возникать! (Кричит.)  Dio Inguisto![58] Отныне Ты Враг мой! Я назову Тебя – Nemico Eterno![59] Враг мой навеки! И клянусь, что до последнего дыхания, всеми силами своей души я буду вести с Тобой борьбу! (Он злобно смотрит вверх, где находится Бог. К зрителям.)  Для чего вообще‑то на земле живет человек, если не затем, чтобы проучить своего Создателя? Клянусь, я разделаюсь с Тобой!

Пауза. И вдруг он опять говорит голосом старика.

А теперь…

Снимает напудренный парик, подходит к фортепьяно и берет с его крышки старый халат и шаль, которые снял, когда перенес нас в восемнадцатый век. Эту одежду он надевает поверх своего придворного платья. Мы опять в 1823 году.

…прежде чем я расскажу вам, что было дальше, как мне ответил Господь и отозвалась на мое предложение Констанция, и о чудовищных событиях, которые затем последовали, разрешите мне прерваться. Мочевой пузырь, этот человеческий придаток, еще не мучает вас, теней грядущего, как меня. Я же, хоть едва живой, являюсь постоянной его жертвой. Остался ровно час до рассвета, чтобы расквитаться и с ним и с собой. Когда я вернусь, я расскажу вам о войне, которую повел против Бога в схватке с его любимцем, с избранным им Существом – Моцартом, по имени Амадей. В борьбе же этой, само собой разумеется, Божьего избранника пришлось уничтожить.

Он кланяется публике со злобной хитростью во взоре, хватает со стола пирожное, жадно его жует и удаляется. Партитуры лежат, разбросанные по полу.

В зале зажигается свет.

Конец первого действия.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

           1. Салон Сальери.

Свет в зале гаснет, когда появляется САЛЬЕРИ.

Сальери. Вы слышите их? Дворовые кошки душу отводят. Орут что‑то ─ ну, прямо из Россини. Кошки, видно, пришли в не меньший упадок, чем композиторы. Вот, Доменико Скарлатти имел кота ─ всем котам на удивление! Говорят, он бродил по клавишам и мог подобрать приемлемую тему для фуги. Но это был испанский кот эпохи Просвещения! Он с уважением относился к контрапункту. Сегодня же кошки отдают предпочтенье колоратурам. Как, впрочем, и нынешняя публика.

Идет на авансцену и обращается к зрителям.

Вот и настал последний час моей жизни. Я хочу, чтобы вы поняли меня. Я не ищу снисхождения. Не в этом дело. Я бы хорошим человеком. Никак не хуже других. А что пользы? Добродетель не могла сотворить из меня великого композитора… Ну, а Моцарт? Где его добродетели? Пламя искусства не горит ради них.

Пауза.

В ту страшную ночь, когда я увидел партитуры Моцарта, жизнь моя обрела зловещий смысл и исполнилась нескончаемым волнением. Я решился помешать Богу проявить себя в одном из прекраснейших его творений. У меня было для этого средство. Дабы явить себя на земле, Богу нужен был Моцарт. А в повседневной жизни сочинитель нуждался во мне, чтоб из моих рук получать жизненные блага. Борьбу предстояло вести не на жизнь, а на смерть. И Моцарт стал нашим полем боя.

Пауза.

Я сразу понял – коварнее Бога врага не сыщешь! Но в этой борьбе – обратите внимание – я в то же время имел редкое удовольствие препятствовать своему самому ненавистному сопернику. Интересно, кто из вас устоял бы перед таким искушением?

Он злобно взирает на публику, снимает халат и шаль.

Я сразу почуял опасность, когда бросил вызов Всевышнему. Как‑то Он ответит мне? Не испепелит ли на месте за дерзость? Не смейтесь надо мной. Я не был искушенным завсегдатаем богатых салонов. Я был лишь провинциалом‑католиком, и душа моя трепетала от страха.

Он вновь надевает напудренный парик и мгновенно становиться молодым.

Мы возвращаемся в восемнадцатый век.

И первое, что случилось час спустя… Вернулась Констанция, хотя было уже десять часов вечера!

Слышен звонок у входной двери. Входит КОНСТАНЦИЯ, за которой нерешительно следует ЛАКЕЙ.

(С удивлением.)  Signora!

Констанция (сковано).  Мой муж на вечере у барона Ван Свитена. Там дают концерт Себастьяна Баха. Он полагает – мне это неинтересно.

Сальери. Вот как! (Резко лакею, который задержался в комнате.)  Я позвоню, если что‑нибудь потребуется. Благодарю.

Констанция (безразлично). Так куда же мы пойдем?

Сальери. Что?

Констанция. Где же мы это совершим? Может быть, здесь?.. А почему бы и не здесь?

Не снимая шляпки, она сидит на одном из золоченных стульев, намеренно ослабляет шнуровку так, что становиться видна ее грудь, поднимает шелковую юбку выше колен и смотрит выжидающе.

Констанция. (говорит тихо.) Ну, так… давайте же приступим.

САЛЬЕРИ отвечает ей взглядом, но через секунду отводит глаза и смотрит в сторону.

Сальери (сухо.)  Вот ваши партитуры. Пожалуйста, возьмите их и уходите. Сейчас же. Сию же минуту.

Пауза.

Констанция. Вот дерьмо. (Она вскакивает и хватает папку.)

Сальери. Via! Вон! Убирайтесь и не приходите вновь!

Констанция. Ну и поганое дерьмо!

Она вдруг бежит к нему, стараясь в своей ярости ударить его по лицу. Он хватает ее за руки, сильно трясет и швыряет на пол.

Сальери. Via!

Она застывает, не спуская с него ненавидящего взгляда.

(Кричит зрителям.) Видите, как это было! Я хотел ее. Хотел сильно. Хотел близости с ней. Да именно тогда больше, чем когда‑либо раньше! Но теперь это было бы уже мелко! Ведь я боролся не с Моцартом. Но через него! Через него я вел борьбу с господом Богом, так сильно его возлюбившим. (Презрительно.)  Амадей!.. Амадей!.. Любимец Бога!

КОНСТАНЦИЯ поднимается и бежит вон из комнаты.

Пауза. Он успокаивается, идет к столу, берет конфету, кладет в рот.

На следующий день, когда Катарина Кавальери пришла на урок пения, я произнес все те же застенчивые слова о «монете нежности» и дал ей то же имя La Generosa. К сожалению, в любви, как и в искусстве, моя фантазия не отличалась изобретательностью. К счастью, Катарина нашла ее достаточной. Она съела не меньше двадцати «сосков Венеры», расцеловала мне губами, пахнущими коньяком, и легко скользнула ко мне в постель.

КАТАРИНА входит небрежно, полуодетая, точно из спальни. Он обнимает ее и с хитрецой помогает ей поправить пеньюар.

Она оставалась мой любовницей много лет за спиной моей досточтимой супруги, и вскоре в пылу страсти я совершенно позабыл о том, что хрупкое тело ненавистного мне сочинителя когда‑то опередило меня.

Девушка уходит, улыбаясь ему.

Вот так‑то получилось с моим обетом целомудрия.

Небольшая пауза.

В тот же вечер я отправился во дворец и отказался участвовать во всех благотворительных комитетах, где я раньше состоял. Так я нарушил и вторую свою клятву о помощи ближним.

Меняется освещение сцены.

Затем я посетил императора и порекомендовал ему человека самых средних способностей в качестве учителя для принцессы Елизаветы.

           2. Шёнбрунский дворец.

ИМПЕРАТОР стоит у огромного камина между золотых зеркал.

Иосиф. Герр Соммер? Но ведь он скучнейший человек. А почему не Моцарт?

Сальери. Я не могу, ваше величество, с чистой совестью рекомендовать Моцарта преподавателем музыки для королевской фамилии. О нем так много говорят…

Иосиф. Но может быть, это только сплетни?

Сальери. Одна из них, должен заметить с огорчением, относится к моей собственной протеже – очень молоденькой певице.

Иосиф. Charmant![60]

Сальери. Мне неприятно говорить об этом, ваше величество, но это чистая правда.

Иосиф. Вот как?.. Ну, тогда пусть это будет герр Соммер. (Он прохаживается по основной сцене.)  Я полагаю, это не принесет особого вреда. Сказать по правде, в музыкальном отношении мало что может повредить принцессе Елизавете. (Он уходит.)

МОЦАРТ появляется с другой стороны авансцены. Он в более скромном парике, напоминающем его собственные каштановые волосы. Парик перехвачен сзади лентой.

Сальери (зрителям).  Моцарт не заподозрил меня. Император сам объявил ему о принятом решении…

Иосиф (проходя мимо) . Ну, в общем вот так. (Уходит за кулисы.)

Сальери.  …а я остался посочувствовать неудачнику.

МОЦАРТ поворачивается и мрачно смотрит вдаль.

САЛЬЕРИ сочувственно пожимает ему руку.

Моцарт (с горечью) . Сам виноват. Отец всегда мне пишет, что я должен быть более покладистым. Знать свое место!.. Он теперь пришлет с десяток наставлений, когда об этом узнает!

Медленно подходит к фортепьяно.

Свет меняется.

Сальери (глядя Моцарту вслед).  Моцарт крупно на этом проиграл.

           3. Вена и картинки из жизни оперы.

ВЕНТИЧЕЛЛИ скользят по сцене.

Первый. Учеников у него не прибавилось.

Второй. Их не больше шести человек. Первый. А теперь у него ребенок!

Второй. Сынок родился.

Сальери. Бедняга. (Зрителям.)  Мои же дела, напротив, пошли в гору. Как это не удивительно. Я ждал Божьего гнева – он не последовал. Вместо этого и в 1784, и в следующем году публика ставила меня намного выше, чем Моцарта. И это не смотря на то, что именно за эти два года он написал свои лучшие фортепьянные концерты и струнные квартеты.

ВЕНТИЧЕЛЛИ становятся по обе стороны от САЛЬЕРИ.

МОЦАРТ сидит у фортепьяно.

Первый. Гайдн считает его квартеты непревзойденными по красоте.

Сальери. Несомненно. Но их никто не слышит.

Второй. Ван Свитен говорит, что его фортепьянные концерты превосходны.

Сальери. Именно так. Но они никем не замечены.

МОЦАРТ то играет, то дирижирует. Тихо звучит рондо из концерта для фортепьяно ля мажор, К.488.

(На фоне музыки.) Венская публика принимала каждый новый его концерт с таким же визгом одобрения, с каким встречала новые фасоны дамских шляп. Каждый проигрывался только один раз и потом совершенно забывался!.. И лишь мне было дано понять, что в восемнадцатом веке никто лучше его не писал… Мои же оперы, напротив, ставились везде и нравились всем. Я сочинил «Семирамиду» для мюнхенской оперы.

Первый.  Она была принята с восторгом!

Второй. От восхищения зрители падали в обморок!

На малой сцене виден блестящий зал оперного театра и публика, которая стоя аплодирует. САЛЬЕРИ, с ВЕНТИЧЕЛЛИ по обе стороны от него, раскланивается, повернувшись к нам спиной. Фортепьянный концерт Моцарта почти не слышен.

Сальери (зрителям).  Я написал оперу‑буфф для Венского театра – La Grotta di Trofonio[61] – «Пещера Трофонио».

Первый. Весь город говорит о ней.

Второй. В кафе только об этом разговоры.

Другой оперный зал проецируется на задник малой сцены. И здесь снова публика яростно аплодирует. САЛЬЕРИ кланяется.

Сальери (зрителям).  Наконец я закончил свою трагическую оперу «Данаида» и поставил ее в Париже.

Первый. Прошла с неслыханным успехом!

Второй. От оваций чуть не рухнула крыша!

Первый. Ваше имя гремит по всей империи!

Второй. Вас знает вся Европа!.

Вновь проецируется оперный театр. Где САЛЬЕРИ кланяется восхищенной публике в третий раз. ВЕНТИЧЕЛЛИ тоже аплодируют ему. Концерт Моцарта прерывается. Он встает от инструмента и, пока САЛЬЕРИ говорит, проходит сквозь сцену и удаляется.

Сальери  (зрителям).  Это было невероятно. Точно меня нарочно кто‑то толкал от триумфа к триумфу!.. Моя голова заполнилась хвалебными гимнами. А дом мой – золоченной мебелью!

           4. Салон Сальери.

Сцена купается в золотых лучах. Слуги вносят золоченные стулья с золоченным тиснением и расставляют их посередине сцены. ЛАКЕЙ Сальери, теперь ставший немного старше, снимает с композитора голубой камзол и помогает ему надеть новый, из золотого атласа. ПОВАР, тоже постаревший, вносит золоченную трехъярусную вазу‑подставку с изысканными пирожными.

Сальери. У меня был простой вкус, но я изменил ему… Обрел уверенность в себе. Начал вести бурную светскую жизнь. Завел салон, устраивал балы и весь сезон только и делал, что упивался роскошью! (Он садится в вольной позе.)

ВЕНТИЧЕЛЛИ тоже рассаживаются по обе стороны.

Первый. Моцарт был вчера на вашей комедии.

Второй. Говорил с принцессой Личновской.

Первый. Сказал, вас надо заставить навоз за собой убирать.

Сальери (берет щепотку нюхательного табака).  Неужели? Как очаровательны эти зальцбуржцы!

Второй. Многие открыто возмущались.

Первый. Он распугивает гостей на балах. А теперь на него сердиться и Ван Свитен.

ВЕНТИЧЕЛЛИ ядовито смеется.

Сальери. Как – сам Лорд Фуга? А мне казалось, что к Моцарту он благоволит.

Первый. Сочинитель просит разрешения написать еще одну оперу. На итальянскую тему.

Сальери (поспешно зрителям) . Оперу! Итальянскую! Это чревато. Это уж моя епархия.

Второй. А барон возмутился.

Сальери. Но почему? И на какой именно сюжет?

ВАН СВИТЕН быстро выходит из глубины сцены.

Ван Свитен. Фигаро!.. Женитьба Фигаро! По этой гнусной пьесе Бомарше!

САЛЬЕРИ делает незаметный знак ВЕНТИЧЕЛЛИ удалиться. ВАН СВИТЕН приближается к Сальери и садиться на один из золоченных стульев.

Ван Свитен. (Обращается к Сальери.) Не мог найти ничего лучше! Изводить на это свой талант! Выбрать вульгарный фарс! Когда я стал его отговаривать, он заявил, что я напоминаю ему отца! Аристократы вожделеют к горничным! Их жены маскируются в глупых нарядах! Кому это надо?.. Зачем такой недостойный сюжет в опере?

Быстро входит МОЦАРТ в сопровождении ШТРЕКА.

Они подходят к Сальери и Ван Свитену.

Моцарт. Потому что я хочу писать о людях настоящих, барон, о реальных событиях жизни! В будуаре, например! Для меня нет более занятного места на свете! Чтобы на полу валялось белье! И простыни хранили тепло женского тела! И даже под кроватью был до краев наполненный горшок!

Ван Свитен (шокировано) . Моцарт!

Моцарт. Мне нужна жизнь, барон, а не набившие оскомину легенды.

Штрек. Но в опере Сальери «Данаида» тоже легендарный сюжет. А французам это не наскучило.

Моцарт. Французам невозможно наскучить. Для них – всё забава. Разве что, показать им реальную жизнь!

Ван Свитен. Я полагал, что теперь, когда вы стали членом нашего масонского братства, вы постараетесь выбирать более возвышенные темы.

Моцарт (нетерпеливо) . Ах, возвышенные! Возвышенные!.. Знаю и без вас, что следует мужчине возвышать, когда надо!

Ван Свитен (разгневан) . Вы слишком много себе позволяете, сударь! Нельзя же все подвергать осмеянию!

Моцарт (в отчаянии).  Простите мой язык, барон, но в самом деле!.. Можно ли отражать лишь подвиги героев да богов?!

Ван Свитен (страстно). Да, именно так! Вечно! Потому что они воплощают лучшее в нас! Опера должна возвышать, Моцарт, вас, и меня, так же как самого императора. Это возвышенное искусство! Оно обращено к вечному в человеке и обходит стороной эфемерное. Оно видит в женщине богиню, а не прачку!

Штрек. Имен‑но так! Тонко подмечен‑но, сударь!

Моцарт (копирует его манеру растягивать слова). Тонко подмечен‑но. Конечно – тонко подмечен‑но! Имен‑но так! (Обращается ко всем присутствующим.)  я вас не понимаю! Вы все так вознеслись, точно стоите на ходулях. Но это, между прочим, не скрывает ваших задниц! Вам же дела нет до этих богов и героев! Скажите честно, кто вам ближе – ваш цирюльник или Геркулес? А может быть, Гораций?! (К Сальери.)  Или ваш глупый Данай? Или все мои Митридаты, цари Понта, Идоменеи, цари Крита и прочие античные существа?! Они навевают скуку! Скуку и больше ничего! (Он вдруг вскакивает на стул, как оратор, и выкрикивает.) Все серьезные оперы восемнадцатого века ужасно скучны!

Все поворачиваются и смотрят на него в изумлении.

Пауза. Он издает свой характерный смешок и спрыгивает.

Моцарт. Вы только посмотрите на себя! Четыре открытых рта! Какой превосходный квартет! Я бы хотел написать его и передать это мгновение, это сейчас, как оно есть теперь! Герр гофмейстер думает: «Какой Моцарт нахал! Надо доложить императору и немедля!» Герр префект – что Моцарт невежа! Позорит оперу своей вульгарностью! А герр придворный композитор полагает: «Этот немец Моцарт – ну что он смыслит в музыке?» И Моцарт сам посреди вас размышляет: «Я ведь все‑таки славный малый. Почему же они меня не одобряют?» (Взволнованно Ван Свитену.) Вот почему опера так и важна, барон. Она реальнее любой пьесы! Драматургу пришлось бы излагать эти мысли последовательно. А композитор может их сыграть одновременно, и голоса всех героев будут сразу же нам слышны! Вокальный квартет – удивительное изобретение! (Он становиться еще более возбужден.)  Я бы хотел написать финал на целых полчаса! Квартет, переходящий в квинтет, переходящий в секстет. Чтобы он и дальше ширился, а звуки множились и поднимались в высь, сливаясь в новое, совершенно новое звучание!.. Могу побиться об заклад, что Господу именно так и слышится мир. Миллионы звуков, возникающие на земле, возносятся к нему и, сливаясь у него в ушах, становятся музыкой, неведомой нам! (К Сальери.) В этом и состоит наш труд! Труд композиторов. Чтобы слить внутренний мир его, и его, и его, так же ее, и ее – мышление горничных и придворных композиторов, – и обратить публику к Богу.

Пауза.

САЛЬЕРИ смотрит как зачарованный. МОЦАРТ от смущения фыркает и хохочет.

Моцарт. Простите великодушно. Вечно болтаю ерунду. Спросите Станцерл – я просто неисправим. (Ван Свитену.)  Язык мой глуп. Но сердце говорит правду.

Ван Свитен. Это верно. Вы, Моцарт, и в самом деле славный малый, хотя несете всякую чушь. Я это вижу. Он станет хорошим членом нашей ложи, правда, Сальери?

Сальери. Даже лучше меня, барон.

Ван Свитен. Но постарайтесь, мой друг, более серьезно относиться к таланту, которым наградил вас Господь. (Он улыбается, пожимает Моцарту руку и уходит.)

САЛЬЕРИ встает.

Сальери. Buona fortuna, Mozart.[62] Желаю вам удачи.

Моцарт. Grazie, Signore. (Подходит к Штреку.)  Не хмурьтесь, герр гофмейстер. Я осел. С ослом легко дружить. Надо потрясти его копыто. (Он сжимает кисть руку и делает из нее «копыто». ШТРЕК с опаской пожимает его, но тут же отскакивает. Так как Моцарт издает ослиный крик.)  И‑иии‑о‑ооо!.. Скажите императору, что опера готова.

Штрек. Готова?

Моцарт. Да, в голове. Теперь осталось ее нацарапать. Прощайте.

Штрек. Всего доброго.

Моцарт. Вот увидите! Он будет еще мной гордиться. (Делает фортель рукой и уходит, весьма собой довольный.)

Штрек. Нет, этот молодой человек просто невозможен!..

Сальери (с иронией).  Да, весьма подвижный.

Штрек (вспыльчиво).  Он просто невозможен! Непотребен!.. Невыносим! (Застывает в негодовании.)

Сальери (к зрителям) . Что же такое сделать? Как помешать ему?.. Сорвать постановку «Фигаро»?.. Невероятно, но уже через шесть недель сочинитель закончил всю партитуру!..

Вбегает РОЗЕНБЕРГ.

Розенберг. Он закончил «Фигаро»! Премьера первого мая!

Сальери. Так скоро?

Розенберг. Нет никакой возможности вмешаться!

Небольшая пауза.

Сальери  (лукаво). А у меня есть идейка. Una piccola idea![63]

Розенберг. Какая?

Сальери. Mi ha detto [64] – мне говорили – che un baletto nel terzo atto?

Розенберг (озадачен). Si.

Штрек. О чем он говорит?

Сальери. E dimmi…non e vero chel Imperatore ha probito – запретил – il baletto nelle sue opera?[65]

Розенберг (понимая).  Uno baletto…[66] А‑ааа!

Сальери. Precisamente. [67]Вот именно!

Розенберг. Oh, capisco! Na che meraviglia! Perfetto! (Он злорадно хохочет.)  Veramente ingegnoso![68]

Штрек (раздраженно).  Да, что он говорит? Что предлагает?

Сальери. Повидайте его в театре.

Розенберг. Конечно. Немедленно. Я и забыл об этом. Вы гений, придворный композитор!

Сальери. Я?.. Но я ничего не сказал. (Уходит в глубь сцены.)

Свет начинает уменьшаться.

Штрек (очень сердито).  Должен сказать – я весьма раздосадован. Кое в чем Моцарт прав. Слишком часто у нас здесь болтают по‑итальянски! А теперь будьте добры, сообщите мне, пожалуйста, о чем вы сейчас говорили?

Розенберг (с легкостью).  Pazienza, мой дорогой гофмейстер. Pazienza.[69]Потерпите и узнаете!

Из глубины сцены Сальери кивает Штреку. Раздраженный и злой гофмейстер направляется к нему. Вместе они наблюдают за происходящим в следующих сценах, хотя сами не видны.

Свет еще больше уменьшается.

           5. В затемненном театральном зале.

На заднике проецируется тускло мерцающие люстры в затемненном театральном зале. РОЗЕНБЕРГ сидит на одном из золоченных стульев в центре. Слева быстро входит МОЦАРТ в еще одном роскошном камзоле. В руках у него партитура «Фигаро». Он направляется к фортепьяно.

Розенберг. Моцарт!.. Моцарт!

Моцарт. Да, герр директор.

Розенберг (приветливо).  Хотел поговорить с вами. Сейчас же.

Моцарт. Конечно. А в чем дело?

Розенберг. Можно взглянуть на партитуру «Фигаро»?

Моцарт. Извольте. Но почему?

Розенберг. Дайте сюда. (Сам не двигается.)  Мне в руки.

Озадаченный Моцарт отдает ему партитуру.

Розенберг начинает ее листать.

Розенберг. Скажите, известно ли вам, что его величество строго запретил в операх балет?

Моцарт. Балет?

Розенберг. У вас в третьем акте балет.

Моцарт. Это не балет, герр директор. Это танцы на свадьбе Фигаро.

Розенберг. Вот именно. Танцы.

Моцарт (стараясь не выйти из себя).  Но, герр директор, император не запрещал танцы в опере, если они важны для развития сюжета. Он против глупых вставных балетов, как у французов, и это совершенно правильно.

Розенберг (повышает голос). Не вам, герр Моцарт, трактовать указы императора! Вам надлежит их соблюдать! (Он хватает страницы партитуры, где значатся танцы, и удерживает их двумя пальцами.)

Моцарт. Что вы делаете?.. Ваше превосходительство, что вы собираетесь сделать?

Розенберг. Удалить то, что здесь не к месту! (В жуткой тишине он вырывает страницы.)

Моцарт смотрит а него в оцепенении и не верит своим глазам. Сальери и Штрек наблюдают за происходящим из темноты.

Розенберг. Отныне, сударь, может быть, вы научитесь уважать указы императора! (Он вырывает еще несколько страниц.)

Моцарт. Но… Но если это изъять, в опере будет дыра на самом важном месте!.. Нет, это просто заговор какой‑то! (Вдруг переходит на крик.) Сальери! Это все его дела!

Розенберг. Какой абсурд.

Сальери (зрителям).  И как он догадался? Я ведь ничем себя не выдал. Неужто Бог шепнул ему на ухо?

Моцарт. Да, это заговор! У меня на них нюх. По запаху чую! Гнусный заговор!

Розенберг. Отдавайте себе отчет в том, что говорите!

Моцарт (взрывается).  Чего же вы хотите! Через два дня премьера!

Розенберг. Перепишите. Вы же быстро работаете. Вам ничего не стоит.

Моцарт. Но не тогда, когда музыка совершенна! Когда ее нельзя улучшить!.. (В дикой ярости.)  Я сам поговорю с императором! Специально для него проведу репетицию!

Розенберг. Император не посещает репетиций.

Моцарт. Но на эту он придет. Не заблуждайтесь. На эту он придет! И тогда сам разберется во всем!

Розенберг. В общем, дело простой. Перепишите это действие сегодня же либо откажитесь ставить оперу. Это мое окончательное решение.

Пауза.

Он отдает изуродованную партитуру композитору. Моцарта трясет.

Моцарт. Вот мешок с дерьмом!

Розенберг поворачивается и уходит с неприступным видом.

Моцарт. Мерзопакостный, отвратный, неисправимый пачкун, покровитель гнусных итальяшек, но прежде всего – мешок с дерьмом!

Медленно и спокойно РОЗЕНБЕРГ покидает сцену.

Моцарт. (Кричит ему в след.) Граф Орсинм‑Розенберг!.. Розенпук!.. Розенфик!.. Я все равно добьюсь репетиции! Вот увидите! Император придет. Увидите! Увидите!.. Увидите!

Швыряет на пол партитуру в приступе гнева. В глубине сцены в темноте ШТРЕК уходит, а САЛЬЕРИ направляется к кричащему МОЦАРТУ, который вдруг чувствует его присутствие, поворачивается и делает в его сторону непроизвольный обвиняющий жест.

Моцарт. (К Сальери.)  Мне запретили… мне запрещено… но вам, конечно, обо всем известно?!

Сальери (спокойно).  Известно – что?

Моцарт отшатывается от него.

Моцарт (горько). Неважно.

Сальери (как всегда лукаво) . Да, разрешите мне помочь вам, Моцарт. Если хотите, я сам поговорю с императором. Попрошу его пожаловать на репетицию.

Моцарт  (изумлен).  Вы бы могли попросить?

Сальери. Не могу обещать, что он придет, но попробую.

Моцарт. Сударь!

Сальери. Прощайте. (Он поднимает вверх руки, чтобы воспрепятствовать дальнейшему излиянию признательности.)

Моцарт отходит к фортепьяно.

(Зрителям.)  Надо ли говорить, что я ничего не предпринял. Однако, к полному моему изумлению…

ШТРЕК и РОЗЕНБЕРГ торопливо выходят из глубины сцены.

На следующий день… в середине последней репетиции «Фигаро»…

ИМПЕРАТОР ИОСИФ появляется из глубины сцены.

Иосиф (приветливо).  Будут праздники и фейерверки! Праздники и фейерверки! Добрый день, господа!

           6. На последней репетиции «Фигаро».

Сальери (зрителям).  Совершенно вопреки своим привычкам, император изволил пожаловать!

ШТРЕК и РОЗЕНБЕРГ в смятении переглядываются. Взволнованный ИОСИФ садится на один из золоченных стульев лицом к публике. Как и в сцене с оперой «Похищение из сераля», он разглядывает зрительный зал, точно смотрит оперу.

Иосиф.  Я с таким нетерпением жду этого, Моцарт! Уверяю вас! Je prevois des merveilles![70] Я жду чудес.

Моцарт (кланяется неистово). Ваше величество!

Придворные тоже садятся – Штрек с правой стороны, Розенберг слева, Сальери – около фортепьяно.

Сальери (зрителям).  Что бы это значило? Неужто Господь собрался защищать Моцарта? Может быть, Он наконец решил дать мне бой?

Моцарт (проходя мимо кресла Сальери, искренне и негромко). Я так вам признателен… не могу выразить свою благодарность…

Сальери (говорит в сторону тихо). Не надо. Не говорите ничего. Не здесь и не сейчас!

Моцарт быстро отходит к фортепьяно и садиться за него.

(Зрителям.) Но одно мне показалось не простым совпадением.

Музыка звучит отдаленно. Конец третьего акта «Фигаро», как раз перед тем местом, где начинаются танцы.

Его величество появился как раз перед сценой с танцами, и это настораживало.

Музыка резко обрывается.

И он, и все мы наблюдали за действием, которое продолжалось в полной тишине.

Окруженный с обеих сторон придворными, ИМПЕРАТОР следит за действием, которое превратилось в чистую пантомиму. На его лице недоумение. Розенберг с беспокойством наблюдает за монархом, который наконец заговорил.

Иосиф. Я не понимаю. Это что же – стиль модерн?

Моцарт (нервно вскакивает от инструмента).  О нет, ваше величество.

Иосиф.  Тогда что же это?

Моцарт. Герр директор удалил полагавшиеся здесь танцы.

Иосиф (Розенбергу).  Почему это сделано?

Розенберг. По вашему распоряжению, сир. Балета не должно быть в опере.

Моцарт.  Это не балет, ваше величество. Это свадьба, и танцы нужны для развития сюжета.

Иосиф.  Да, в таком виде это как‑то странно. Не могу сказать, что мне это нравиться.

Моцарт.  Мне тоже, ваше величество.

Иосиф.  А вам, Розенберг?

Розенберг.  Ваше величество, это не дело вкуса. Ваш собственный указ запрещает танцы.

Иосиф.  Да. Но все равно это бессмыслица. Гляньте на них – они как восковые куклы.

Розенберг. Не совсем, ваше величество.

Иосиф. Я не люблю восковых кукол. Терпеть их не могу!

Моцарт. Я тоже.

Иосиф. Да, кому они могут понравиться? Что скажешь, Сальери?

Сальери. А итальянцам, ваше величество, восковые куклы нравятся. Вся ваша религия держится на них.

Иосиф. Вот, вы опять лукавите, наш придворный композитор.

Сальери (елейным голосом).  Ваше величество, граф Розенберг опасается, что, если музыку восстановить, это станет прецедентом, достойным сожаления. После этого в операх придется часами смотреть танцы.

Иосиф. Я полагаю, этого нельзя допустить, гофмейстер. Нельзя в операх часами смотреть танцы. (Розенбергу.)  Пожалуйста, восстановите музыку Моцарта.

Розенберг. Но ваше величество, я должен настаивать…

Иосиф (повелительным тоном) . Вы меня весьма обяжете, Розенберг!… Я желаю слушать музыку Моцарта. Понятно?

Розенберг. Да, ваше величество.

Моцарт готов взорваться от радости. Он прыгает через стул и бросается к ногам Иосифа.

Моцарт. О, боже мой! Ваше величество, как мне благодарить вас? (Целует руку императора многократно и бурно, как во время их первой встречи.) Благодарю вас, благодарю вас, всегда буду вам благодарен, сир, всю свою жизнь!

Иосиф (убирает руку).  Да, да… очень хорошо. Но зачем же так пылко! Прошу вас!

Моцарт (смущенно).  Извините, пожалуйста.

Император встает и все поднимаются.

Иосиф. А в общем, вот так!

           7. Премьера «Фигаро».

Театр озарен огнями по случаю премьеры «Фигаро». Придворные и горожане быстро заполняют зал. ИМПЕРАТОР и его двор садятся на свои места, как и другие зрители. В первом ряду КАТАРИНА КАВАЛЬЕРИ, вся в перьях и блестках, и КАПЕЛЬМЕЙСТЕР БОННО – дряхлее обычного. За ним – КОНСТАНЦИЯ и ВЕНТИЧЕЛЛИ. Все пристально смотрят на зрителей, точно это и есть представление. В первых рядах публика побогаче, в последних, и особенно на малой сцене, – бедняки. САЛЬЕРИ пересекает сцену и говорит со зрителями, направляясь к двум стульям, стоящим слева отдельно. Это его ложа, где в глубине сцены сидит ТЕРЕЗА, еще более похожая на статую, чем раньше.

Сальери (зрителям).  И «Фигаро» поставили, несмотря на все мои ухищрения. Я сидел в своей ложе и смотрел на сцену не отрываясь. Для меня это было серьезным поражением. И все же я был страшно взволнован.

Отдаленно мы слышим, как Фигаро поет: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный!» Публике опера явно нравится. Зрители улыбаются, наблюдая за невидимой сценой.

Это был мой марш! Мой бедный Приветственный марш! Переделанный теперь так, чтобы всегда восхищать публику!

Марш стихает. Аплодисменты. Антракт. Император поднимается. Он приветствует Катарину и Бонно. Розенберг и Штрек направляются в ложу к Сальери.

Розенберг  (к Сальери).  Этот последний пассаж – почти в вашем стиле. Но конечно, куда вульгарнее, куда навязчивее, чем могли бы позволить себе вы.

Штрек (растягивает слова).  Именн‑но!

Звонок возвещает конец антракта. Император быстро возвращается на свое место. Публика рассаживается. Пауза. Все смотрят на «сцену».

Сальери (восторженно и тихо к зрителю).  С дрожью я слушал второй акт.

Пауза.

Восстановленный третий.

Пауза.

Потрясающий четвертый. Что я могу сказать вам о нем? Вы сами, несомненно, услышите его. Потому что многое забудется и уйдет, но эта опера останется.

Мы слышим торжественное завершение четвертого акта «Фигаро» – «Мы все довольны. Все будет так!»

(На фоне музыки.) Сцена проходила в ночном летнем саду. Над силуэтами шатких беседок на холщовом небе сияли звезды. Заговорщики скользили среди картонных кустов. Я видел женщину в костюме служанки и слышал нежные слова ее мужа, обращенные к ней лишь потому, что он принимал ее за другую. Уже много лет он не любезничал с собственной супругой. Можно ли придумать реальнее ситуацию? И можно ли обойтись при этом без искусного обмана? Условности оперы были созданы словно специально для Моцарта. (Ему трудно смотреть на сцену от нахлынувших чувств.) Окончательное примирение супругов трогало до слез.

Пауза.

Сквозь слезы я увидел, как император зевает.

Иосиф зевает. Музыка стихает. Аплодисменты почти не звучат. Иосиф и придворные встают. Моцарт кланяется.

Иосиф (холодно).  Очень изобретательно, Моцарт. Вы делаете заметные успехи… Но думаю, следует избегать повторений на бис. Это затягивает действие. Возьмите себе на заметку, Розенберг.

Розенберг. Слушаюсь, ваше величество.

Моцарт наклоняет голову от огорчения.

Иосиф. Спокойной ночи, господа. Штрек, проводите меня.

ИОСИФ уходит вместе со ШТРЕКОМ. Директор Розенберг окидывает Моцарта победным взглядом и следует за ними. Сальери кивает своей жене, которая уходит с публикой. Только КОНСТАНЦИЯ задерживается на секунду, но затем тоже уходит. Моцарт и Сальери остаются одни. Пауза. Сальери глубоко потрясен оперой. Моцарт глубоко расстроен ее приемом. Он подходит и садиться около Сальери.

Моцарт (тихо).  Герр Сальери.

Сальери. Да?

Моцарт. Что вы думаете о ней? Полагаете, я действительно делаю заметные успехи?

Сальери (растроганно).  Я думаю, что…опера необычайная. Я думаю, что она…замечательная. Да.

Пауза. Моцарт поворачивается к нему.

Моцарт. Я скажу вам, что она такое. Это самая лучшая опера, созданная до сих пор. Вот что она такое. И только я один мог ее написать. Никто из ныне живущих композиторов не способен на это!

Сальери отшатывается, как от пощечины. Моцарт поднимается, собираясь уйти. Свет меняется. Вбегают ВЕНТИЧЕЛЛИ. Сальери и Моцарт замирают на месте.

Первый. Розенберг вне себя!

Второй. Он никогда не простит Моцарту!

Первый. Ни перед чем не остановиться, что бы отомстить ему.

Сальери (встает и обращается к зрителям) . Не потребовалось особых трудов, что бы снять оперу с репертуара. Уж об этом я позаботился. С помощью обозленного директора. За весь сезон «Фигаро» играли всего девять раз! Поражение обернулось победой, и мой вызов господу Богу оставался, как и раньше, безответным… Может быть, ему и вовсе не было до этого дела?

Моцарт выходит на авансцену.

Моцарт. Снята с репертуара! Никаких планов на возобновление!

Сальери. Сочувствую вам, друг мой. Но если вы не понравились публике, примите это с достоинством. (К зрителям.)  Не было никаких сомнений, что опера пришлась не ко двору.

Первый (капризно). Уж слишком она оказалась сложной!

Второй (капризно).  Такая скучища!

Первый. Столько гнетущих мелодий!

Второй. И в конце арий нет даже звонкого финала, так что не знаешь, когда аплодировать!

ВЕНТИЧЕЛЛИ уходят.

Сальери (зрителям).  Мне стало ясно, что оперы его успеха уже иметь не будут. На венских театралов в этом можно положиться. Мне же стоило заняться им самим. Чаще видится с ним. Узнать его получше. Нащупать его слабости.

           8. Библиотека в доме баронессы Вальдштатен.

Слуги вносят глубокое кресло с высокой спинкой.

Моцарт. Уеду в Англию. Там любят музыку. Это и разрешит проблему!

Сальери (зрителям).  Мы снова оказались в библиотеке баронессы Вальдштатен, словно не было другого места для наших роковых встреч. И как всегда, crema al mascarpone[71] – чтобы подсластить пилюлю. (Садится в кресло и жадно ест.)

Моцарт. Когда я был мальчишкой, англичане просто обожали меня. Дарили столько поцелуев! Больше, чем вы могли бы съесть пирожных за всю свою жизнь. Меня очень любили тогда.

Сальери. Может быть, они снова вас полюбят. Почему бы не поехать в Лондон и не попытать счастья?

Моцарт. Потому что у меня жена и ребенок и нет ни гроша в кармане. Я написал отцу и просил взять мальчика к себе хотя бы на несколько месяцев, но получил отказ. В конце концов все тебя предают. Даже тот, кто, казалось, любит тебя больше всех на свете… Он, конечно, озлобился теперь. После наших славных гастролей, когда он выставлял меня на показ он уже много лет никуда не ездит. Сидит в Зальцбурге, целует там кольцо на руке этого старого скрипуна архиепископа и продолжает отчитывать меня! (Конфиденциально.) Понимаете, его заела зависть… Не может мне простить, что я умнее его. (Наклоняется к Сальери и шепчет, как шаловливый ребенок.) Скажу вам по секрету – Леопольд Моцарт просто старый завистливый чурбан, и я ненавижу его. (Смеется виновато.)

Быстро появляются ВЕНТИЧЕЛЛИ и обращаются к Сальери.

Моцарт застывает.

Первый (торжественно).  Леопольд Моцарт…

Второй (торжественно). Леопольд Моцарт…

Первый и Второй. Леопольд Моцарт скончался!

Уходят. Моцарт потрясен. Долгая пауза.

Сальери. Не отчаивайтесь, друг мой. Смерть неизбежна.

Моцарт (с отчаянием).  Как я теперь буду жить без него?

Сальери. Не надо так говорить…

Моцарт. Как жить на этом свете? Нет больше никого, кто понимает, какой злобностью я окружен. Я не могу себе этого представить! Не могу!… Всю жизнь он заботился обо мне, а я его предал.

Сальери. Да будет вам!

Моцарт. Плохо о нем говорил!

Сальери. Нисколько!

Моцарт (крайне расстроен) . Женился против его воли. Оставил в одиночестве. Танцевал и играл в бильярд, а отец сидел один в пустом доме, и даже ночью некому было за ним присмотреть!..

Сальери встает встревоженный.

Сальери. Вольфганг! Дорогой мой, Вольфганг! Не корите себя так!.. Если хотите, я буду вашей опорой… я поддержу вас…

Сальери открывает Моцарту свои объятья, как любящий отец, и тот готов в них упасть, но в последнюю минуту удерживается, отшатывается, бросается в сторону, на авансцену, и падает на колени.

Моцарт. Папа!

Сальери (зрителям).  Так появился мстительный призрак отца в опере «Дон Жуан»!

Два мрачных аккорда, которыми начинается увертюра к «Дон Жуану», звучат в театре. МОЦАРТ на коленях содрогается от страха и пристально смотрит вперед. На заднике малой сцены появляется силуэт огромной черной фигуры призрака в плаще и треуголки. Фигура простирает руки вперед, к Моцарту, своему создателю, жестом грозным, но в то же время завлекающим.

Сальери. Отца‑мстителя такой силы опера еще не знала. И тогда же возник образ кающегося вольнодумца, осужденного на вечные муки!.. Я смотрел ошеломленно и видел, как из своей повседневной жизни он творит искусство. Мы были с ним простыми людьми, но он из заурядного творил легенды… А я из легенд – лишь заурядное…

Фигура призрака исчезает. Сальери стоит над коленопреклоненным Моцартом.

(К зрителям.) Разве не мог я прекратить с ним борьбу и проявить милосердие?.. Конечно, мог, друзья мои. Когда угодно. Если б Господь проявил ко мне хоть каплю жалости! Каждый день, садясь за работу, я обращался к Господу и молил его, слышите? Я все еще молил Его! Сделай музыку мою достойной!.. Чтобы я услышал это сам! Один только раз! Хотя бы один! Но Он не внял моим мольбам… Я слушал свои сочинения, погасшие в своей ординарности, лишенные намека на одухотворенность. И я вслушивался в его музыку…

Звучит восхитительное терцетто «Нежный ветерок, спокойная волна» из оперы «Так поступают все женщины».

…напоенную вдохновением, рвущимся наружу, которое ничего не могло заглушить! Я слушал его комическую оперу «Так поступают все женщины» о совращении двух сестер, увековечившую Алойзу и Констанцию, двух обычных девушек, превращенных в богинь. Их арии о страстной любви звучали сладостнее райских песнопений. (С горечью обращается к Богу.)  Господи! Снизойди же ко мне! Будь милостив! (От имени Бога.)  «Нет, нет, нет! Ты не нужен мне, Сальери! У мне есть Моцарт! Лучше умолкни навсегда!» Ха‑ха‑ха‑ха‑ха!

Музыка обрывается.

Резкий, визжащий смех сочинителя вдруг зазвучал из уст самого господа Бога! Нет, я должен положить этому конец! Но как? Оставался один способ. Уморить сочинителя голодом. Голодом изгнать божественное из плоти его! Бросить его в пучину нищеты!

           9. Вена и Шёнбрунский дворец.

Моцарт поднимается с колен, держась за живот.

Сальери (Моцарту).  Как ваши дела сейчас?

Моцарт. Плохо. У меня нет денег. Да и негде их взять.

Сальери. Но право же, это нетрудно поправить.

Освещается малая сцена, и мы видим ИМПЕРАТОРА в его золотом пространстве.

Иосиф. Надо найти ему место.

Сальери (зрителям).  Но была еще одна опасность. Сам император. (Сальери подходит к императору.)  Ничего подходящего нет, ваше величество.

Иосиф. А камермузикус? Поскольку Глюк скончался, появилась вакансия.

Сальери (голосом крайне шокированного человека).  Чтоб Моцарт сменил Глюка?

Иосиф. Надо сделать для него что‑нибудь, а то он всем раззвонит, что я его выжил отсюда. Вы же знаете его ядовитый язык.

Сальери. Тогда дайте ему пост Глюка, но не жалованье. Это было бы нелепо.

Иосиф. Глюк получал две тысячи флоринов в год. Сколько же положить Моцарту?

Сальери. Двести. Жалованье небольшое, но ведь и услуги тоже.

Иосиф. Совершенно справедливо. Весьма обязан вам, наш придворный композитор.

Сальери (кланяется).  Рад служить, ваше величество.

Свет снимается с ИОСИФА, хотя он остается на сцене.

Сальери возвращается к Моцарту.

(Зрителям.) Легко же это удалось! Как и многие, кто хочет слыть щедрым, Иосиф второй был невероятно скуп.

Моцарт преклоняет колено перед Императором.

Иосиф. Герр Моцарт. Vous nous faites honneur![72] Вы делаете нам честь!

Меняется свет. Моцарт поворачивается и идет на авансцену.

Моцарт. Какое неслыханное оскорбление! На такое жалованье и мышь нельзя прокормить!

Сальери. Считайте, что это символический жест, caro Моцарт…

Моцарт. В юности мне дарили табакерки, а теперь перешли к символике!.. И ради чего? Пом‑пом! Чтобы барабанить на фейерверках! Трень‑брень! Да тренькать на концертах!

Сальери. Мне жаль, что это разгневало вас. Если б я знал, что это вас так раздосадует, я бы не предложил это императору.

Моцарт. Вы предложили это?

Сальери. Сожалею, что не сумел сделать для вас большего.

Моцарт. Ах, простите меня!.. Вы хороший, добрый человек. Теперь я вижу! А я чудовищный идиот! (Он хватает руку Сальери.)

Сальери. Нет, пожалуйста, прошу вас, не надо…

Моцарт. Вы пристыдили меня… Вы ведь отличный малый!

Сальери (пытается освободиться). Нет, нет, нет, нет, нет, нет, – sil vous plait. И не надо так пылко, прошу вас!

Моцарт хохочет, видя, как Сальери подражает императору.

Сальери смеется вместе с ним. Моцарт вдруг сгибается пополам и стонет.

Вольфганг, что с вами?

Моцарт. Ничего… Живот свело. Со мной бывает.

Сальери. Мне очень жаль.

Моцарт. Простите… сейчас пройдет.

Сальери. Ну, до скорого.

Моцарт. Конечно.

Сальери. Почему бы вам не заглянуть ко мне?

Моцарт. Непременно… Обещаю!

Сальери. Bene.

Моцарт. Bene.

Сальери. Мой друг! Мой новый друг!

Моцарт хихикает от удовольствия и уходит. Пауза.

(К зрителям.)  Богу представился случай расправиться со мной. Я даже ждал этого. Но случилось другое. Не успел я погубить карьеру Моцарта при дворе, как господь вознаградил меня. Сбылась моя самая честолюбивая мечта!

ВЕНТИЧЕЛЛИ вбегают с двух сторон.

Первый. Капельмейстер Бонно…

Второй. Капельмейстер Бонно…

Первый и Второй. Капельмейстер Бонно скончался!

Сальери открывает от удивления рот.

Первый (к Сальери). Вы назначаетесь…

Второй. Королевским указом…

Первый. Занять его место!

Свет ярко вспыхивает и освещает ИМПЕРАТОРА на малой сцене. По обе стороны, точно иконы, стоят, как и прежде, ШТРЕК и ОРСИНИ‑РОЗЕНБЕРГ.

Иосиф (обращается официальным тоном к Сальери, который поворачивается к нему и склоняет перед ним голову).  Первый императорский королевский капельмейстер нашего двора!

ВЕНТИЧЕЛЛИ аплодируют.

Первый. Браво!

Второй. Браво!

Розенберг. Eviva,[73] Сальери!

Штрек. Молодец, Сальери!

Иосиф (тепло).  Дорогой мой, Сальери! Ну, а в общем, вот так!

Свет в Шёнбрунском дворце гаснет. В темноте ИМПЕРАТОР и его придворные уходят со сцены.

Сальери (зрителям). Я не на шутку забеспокоился. Сколько же мне еще предстояло оставаться безнаказанным?

Первый и Второй. Примите наши поздравления, сударь!

Первый. А у Моцарта ужасный вид.

Второй. Наверное, желчь разлилась.

Первый. Говорят, пичкает себя лекарствами.

Сальери. От какой же болезни?

Второй. Скорее всего от зависти.

Первый. Говорят, они ждут прибавления семейства…

Второй. Еще бы! Теперь уже не скроешь. За версту видно!

           10. В парке Пратер.

На заднике появляются свежие зазеленевшие деревья. Желтые лучи света превращают декорации синих тонов в ярко‑зеленый цвет. Входят под руку МОЦАРТ и КОНСТАНЦИЯ. Она явно на сносях. На ней ветхое пальто и капор. Он тоже одет бедно. САЛЬЕРИ прогуливается с ВЕНТИЧЕЛЛИ.

Сальери. В следующий раз я встретил его в Пратере.

Моцарт (к Сальери).  Поздравляю вас, сударь!

Сальери. Благодарю вас. Благодарю вас обоих. (Зрителям.)  Было ясно, что ему стало еще хуже. Глаза его странно блестели, как у собаки, внезапно освещенной лучом света. (Моцарту.)  Я слышал, вы нездоровы, мой друг. (Он кивает Констанции и она приседает в реверансе.)

Моцарт. Да, нездоров. Боли у меня не проходят.

Сальери. Вот беда. Откуда же они?

Моцарт. Потом я плохо сплю… У меня дурные сны.

Констанция (предупреждающе). Вольферл!

Сальери. Сны?

Моцарт. Всегда снится то же самое. Призрак в сером плаще, зовущий меня за собой. (Он делает медленный приглашающий жест.)  Лица не видно. Вместо него какая‑то серая маска. (Издает нервный смешок.)  Как вы думаете – к чему бы это?

Сальери. Надеюсь, вы не верите в сновидения?

Моцарт. Конечно, нет.

Сальери. А вы, мадам?

Констанция (холодно).  Мне сны не снятся, сударь. Неприятностей и так хватает.

Сальери откланивается.

Моцарт. Плоды воображения, конечно.

Констанция (холодно).  Если б у Вольфганга была подходящая должность, Первый капельмейстер, ему бы не лезли в голову сны…

Моцарт (в смущении берет ее под руку). Станци, пожалуйста! …Извините нас, сударь… Пойдем, дорогая. Мы, слава Богу, в добром здравии.

Супруги уходят.

Первый. Он ведет себя все несуразнее.

Второй. Вот именно.

Первый. Безликие серые призраки!

Сальери (глядя ему в след). Мне кажется, он слишком часто вспоминает отца. Да и дела у него не блестящи.

Первый. Они опять переехали.

Второй. На Раунштейнгассе, дом номер 970.

Первый. У них, должно быть, отчаянное положение!

Второй. Живут в настоящей трущобе.

Сальери. Разве он ничего не зарабатывает, кроме жалованья?

Первый. Абсолютно ничего.

Второй.  Я слышал, он стал попрошайничать.

Первый. Говорят, написал двадцать писем масонским собраниям.

Сальери. Правда?

Второй. И они собираются дать ему денег.

Сальери (зрителям).  Конечно! Они могут дать! С них станется. Я совершенно упустил из вида масонов! Вот так болван! Уж если они раскошелятся, голодом его не уморить! Помощь от них не иссякнет!.. Как же положить этому конец и немедля?!

Первый. Лорд Фуга очень недоволен им.

Сальери. Вот как?

           11. В масонской ложе.

Огромная золотая эмблема с масонской символикой опускается вниз. Входит ВАН СВИТЕН. На нем масонский передник поверх мрачной одежды. МОЦАРТ появляется слева. На нем тоже масонский передник. Традиционное братское рукопожатие.

Ван Свитен (мрачно). Так не годится, брат мой. Ложа не для того существует, чтобы вы побирались.

Моцарт. Что же мне делать прикажите?

Ван Свитен. Давайте концерты, как раньше.

Моцарт. У меня не осталось почитателей, барон. Я уж больше не в моде.

Ван Свитен. Неудивительно! Писать безвкусные оскорбительные комедии! Ведь я предупреждал вас.

Моцарт (смиренно).  Да, верно. Это так. (Он хватается за живот.)

Ван Свитен. Пришлю вам завтра несколько фуг Баха. Можете сделать аранжировку для моего воскресного концерта. За это причитается гонорар.

Моцарт. Спасибо, барон.

Ван Свитен кивает и удаляется. Вперед выходит Сальери. Моцарт кричит вслед Ван Свитену.

Но я же не могу жить аранжировками Баха!

Сальери (с иронией). Весьма щедрый господин.

Моцарт. И все же придется этим заняться. Если он настроит ложу против меня, я пропал. Я ведь пришел к масонским братьям, можно сказать, на полное содержание.

Сальери. Вот и прекрасно.

Моцарт. Ну да ладно! Я как‑нибудь выкручусь! Увидите! Уже сейчас появилась надежда. Шиканедер сделал мне замечательное предложение. Он тоже стал масоном.

Сальери. Шиканедер? Это – который актер?

Моцарт. Да, у него в пригороде театр.

Сальери. Скорее мюзик‑холл.

Моцарт. Вот именно… Он хочет, чтобы я сочинил водевиль, – что‑нибудь для простых немцев. Правда, чудесная идея? Половина сборов причитается мне.

Сальери. А как насчет аванса?

Моцарт. Он говорит, пока денег нет. Конечно, это не такое уж заманчивое предложение. Но в популярной музыке о братской любви можно отразить идеалы масонов!

Сальери. Вот это верно!.. А почему бы не показать масонов на сцене?

Моцарт. В опере?.. Ну, это невозможно…

Сальери смеется, чтобы показать, что он просто шутит.

Моцарт. И все же неплохая мысль!

Сальери (серьезно).  Ритуалы масонов хранятся в тайне, Вольфганг.

Моцарт. Ну, их не надо в точности изображать. Я мог бы изменить их немного.

Сальери. Что ж, тогда… это могло бы славно послужить великой цели…

Моцарт. Братской любви!

Сальери. Именно, братской!

Они поворачиваются и торжественно взирают на висящую у задника золотую эмблему.

(Тепло.)  Мужайтесь, Вольфганг. Это прекрасная идея. Стоит попробовать.

Моцарт. Правда? И я так думаю.

Сальери. Но пока об этом никому ни слова.

Моцарт. Ни слова.

Сальери (сжимает руку в кулак).  Тайна!

Моцарт (повторяет жест).  Тайна!

Сальери. Прекрасно. (Он идет на авансцену и обращается к зрителям.)  Уж если это не поссорит его с масонами, значит просто не судьба!

Золотую эмблему убирают. Мы слышим танец Моностаса и зачарованных рабов из «Волшебной флейты» – «Это звучит изумительно. Это звучит прекрасно!» Под звуки колокольчиков слуги вносят длинный деревянный стол, заваленный рукописями и заставленный бутылками, на котором стоит перевернутая табуретка. Они ставят стол перпендикулярно к зрителю. Из глубины сцены появляется усталая КОНСТАНЦИЯ и входит в квартиру на Раунштейнгассе. Стеганный фартук подчеркивает, что она на сносях. Слева двое других слуг ставят золоченый столик с вазой‑подставкой для сладкого, полной пирожных, и три золоченных стула из роскошного салона Сальери. Обе столь разные квартиры видны одновременно. Как только убирается эмблема. У Сальери появляются ВЕНТИЧЕЛЛИ.

           12. Квартира Моцарта, салон Сальери.

Первый. Моцарт очень собой доволен!

Второй. Пишет оперу, но держит ее в тайне!

Первый. Никому не говорит о чем!

Второй. Это всем просто надоело!

Уходят.

Сальери. А мне он все рассказал. Все как есть!.. Церемония посвящения. Церемония с завязанными глазами. Все тайные ритуалы масонов… Он сам себе готовил погибель. А дома жизнь становилась все труднее и труднее. (Он идет в глубь сцены и садится на один из золоченных стульев, жадно поглощая пирожное.)

Моцарт тоже сидит за столом, завернувшись в одеяло и сочиняет музыку. Напротив на табуретке сидит Констанция, ежась, в платке.

Констанция. Мне холодно… Весь день дрожу… Что делать? Дров‑то ни полена!

Моцарт. Папа был совершенно прав. Мы кончим, как он предсказал. В полной нищете.

Констанция. Он‑то во всем и виноват.

Моцарт. Папа?

Констанция. Он сделал из тебя ребенка. И не дал вырасти.

Моцарт. Не понимаю… Ты же всегда любила папу.

Констанция. Я? Любила?!

Моцарт. Ты же его обожала. И часто говорила мне об этом.

Небольшая пауза.

Констанция (грубо).  Я ненавидела его.

Моцарт. Что?!

Констанция. И он ненавидел меня.

Моцарт. Неправда! Он очень любил нас обоих. Не говори глупости.

Констанция. Значит, я говорю глупости?

Моцарт (примирительно).  Конечно, женуля, душа моя!

Констанция. Ты помнишь, у нас вчера ярко горел камин? Было так холодно, что ты даже не мог чернила отогреть. Ты сказал тогда: «Ну и пламя!» Помнишь? «Ну и пламя!» А горела старая бумага. Так вот, мой дорогой. Это были письма твоего отца с тех самых пор, как мы с тобой поженились.

Моцарт (кричит).  Что?!

Констанция.  Все до единого! Все эти письма о том, какая я растеряха и плохая хозяйка! Все до единого!

Моцарт (кричит).  Станци!

Констанция. Плевать я на него хотела!.. Плевать!

Моцарт. Ах ты дрянь!

Констанция (охваченная злобой).  Хоть согрелись немного! А как же еще согреться‑то? Может быть, заняться танцами? Ты же обожаешь танцы, Вольферл! Давай же потанцуем! (Величественно.)  Напиши мне контрданс, Моцарт! Это же твое дело – писать танцы! (В состоянии истерики, она хватает со стола рукописи и разбрасывает их по полу. Задрав юбку, пританцовывает, как спятившая крестьянка на мелодию «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный» из «Свадьбы Фигаро». Поет диким голосом.) Non pui andral, farfallone amoroso,Notte e giorno dintorno girando![74]

Моцарт (резко кричит).  Перестань! Перестань же! (Он хватает ее.)  Stanzi‑marini! Marini‑bini![75] Пожалуйста, не надо! Пожалуйста, пожалуйста, умоляю! Прошу тебя!.. Послушай – вон поцелуй! Знаешь откуда он? Вон из того угла ползет. И еще один – влажный, сладко‑мокрый, двигается прямо к тебе – хоп! Чмок‑чмок‑чмок!

Она грубо его отталкивает и продолжает танцевать. Моцарт ловит ее, но она опять его отталкивает.

Констанция. Уйди! Отстань!

Пауза.

Моцарт. Я боюсь, Станци. Со мной что‑то ужасное творится.

Констанция. Нет, это невыносимо. Я больше так не могу!

Моцарт. А призрак стоит вон там и кивает… (Сам лихорадочно кивает.)  «Пойдем! Пойдем со мной! Я тебя жду!» Лица не видно, оно под маской! Всегда скрыто от меня! Но каждый раз все ближе, все настойчивей!

Констанция. Ради Бога, перестань!.. Прекрати!.. Мне страшно! Страшно!.. Ты пугаешь меня… Если так будет продолжаться, я тебя брошу… Клянусь, что брошу!

Моцарт (потрясенно).  Станци!

Констанция. Я это сделаю… имей в виду… (Она кладет руку на живот. Точно у нее начались схватки.)

Моцарт. Прости меня! О, господи! Прости! Я виноват, виноват, виноват! Иди же ко мне, женушка моя, душа моя!.. Иди же!.. Иди!

Моцарт становится на колени и уговаривает Констанцию. Она идет к нему нехотя, через силу .

Моцарт. Кто я?.. Быстро скажи мне. Обними и скажи. Кто я такой?

Констанция. Киска‑проказник.

Моцарт. А еще кто?

Констанция. Бука‑мяука.

Моцарт. А ты мышка‑глупышка. И Stanzi‑manzi. И bini‑gini.[76]

Она ему уступает.

Констанция. Вольфи‑польфи.

Моцарт. Пупи‑пипи!

Они хихикают.

Констанция. Но только не дури!

Моцарт (настойчиво как ребенок).  Давай!.. Давай!.. Давай!.. Делай «поппи»! Поиграй! Ну. Давай же! Кто скорей?

Они играют свою особую игру, стоя на коленях; темп игры постепенно убыстряется.

Констанция. Поппи.

Моцарт (меняет слово).  Пэппи.

Констанция (подражает ему).  Пэппи.

Моцарт. Паппа.

Констанция. Паппа.

Моцарт. Паппа‑паппа!

Констанция. Паппа‑паппа!

Моцарт. Паппа‑паппа‑паппа‑паппа!

Констанция. Паппа‑паппа‑паппа‑паппа!

Они трутся носами.

Вместе. Паппа‑паппа‑паппа‑паппа‑паппа! Паппа‑паппа‑паппа‑паппа‑паппа!

Констанция. А‑ааа‑ооо! (Она вдруг вскрикивает и хватается за живот.)

Моцарт. Станци!.. Станци, что с тобой?!

Вбегают ВЕНТИЧЕЛЛИ.

Первый. Какая новость!

Второй. Она разрешилась!

Первый. Внезапно!

Второй. Преждевременно!

Первый. Мальчиком!

Второй. Бедный малютка!

Первый. Родиться в такой семье!

Второй. В такой конуре!

Первый. В полной нищете!

Второй. Где отец и сам как дитя.

Во время этого диалога Констанция медленно встает и снимает свой стеганный фартук. Беременности больше нет. Она поворачивается, грустно и медленно идет в глубь сцены и уходит совсем. Моцарт делает за ней несколько шагов и в тревоге останавливается.

Первый. А теперь говорят…

Второй. Теперь говорят…

Первый. Что случилось и нечто другое.

Второй. Даже более странное.

Моцарт берет бутылку и быстро идет в салон к Сальери.

Моцарт (в приступе безумия).  Она меня бросила!

Сальери. Да что вы говорите?

ВЕНТИЧЕЛЛИ исчезают. Моцарт, держа в руках бутылку, садиться на один из золоченных стульев в салоне Сальери.

Моцарт. Уехала. Сказала, что ненадолго. Вместе с младенцем. На воды… На это уйдут все наши деньги!

Сальери. Но почему же?

Моцарт. Она права… Я сам виноват… Ей кажется, что я сошел с ума.

Сальери. Неужто?

Моцарт. Может быть, так и есть… Мне кажется, что я… Да…

Сальери. Вольфганг…

Моцарт (в сильном волнении).  Я расскажу вам! Вчера ночью я опять видел призрак… как тот – из моих снов! Но теперь я не спал! (Еще более взволнованно.)  Он стоял у моего стола в чем‑то сером, безликий и в маске. И в этот раз он говорил со мной. «Вольфганг Моцарт, – сказал он. – Ты должен написать Реквием для мессы. Бери перо и приступай!»

Сальери. Реквием?

Моцарт. Я спросил: «Для кого Реквием? Кто умер?» Он сказал: «Когда я прейду в следующий раз, работа должна быть закончена». Повернулся и ушел.

Сальери. Друг мой! Какая мрачная фантазия!

Моцарт. Нет, нет… это было как наяву… Хотя, сказать по правде, не знаю, верно ли? Может, просто померещилось?.. Что ж удивляться, что Станци уехала? Я напугал ее… Вот она и сбежала. И теперь она не будет на премьере «Волшебной флейты».

Сальери. Вы хотите сказать, что работа закончена? Так скоро?

Моцарт. О да… Музыку писать легко. С женой ладить куда труднее.

Сальери. Мне бы хотелось услышать ее.

Моцарт. Вы в самом деле пришли бы? Но театр очень скромный. Просто мюзик‑холл. И придворных не будет никого.

Сальери. Это мне безразлично. Готов где угодно слушать ваши сочинения!.. Я знаю, что не могу заменить вашу жену… но мне известно, кто мог бы!

Он встает, и Моцарт тоже поднимается.

Моцарт. Кто же это?

Сальери. Знаете что? Я привезу Катарину! Она развлечет вас!

Моцарт. Катарину!

Сальери. Помнится мне, вам нравилось ее общество!

Моцарт весело смеется. Входит КАВАЛЬЕРИ в нарядной шляпе с пером. Она заметно располнела. Сделав реверанс Моцарту, она берет его под руку.

Моцарт (раскланивается).  Синьора!

Сальери (зрителям).  И мы отправились втроем. Странное трио, не правда ли?

Моцарт и Кавальери застывают.

Первый капельмейстер двора, вкрадчивый, как кот. Его любовница, теперь раздобревшая и в шляпе с пером, как и полагалось знаменитой певице, какой она стала. И Моцарт, свихнувшийся и сильно навеселе от дешевого вина, к которому пристрастился.

ОНИ оживают.

Мы отправились в пригород, в тесный мюзик‑холл, расположенный в трущобах.

           13. На подмостках Вайденского театра.

Вносят две лавки и ставят на авансцене. Внезапно слышится шум. Толпа немецких рабочих из глубины сцены устремляется к ним. Сквозь толпу пробивается вперед наше трио. Длинный стол теперь разворачивают вдоль сцены, зрители шумно рассаживаются на нем, дымя трубками, закусывая колбасой. Незаметно входит барон ВАН СВИТЕН. Он стоит поодаль.

Моцарт. Не судите меня слишком строго! Такое сочинение я написал впервые.

Трио рассаживается на первой скамье: Моцарт, болезненный и исхудавший, румяная, кричаще разодетая Кавальери и первый капельмейстер Сальери, такой же элегантный, как всегда.

Сальери. Мы сидели, как он того и хотел, среди простых немцев! Запах пота и колбасы стоял чудовищный!

Кавальери прижимает носовой платок к своему чувствительному носику.

Сальери. (Моцарту.)  Это так интересно!

Моцарт (счастливо).  Вам нравится?

Сальери (оглядывается вокруг).  О да! Для такой публики и следует сочинять! Не то что наши скучающие придворные… Вы, как всегда, прокладываете нам путь!

Публика на сцене застывает.

(Зрителям.)  Именно так. Мои вонючие соседи громко смеялись над шутками в тексте…

На сцене оживают и смеются.

И только я один среди них действительно услышал все очарование «Волшебной флейты».

Публика на сцене опять застывает. Звучит величественный гимн в конце второго акта «Слава вам, посвященным!»

Композитор и впрямь ввел масонов в оперу. Ах, да! Вы хотите знать, как именно? Он превратил их в Орден вечных служителей добра. Я слышал голоса из древних храмов, видел огромный диск солнца над девственной землей, где танцевали звери и младенцы парили в воздухе. Лучи солнца иссушили и сожгли всю горечь, какой мы отравляем друг другу жизнь!

Огромный диск солнца поднимается над малой сценой, и на его фоне высвечивается величественный силуэт жреца, благословляющего мир, с протянутой к нам рукой.

В лучах этого солнца я вдруг увидел – посмотрите и вы – обновленный образ его отца! Уже не осуждающего, а всепрощающего. Верховного жреца ордена с протянутыми к миру руками, полными любви. Вольфганг уже больше не боялся своего отца, Леопольда. Он сотворил теперь новую легенду!.. В звуках льющейся музыки слышался обретенный им покой, бросающий вызов моей нескончаемо страждущей душе! Вот она где – волшебная флейта! Она звучала здесь, рядом со мной! (Он указывает на Моцарта.)

Раздаются аплодисменты. Моцарт, волнуясь, вскакивает на скамейку, чтобы раскланяться перед публикой, и простирает к ней руки. Затем он поворачивается к нам с бутылкой в руке. Широко открытые глаза пристально смотрят вперед. Все застывают на месте.

Моцарт и был волшебной флейтой Бога, этого неумолимого игрока! Сколько еще испытаний сможет выдержать сочинитель, столь хрупкий на вид, столь осязаемо смертный?.. Что это вдруг у меня шевельнулось в душе? Неужто жалость?.. Ну, нет! Никогда!

Ван Свитен (зовет).  Моцарт! (Он с трудом пробирается сквозь толпу, которая перед ним расступается. Он взбешен.)

Моцарт (радостно поворачивается к нему и приветствует его).  И вы здесь, барон? Как замечательно, что вы пришли!

Сальери (зрителям).  Уж я об этом позаботился.

Ван Свитен (в бешенстве).  Что вы наделали?!

Моцарт. Не понял, ваша светлость.

Ван Свитен. Выставлять наши священные ритуалы в вульгарном спектакле!

Моцарт. Но, сударь…

Ван Свитен. На всеобщее осмеяние! Вы предали Орден!

Моцарт (в ужасе).  Да нет же!

Сальери. Нельзя ли мне, барон, замолвить словечко?

Ван Свитен. Не заступайтесь за него, Сальери! (Моцарту с леденящим презрением.)  Вы так и остались вульгарным простаком, которому ничем нельзя помочь. Глупое, безнадежное дело! Теперь к тому же вы предатель. Я никогда вам этого не прощу! Уж будьте уверены! И пока я жив, ни один свободный масон или влиятельный человек в Вене не забудет вам этого!

Сальери. Прошу вас выслушать меня, барон!

Ван Свитен. Нет, сударь! Не вмешивайтесь! (Моцарту.)  Не знал я, Моцарт, что вы меня так отблагодарите. Никогда не смейте больше ко мне обращаться! (Он уходит.)

Публика удаляется. Меняется свет. Скамейки уносят. Сальери пристально следит за Моцартом и делает знак Катарине удалиться. Моцарт бледный как смерть.

Сальери. Вольфганг?

Моцарт сильно мотает головой и уходит от него в глубь сцены, опечаленный и потрясенный .

Вольфганг, еще не все потеряно.

Моцарт уходит в пределы своей квартиры и застывает.

(Зрителям.)  Но конечно, он все потерял и был повержен в прах. Влиятельные люди прекратили с ним всякое знакомство. Он даже не получил своей доли со сборов от оперы.

Входят ВЕНТИЧЕЛЛИ.

Первый. Шиканедер ему не платит.

Второй. Водит вокруг пальца.

Первый. Дает ему только на выпивку.

Второй. И присваивает остальное.

Сальери. Я и сам бы не мог лучше управиться.

Моцарт берет одеяло, закутывается в него и садится за стол работать, пристально вглядываясь в публику. Лица из‑под одеяла почти не видно.

А потом он погрузился в молчание. Ни слова от него нельзя было добиться. Почему?.. Я ждал от него объяснений каждый день. И ничего. Отчего же он молчал?.. (Резко спрашивает у ВЕНТИЧЕЛЛИ.)  Чем он занимается?

Моцарт пишет.

Первый. Сидит у окна.

Второй. День и ночь сидит.

Первый. Пишет.

Второй. Сочиняет как одержимый.

Моцарт вскакивает на ноги и застывает.

Первый. Все время вскакивает.

Второй. Безумными глазами высматривает что‑то на улице!

Первый. Чего‑то ждет.

Второй. Или кого‑то…

Первый и Второй. Невозможно сказать кого!

Сальери (зрителям).  Но мне‑то было известно – кого!

Он тоже взволнованно вскакивает, отпускает от себя ВЕНТИЧЕЛЛИ. Оба – Моцарт и Сальери – стоят на авансцене и пристально смотрят вдаль.

Хотите знать кого? Скорбную фигуру в сером, с маской на лице. Призрак, который придет за ним. Я знал, чем он занят в этой трущобе! Он писал Реквием – самому себе!

Пауза.

…А теперь я должен признаться в своем самом большом злодеянии.

ЛАКЕЙ приносит серый плащ, треуголку и маску. Сальери надевает плащ и, отвернувшись от зрителей, надевает треуголку и маску.

Друзья мои!.. Не богохульства, на которое не решился бы человек, ведущий такую борьбу, как я! Я раздобыл серый плащ… Да, и серую шляпу. Да! Да! И маску тоже. (Он поворачивается – на нем маска.)  И я предстал перед безумным сочинителем, как… вестник самого господа Бога!.. Итак, признаюсь, что в ноябре 1791 года, я, Антонио Сальери, бывший уже тогда, как и ныне. Первым капельмейстером империи, проходил по пустынным улицам Вены в леденящий холод и под ясной луной – семь ночей подряд! И когда городские часы отбивали час ночи, я останавливался под окнами Моцарта, чтобы возвестить приближение его смерти.

Часы бьют час ночи. Сальери, не двигаясь, стоит слева, поднимает руку и показывает семь пальцев – по одному на каждый день. Моцарт встает. Он смотрит на фигуру в ужасе, заворожено. Стоит так же напряженно, как Сальери, но с правой стороны сцены, глядя в окно.

Каждую ночь я показывал ему на один палец меньше… и затем удалялся. Каждую ночь лицо, которое я видел через стекло, становилось все безумнее и безумнее. Наконец уже не осталось дней – я сам был охвачен ужасом, – но прибыл, как и раньше. Остановился, простер к нему умоляющие руки, как призрак из его снов! (Зовет.)  «Пойдем! Пойдем же со мной! Я тебя жду!» (Жестом настойчиво приглашает Моцарта.)  Он стоял, качаясь, и, казалось, может лишиться чувств. Но потом, собравшись с остатками сил, звонким отчетливым голосом крикнул мне из окна слова героя своей же оперы «Дон Жуан», пригласившего статую на ужин.

Моцарт резко открывает окно.

Моцарт. O statua gentillissima – venita a cena![77] (В свою очередь он манит к себе Призрак.)

Сальери. И так, довольно долго, мы взирали друг на друга, оба охваченные страхом. А потом, хотя это было невероятно, я стал мрачно кивать, как статуя Командора из его оперы. И пошел через улицу!

Тихо, но с нарастающей угрозой звучит самый зловещий пассаж из увертюры к опере «Дон Жуан». Под эту гулкую мелодию Сальери медленно идет в глубь сцены.

Я отодвинул на двери задвижку, поднялся по лестнице, громко чеканя шаг, словно мои ноги были каменными. Я не мог остановиться. Мною двигал Рок. Я был в плену его сумрачных снов!

Моцарт обезумевший от ужаса, стоит у стола. Сальери распахивает невидимую дверь. Свет быстро меняется. Он стоит безмолвно, глядя на авансцену.

(Зрителям.)  Везде лежали бумаги, ноты и счета. Цифр было почти так же много, как нотных закорючек. В комнатах холодно. Камин не горел. Лицо его было такое болезненное, что я сразу понял – он долго не протянет.

Сальери смотрит в глубь сцены через маску. Моцарт с напускной бравадой поднимает бутылку.

Моцарт. Хотите выпить?.. Вино хорошее! У моей двери кто‑то постоянно оставляет три бутылки каждый день. Не знаю кто. Разве это не удивительно? Бесплатное вино, дарованное с любовью. И в этом городе!

Он предлагает Сальери бутылку, но тот стоит молча, игнорируя ее.

(С вызовом.)  Я знаю, зачем вы пришли!.. Но я вам не дамся. Во всяком случае не сегодня… И знаете почему? Потому что я в штаны наложил. Вот почему! И в таком виде – сами понимаете – для гроба не гожусь… И пожалуйста не думайте, что я испугался! Меня отравили – вот в чем причина! Во рту такая горечь! Это я точно знаю… И потом, месса еще не готова. Даже на половину. Так что придется вам пожаловать еще раз. Мне очень жаль, но… (Имитирует императора.)  Ну, в общем, вот так!

Смеется, но потом вдруг хватается за живот от страшной боли.

Я говорю серьезно!.. В таком виде месса не нужна вашему патрону! Попросите продлить мне срок. А то он скажет – я пишу для преисподней! (Смеется надрывно, с отчаянием.)  Это, конечно же, шутка! Он ведь поймет, что шутка? Ведь – поймет?..

Сальери стоит безмолвно, не двигаясь.

(Более запальчиво.)  Вы меня нисколько не пугаете! И я вот что вам скажу. Если бы папочка мой был здесь, он бы не дал вам меня утащить! Он бы так и сказал: «Ступайте прочь!» И мы бы спели нашу песенку о поцелуях, и вам бы пришлось убираться!.. (Поет.)

Oragna figata fa! Marina gemina fa! Fa! Fa![78]

Он целует воздух несколько раз и вдруг опять сгибается в агонии.

Ах, в животе у меня что‑то сильно болит, так болит!

Сальери отворачивается в ужасе.

Говорят, что масоны убивают людей, которые наносят им оскорбления… (Вдруг, охваченный чувством страха.)  Нет, я не то хотел сказать!.. Просто от страха с языка сорвалось!..

Бросается к Сальери с другой стороны.

Послушай, о Господи! У меня двое детей! Мне нужно время, чтобы закончить Реквием. Тогда, если мне суждено умереть, в семье останется немножко денег! Умоляю тебя! Они у меня так ужасно молоды!.. Подари в своей благости еще один месяц! Не так уж я грешен, чтобы ты не мог даровать мне этот срок!

Сальери вновь отворачивается от него в растерянности. Он глубоко потрясен, но Моцарт принимает это за отказ и забегает к нему с другой стороны.

Если ты мне даруешь его, клянусь, я напишу вдохновенную музыку! Знаю, знаю – раньше похвалялся, что написал сотни прекрасных сочинений, но это неправда. Я так и не достиг совершенства ни в чем!

Сальери старается опять отвернуться, но Моцарт бросается ему в ноги.

(Умоляюще.)  Еще один месяц, прошу тебя! И тогда я сам пойду за тобой! Ни слова не скажу!

Обнимает ноги Сальери.

Господи, один только месяц и нужен! Один! Один месяц! Только один! Один! Один!

Сальери вдруг не выдерживает напряжения и кричит долго и пронзительно.

Сальери. А‑ааа! О‑ооо!

Моцарт бросается в сторону и не коленях ползет прочь. Сальери срывает маску и шляпу, сбрасывает плащ. Наступает грозная пауза. Моцарт пронзительно хохочет в приступе неодолимого ужаса. Сальери не может отвести от него взгляда.

Моцарт. Не понимаю… Это что же – всегда были вы?.. Но этого не может быть!.. Это что же – розыгрыш?.. Вы знали о призрачном посланце и решили подшутить?.. И так каждую ночь?.. Но почему? Почему? Да и зачем? Ведь это ужасно… Зачем же вы это делали?.. Ответьте мне – ради чего?.. Вы же мой друг. Хороший малый!.. Извольте отвечать!

Сальери продолжает молчать, не двигаясь.

Ах, нет!.. Нет!.. Это же вы! (Хватается за живот.) Вы! Вы, который… который… (Вскакивает на ноги.)  Станци права!.. Все. Что со мной случилось – это ваших рук дело! Верно? Верно я говорю?

Сальери (кричит). Да!

Наступает ужасное молчание. Затем он быстро повторяет.

Да! Да!

И затем, признавшись себе в этом, повторяет для всего мира, переходя на стон, на вздох, на стенание.

Да! Да! Да! Да! Да! Да!

Моцарт (тихим, непонимающим голосом).  Но почему?

Пауза.

Сальери (разводя руки в стороны).  Eccomi – il tuo assassino![79] Таков уж твой убийца. Из‑за тебя я попадаю в ад!

Моцарт. Да, но зачем?

Сальери уходит в глубь сцены, а Моцарт с протянутой рукой идет за ним.

Моцарт. Зачем?.. Зачем же?

Сальери поднимает руки и жестом останавливает его. Он пристально вглядывается в лицо Моцарта и говорит с отчаянной нежностью.

Сальери. Eccomi – il tuo Vittima![80] Теперь скажу: ты моя жертва! Господь с вами … синьор!

Он торжественно отвешивает Моцарту поклон и вдруг уходит. В приступе ужаса Моцарт падает на колени и кричит.

Моцарт. Станци! Станци!

Сальери выходит на авансцену.

Сальери (зрителям).  Вот ведь как это было. Я так легко солгал!.. Ложь сама из меня вырвалась!.. а почему?.. Потому что это было правдой! Я действительно его отравил. Нет, не мышьяком. Но всем, что вы здесь видели!

Сальери уходит. Из глубины сцены появляется КОНСТАНЦИЯ с капором в руке. Она вернулась из Бадена. Она идет на авансцену и находит мужа на полу с прижатыми к лицу руками.

Констанция. Вольфи!

Моцарт (с облегчением).  Станци!

Констанция (с глубокой нежностью). Вольфи. Любимый! Муженек мой милый! Душа моя!

Он почти падает в ее объятья.

Моцарт. Ох!

Он прижимается к ней с трепетным облегчением. Она осторожно помогает ему подняться, обойти стол и подойти к стулу, повернутому к зрителям.

Констанция. Мой дорогой, пойдем со мной! Ничего, ничего, иди сюда… Вот сюда…

Моцарт без сил садится.

Моцарт (говорит искренне, как ребенок).  Сальери… Это Сальери убил меня.

Констанция. Да. дорогой. Да. (Она убирает со стола свечи, бутылки, чернильницу.)

Моцарт. Убил!.. И сам сказал мне об этом!

Констанция. Да, да. Конечно. (Она находит две подушки и кладет их на левый край стола.)

Моцарт (капризно).  И сказал мне… И сам сказал мне об этом!..

Констанция. Помолчи, дорогой мой. (Она помогает своему умирающему мужу взобраться на стол, который теперь стал его кроватью. Он ложиться. И она укрывает его своей шалью.)  Я с тобой. Я вернулась к тебе. Как я могла тебя покинуть? Но ничего, теперь я всегда буду с тобой!

Моцарт. Сальери… Сальери… Сальери… Сальери… (Он начинает плакать.)

Констанция. Успокойся, дорогой мой. Тебя никто не обидит. Ты скоро поправишься, клянусь тебе. Ты слышишь меня? Ну же. Вольферл, постарайся… ну, пожалуйста, Вольфи‑польфи! Хоть на минутку!

Тихо звучит Лакримоза            [81]            из Реквиема. Моцарт приподнимается, чтобы лучше расслышать музыку, опираясь затылком на плечо жены. Он начинает слабо отбивать такт рукой. Когда Констанция к нему обращается, мы видим, что он мысленно сочиняет мессу и не слышит ее слов.

Если я тебе докучала, пилила насчет денег – я хочу, чтобы ты знал, что это все пустое. Просто я набалована. И ты сам, дорогуша, избаловал меня… Ты должен поправиться, Вольфи… потому что ты нужен нам – и мне, и Карлу, и малютке Францу тоже. Нас только трое, дорогой мой, и многого мы не стоим. Не покидай же нас. Мы без тебя совсем пропадем. Да и тебе там, в раю, без нас будет несладко. Ты же такой ребенок! Ничего без меня не можешь. Даже мяса себе не порежешь!.. Я не умна, душа моя. Тебе было нелегко жить с такой гусыней, как я. Но я же ведь о тебе заботилась – это ты должен признать. И радости тебе я тоже приносила, ты же знаешь, немалые… Ты слышишь меня?

Удары барабана замедляются и стихают.

Я хочу, чтобы ты знал одно. Самый лучший день моей жизни был тот, когда ты на мне женился. И пока я жива, я буду самой почитаемой женщиной на свете!.. Ты слышишь меня?

Она вдруг понимает, что Моцарт мертв. Рот ее открывается в немом ужасном крике, руки взмывают и застывают в воздухе в непроизвольном жесте отчаяния. Величественный аккорд «Аве» не завершается и повисает в воздухе в напряженном звучании.

X X X

Справа входят ГРАЖДАНЕ ВЕНЫ в черном. КОНСТАНЦИЯ преклоняет колени и застывает в скорбном молчании. Слуги становятся у четырех углов стола, где лежит тело МОЦАРТА. Входит ВАН СВИТЕН.

Сальери (холодно).  Свидетельство о смерти гласило, что умер он, потому что отказали почки, чему способствовало резкое охлаждение тела. Великодушный Лорд Фуга оплатил нищенские похороны. В общей могиле, с двадцатью другими покойниками. Даже без могильной плиты обошлись. Свалили тело в творильную яму, и все.

Ван Свитен подходит к Констанции.

Ван Свитен. Те небольшие деньги, которые я могу пожертвовать, следует отдать вам и детям. Не стоит тратиться на суетную блажь.

Слуги поднимают стол и несут его с ношей в глубь малой сцены. Граждане Вены следуют за ним.

Сальери. Вы хотите знать, что я тогда чувствовал? Конечно же – облегчение. Признаюсь вам в этом. Но и жалость тоже, хотя именно я помог уничтожить это существо. Я был способен на жалость. Один лишь Бог не знает жалости. Я только истончил волшебную флейту, в которую Господь дул беспрестанно. И она треснула в устах Всевышнего от ненасытной его жадности к славе.

Граждане Вены становятся на колени, а слуги в полном безмолвии сбрасывают тело Моцарта в яму в глубине сцены. Все кроме Сальери и Констанции удаляются. Она оживает и начинает деятельно собирать с пола рассыпанные ноты. Сальери говорит опять старческим голосом, в котором все сильнее звучит горечь.…

Что же касается Констанции, она со временем опять вышла замуж. За датского дипломата, скучного, как черствый хлеб. И поселилась в Зальцбурге, на родине великого композитора, чтобы стать непререкаемой хранительницей всего наследия Моцарта.

Констанция встает, натягивает посильнее на груди шаль и прижимает к груди партитуры Моцарта.

Констанция (благоговейно).  Не было на свете более нежного, деликатного на слова человека! За десять лет нашего безоблачного счастья я не слышала от него ни единого грубого, самонадеянного или резкого слова. Чистота его жизни ярко отражается в лучезарной чистоте его музыки!.. (Говорит несколько быстрее.)  Продавая его рукописи, я исхожу из количества затраченных им чернил. Столько‑то нот за столько‑то шиллингов. Мне кажется, так проще всего. (Она уходит со сцены, исполненная чувства своей правоты.)

Сальери. Одно удивительное обстоятельство стало потом известно. Моцарту не просто померещилась фигура в маске, которая ему‑де приказала: «Возьми перо и сочиняй Реквием!» Она и в самом деле существовала. Дело в том, что некий граф Вальзек, аристократ, известный своими причудами, мечтал прослыть композитором… Он и послал к Моцарту лакея в маске, чтобы тайно заказать сочинение и потом выдать его за свое. И это удалось! После смерти композитора Реквием исполнялся как сочинение графа Вальзега… А я был дирижером. (Он улыбается зрителям.)  Естественно, в то далекое время ни одно крупное музыкальное событие в Вене не обходилось без моего участия. Я даже дирижировал пушечным залпом в ужасной бетховенской военной симфонии[82] и также, как он, чуть не оглох!

Граждане Вены поворачиваются. Кланяются ему и посылают многочисленные воздушные поцелуи.

Я по‑прежнему оставался в Вене – городе музыкантов – и пользовался всеобщим уважением. И так продолжалось целых тридцать два года!.. Только много лет спустя я стал понимать, как пожелал наказать меня господь. (Обращается к зрителям.) О чем я просил его юношей в церкви? Разве не о славе? Что ж, теперь она у меня была! Я стал самым знаменитым музыкантом в Европе!.. Сделался пленником славы! Купался в ее лучах! Утопал в ней! И все благодаря сочинениям, которые, я знал, не стояли и ломаного гроша!.. В этом и состоял мой приговор! В течении тридцати лет я должен терпеливо сносить как меня величают выдающимся композитором люди, не способные об этом судить.

Граждане Вены между тем, упав перед ним на колени, беззвучно и неумолимо аплодируют, все выше и выше поднимая руки, пока почти полностью его не загораживают.

Дух смердящего тлена, должно быть, исходил от меня, когда я сочинял свою мертворожденную музыку. А они надрывались, выкрикивали мне похвалу, и глаза у них слезились от восторга… и вот, наконец, когда я пресытился славой и меня стало от нее тошнить – от всех этих приемов, наград, почетных медалей и дорогих цепей – он сделал свой последний, мастерский удар кисти! И окружил стеной молчания!

Граждане Вены застывают.

И отнял ее всю без остатка.

Граждане Вены отворачиваются от него и с безразличным видом уходят за кулисы.

Музыка Моцарта звучала все громче и громче, а моя забывалась совершенно!.. Когда меня усаживали в коляску, чтобы ехать за последним орденом, кто‑то из стоящих на углу спросил: «Он что? Один из генералов, сражавшихся при Ватерлоо?» (Злобно выкрикнул, глядя вверх.)  Nemico dei Nemici! Dio imlicabile![83] Враг мой вечный! Беспощадный Бог!

Занавес опускается. Один из слуг вывозит инвалидное кресло. Другой подает Сальери его старый халат и шапочку. Он снимает парик и вновь превращается в старика. Меняется свет, часы бьют шесть. Мы возвращаемся в девятнадцатый век.

           14. Апартаменты Сальери.

Слуги удаляются.

Сальери. И вот занялась заря. Я должен отпустить вас. Минута насилия, и все будет кончено. Понимаете, я не могу согласиться с таким приговором. Не могу раствориться в безвестности, чтобы никто даже не вспомнил имя мое! О нет! Не для того я жил на этом свете, чтобы господь Бог мог вечно глумиться надо мной! У меня в запасе еще одна козырная карта. Посмотрим, что он сделает теперь. (Зрителям доверительно.)  Всю последнюю неделю я громко кричу об этом убийстве. Вы сами слышали это. Помните? «Mozart, pieta! Прости своего убийцу! Моцарт!» (Слышится шепот, как в начале пьесы, сначала тихо, затем громче. Он нарастает в строгом соответствии с законами оперного контрапункта, сопровождая монолог Сальери.)

Шепот (тихо).  Сальери!

Сальери (с восторгом победителя).  Я сделал это умышленно!.. А мои слуги разнесли сплетню по городу!

Шепот (громче).  Сальери!

Сальери. Новость порхала по улицам!

Шепот (громче).  Сальери!.. Сальери!..

Сальери. И теперь мое имя у всех на устах! Вена, этот город злословия, наконец, обрел достойную себе клевету!

Шепот. Сальери!.. УБИЙЦА!.. УБИЙЦА!.. САЛЬЕРИ!..

Сальери (фальцетом, радостно).  «Неужели это правда!.. Возможно ли?.. Неужто он все‑таки виноват?»

Шепот (фортиссимо).  Сальери!!!

Сальери. Ну что ж, друзья мои, теперь они в этом убедятся! Когда они узнают о моей ужасной кончине, они поверят в эту ложь навсегда! Отныне все будет иначе. Помянут с любовью Моцарта – помянут с ненавистью и меня! Чем громче будет его слава, тем сильнее будет мой позор. Я все равно обрету бессмертие!.. Господь не сможет этому помешать!.. (Злобно хохочет.)  Так что, Signore, еще увидим, можно ли над человеком так глумиться! (Вынув из кармана бритву, он открывает ее и обращается к зрителям мягко и просто.)  Amici cari,[84] дорогие друзья. Когда я родился, мне была дарована лишь пара ушей и ничего больше. Только слушая музыку, я узнал о существовании Божества. Только сочиняя ее, я смог Ему поклониться. Вокруг меня люди мечтают о правах человека. Я же мечтал только о музыкальных созвучиях. Вокруг меня люди жаждут свободы для человечества. Я же тоскую о рабстве. Я хотел бы покоряться, беспредельно принадлежать, всецело отдаваться одной только Абсолютной музыке! Но в этом мне было отказано, и жизнь для меня утратила всякий смысл. Теперь я ухожу, чтобы самому стать призраком. Когда придет ваше время жить, я буду находиться здесь, в тени. И если вас постигнет в чем‑то горькая неудача и вы услышите язвительный смех неодолимого, отвергнувшего вас Бога, я шепну вам на ухо свое имя: Сальери, Пресвятой Покровитель посредственности. И в глубине своей опечаленной души вы сможете молить меня о прощении, и я дарую вам его. Vi saluto![85] Прощайте!

Он перерезает себе горло и падает в кресло. ПОВАР, несущий тарелку с булочками к завтраку, видит это и страшно кричит. ЛАКЕЙ вбегает с другой стороны. Вместе они увозят согнутую безжизненную фигуру в глубь сцены и оставляют в самом центре. Вновь появляются ВЕНТИЧЕЛЛИ.

Первый. Из тетрадей записей бесед с Бетховеном в ноябре 1823 года. Посетители пишут глухому композитору о всех городских новостях.

Второй (читает).  «Сальери, перерезал себе горло, но все еще живой!»

Сальери зашевелился, ожил и дико озирается вокруг. Повар и Лакей уходят. Он смотрит на зрителей ошеломленно.

Первый. Из бетховенской тетрадки за 1824 год. Посетители и здесь пишут обо всех новостях глухому композитору.

Второй (читает).  «Сальери совершенно спятил. Он продолжает настаивать, что виноват в смерти Моцарта, и что именно он его отравил.»

Яркий луч освещает Сальери.

Первый. Из газеты «Немецкие музыкальные новости». Май 1825 года.

Второй (читает).  «Нашего достойного Сальери просто смерть не берет. В своем беспамятстве он даже винит себя в ранней смерти Моцарта. Это говорит о безумии старика, и никто, кроме него самого, не может этому поверить.»

Музыка прекращается. Сальери склоняет голову, признавая свое поражение.

Первый. Я этому не верю.

Второй. Я этому не верю.

Первый. Я этому не верю.

Второй. Я этому не верю.

Первый и Второй. Никто в целом свете этому не верит!

Они уходят. Свет становится менее ярким, Сальери зашевелился. Он поднимается и стоит, вглядываясь в темноту зрительного зала.

Сальери. Посредственности всех времен и народов! Отпускаю навеки грехи ваши. Аминь!

Он простирает руки в верх и разводит их в стороны, словно хочет заключить в свои объятья собравшуюся публику и благословить ее.

Затем он складывает руки высоко на груди. Свет окончательно гаснет, а в зале мощно звучат последние четыре такта погребального МАРША МОЦАРТА.

           ЗАНАВЕС.

 


[1] «Маленькие ветерки» Здесь имеется некоторая аналогия со знаменитой оперой Россини «Севильский цирюльник», где ария о клевете Дона Базилио начинается словами «Клевета, как ветер мая…» По‑итальянски в оригинале «ветер» ─ «ветерок т. е. «вентичелло» – читай «клеветник».

[2] Прости, Моцарт! Твой убийца просит у тебя прощения! (итал.)

[3] Сжалься, Моцарт!.. Моцарт, Сжалься! (итал.)

[4] Прости, Моцарт! (итал.)

[5] Прости, Моцарт! Твой убийца просит у тебя прощения! (итал.)

[6] Привет вам! Тени будущего! Антонио Сальери… к вашим услугам! (итал.)

[7] Прочь, прочь, прочь, прочь! Спасибо! (итал.)

[8] Сухой (отрывистый) речитатив (муз.) (итал.)

[9] Извините, простите. (итал.)

[10] Синьор (итал.)

[11] Хорошо… Спасибо (итал.)

[12] Дивизи (муз.) – раздельное, более полное и свободное звучание инструментов, ранее игравших в унисон

[13] Китароне или цитароне (муз.) – разновидность басовой лютни

[14] Не так ли, Композитор? (итал.)

[15] С годами теряют талант, становятся бесплодными. (итал.)

[16] Именно. Именно. (итал.)

[17] Ничего, синьор Помпозо! (т.е. помпезный) (итал.)

[18] Будьте на связи (итал.)

[19] Конечно, синьор! (итал.)

[20] (разновидность итальянских лакомств)

[21] (разновидность итальянских лакомств)

[22] Я в нетерпении (франц.)

[23] Мой Бог! (франц.)

[24] приготовьтесь! (итал.)

[25] Очаровательно… Как всегда! (франц.)

[26] Нет, нет, пожалуйста! (франц.)

[27] вставайте же! (франц.)

[28] Наконец‑то. Какая радость, какое необычное удовольствие. (итал.)

[29] Спасибо, синьор. Счастлив приветствовать вас! Я так взволнован! Это великая для меня честь! Притом от такого великолепного и знаменитого композитора! (итал.)

[30] Извините, сеньор! (итал.)

[31] недобрый (здесь ─ придирчивый) (итал.)

[32] Прощайте, господин Моцарт. Был рад приветствовать вас при нашем дворе. (франц.)

[33] Ваше величество! Для меня огромная честь быть принятым в доме покровителя всех музыкантов! И служить такому монарху и тонкому знатоку искусства, как ваше величество. Эта честь – предел моих мечтаний! (франц.)

[34] Ваше величество. (франц.)

[35] Хорошо. (итал.)

[36] Спасибо еще раз, синьор! (итал.)

[37] Извините (итал.)

[38] Я очарован, фрейлейн. (итал.)

[39] недобрый (здесь ─ придирчивый) (итал.)

[40] дорогая фрейлейн (итал.)

[41] истинное сокровище! (итал.)

[42] Извращенно! Нервозно!.. Ах, ах! (итал.)

[43] (рифмующиеся слова не имеющие значения, сказанные в шутку) (итал.)

[44] Бей. Бей, мое сокровище! (итал.)

[45] Дорогой. (итал.)

[46] Аччиакатурес (муз.) – мелодическое украшение, применявшееся в органной и клавиатурной музыке 17–18 вв.

[47] Извините, сеньор (итал.)

[48] Спасибо. Большое спасибо… Иди, иди, иди! (итал.)

[49] Добро пожаловать.

[50] (разновидность итальянских лакомств)

[51] Благородная, щедрая (итал.)

[52] Статуя (итал.)

[53] Благородный, благородный Сальери! (итал.)

[54] Кирие /элейсон / (церк.)─ (рус. Господи, помилуй) молитвенное призывание, тема господа в католических мессах и песнопениях.

[55] Понимаю! (итал.)

[56] Спасибо сеньоры!.. Спасибо!.. Огромное спасибо! (итал.)

[57] Спасибо и спасибо еще раз! (итал.)

[58] Несправедливый Бог! (итал.)

[59] Враг Вечный! (итал.)

[60] Очаровательно! (франц.)

[61] «Пещера Трофонио» (Вена, 1785) ─ комическая опера Антонио Сальери

[62] Удачи, Моцарт. (итал.)

[63] Одна маленькая идея! (итал.)

[64] Мне говорили, что в третьем акте есть балетная сцена? ─ Да. (итал.)

[65] И скажите мне… разве это не правда, что император запретил в операх балет? (итал.)

[66] Немножко балета… (итал.)

[67] Совершенно верно. (итал.)

[68] О, понимаю! И как это находчиво! Как превосходно! Даже просто гениально! (итал.)

[69] Терпение… Терпение. (итал.)

[70] Я предвкушаю чудеса! (франц.)

[71] (разновидность итальянских лакомств)

[72] Это для нас честь! (франц.)

[73] Удалось, (итал.)

[74] «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный! Адонис нежной лаской прельщенный!» (итал.)

[75] (рифмующиеся слова не имеющие значения, сказанные в шутку)

[76] (рифмующиеся слова не имеющие значения, сказанные в шутку)

[77] Любезнейшая статуя! Пожалуйте на ужин! (итал.)

[78] (ничего не значащий набор псевдоитальянских слов, отражающих смутные детские воспоминания героя)

[79] Вот он я ─ твой убийца! (итал.)

[80] Вот он я ─ твоя Жертва! (итал.)

[81] Lacrimosa – полный слез, плачущий, горестный.

[82] Имеется в виду симфония Бетховена «Битва при Виттории»

[83] Враг врагов. Беспощадный бог. (итал.)

[84] Друзья дорогие, (итал.)

[85] Приветствую вас! (итал.)

Связь с владельцем сайта возможна через мессенжер Фейсбука
Вы также можете написать мне на почту.

© Портал Дамира Шамарданова. 2010-2020.

Подробнее в Литература, Публикации
библиография
Библиография серии «Библиотека поэта» в хронологическом порядке

Владимир Ильич Ленин
Владимир Ильич Ленин — Иван Васильевич Бабушкин (Полное собрание сочинений Том 20)

Нашлась голова Леньки Пантелеева!

Закрыть