Уважаемый посетитель!
Извините, что я обращаюсь к Вам с просьбой!
Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования читателей и я, Дамир Шамараданов, буду Вам очень признателен, если Вы окажете посильную помощь этому ресурсу.
Ваши денежные средства послужат дальнейшему наполнению сайта интересными, полезными и увлекательными материалами.
Можно перечислить любую суммe, хотя бы символическую.
БЛАГОДАРЮ ЗА ПОНИМАНИЕ!


Валериан Торниус - Вольфганг Амадей - 1- читать онлайн

Валериан Торниус — Вольфганг Амадей — 2 — читать онлайн

Posted by

II

Семья Моцартов проживает на Гетрайдегассе, 9, в солидном буржуазном доме напротив площади Лёхельплатц. Сама квартира — на четвертом этаже, в ней три большие комнаты, одна маленькая и выложенная мраморными плитками кухня. Средняя из выходящих на улицу больших комнат именуется «парадным залом». Парадного в ней, правда, маловато, если не считать лепнины под потолком, тяжелой люстры со сверкающими хрустальными подвесками для двух дюжин свечей и высокого настенного зеркала в вычурной позолоченной раме. Украшает комнату, все всякого сомнения, кабинетный клавир красного дерева, по бокам которого пущены для украшения узоры в светлых тонах. Рядом с этим предметом, радующим глаз всякого, стоит еще хрупкий шкафчик для нот, а под стеной — овальный стол и несколько мягких стульев. Все говорит о хорошем буржуазном вкусе.

За накрытым столом царит домашняя идиллия: семейство Моцартов за десертом. Хозяин дома, как видно, занят своими мыслями. Он отпивает время от времени глоток кофе, но в оживленной беседе, которую ведут в основном сидящая напротив жена и пристроившийся рядом с ней сын, участия почти не принимает. Мамаше Аннерль постоянно приходится удовлетворять любопытство Вольферля, а тому хочется узнать и то, и это. Сидящей рядомсестре его детские выходки не нравятся, и она то и дело недовольно поглядывает на него. А вообще все внимание Наннерль отдано куску пирога, одиноко лежащему на блюде, притягательная сила которого для нее куда выше, нежели игра в вопросы и ответы между матерью и братом. От задумавшегося о чем-то своем отца не ускользнул, однако, блеск ее глаз, и он с улыбкой передает Наннерль блюдо с вожделенным лакомством, отчего на лице девочки появляется довольная улыбка, и она без промедления приступает к пирогу.

Вольфганг, занятый вопросом о том, почему добрый Боженька не велит солнцу светить всегда, а то тучи напустит, то дождь прольет, недоволен объяснением матери, что, мол, и люди не всегда смеются, а иногда и плачут, даже не заметил исчезновения пирога. И вдруг, к своему удивлению, обнаруживает, что на блюде-то ничего больше нет; он собирается уже вскочить с места и обвинить Наннерль в нечестности, но тут матушка Аннерль предостерегающе прикладывает ему палец к губам, тем более что отец уже бросил недовольный взгляд в его сторону и строго произносит:

— Ты, никак, позавидовал сестре, что я отдал пирог ей? Разве тебе не известно, что зависть один из самых страшных грехов?

Вольферль пристыженно молчит. Укор отца причиняет ему боль. Но он достаточно сообразителен, чтобы признать свою неправоту. Как бы извиняясь, он протягивает Наннерль свою ладошку. А та, покраснев, спрашивает:

— Ты на меня рассердился, Вольферль? А я-то подумала, что ты от пирога отказался…

Тут он вскакивает со стула и нежно ее обнимает. Родители обмениваются понимающими взглядами, на их лицах появляются довольные улыбки.

И в этот момент в комнату впархивает, нет, точнее будет сказать «вкатывается», маленькое, кругленькое существо женского пола — пора убирать посуду со стола! Эту ядреную, словно из тугих мучных клецок сбитую особу зовут Трезель, она «добрая лепешечка семьи», а дети называют се еще «колобком», что особенно подходит к ее манере передвигаться по дому. Трезель невозможно себе представить без сопровождения маленького фокстерьера Бимперля, всеобщего любимца. Едва потешный песик появился в комнате, как дети сразу бросились к нему, чтобы он поскорее проделал все то, чему его научили. «Прыгай, Бимперль!» — подзадоривают его то Наннерль, то Вольфганг, и Бимперль послушно перепрыгивает через указанные ему предметы. А то вдруг он получает команду: «Спой, Бимперль!» — и в то время как один из них начинает наигрывать какую-то простенькую» мелодию на инструменте, их четвероногий дружок начинает тихонько подвывать, не в склад и не в лад, конечно, но какой с него может быть спрос! Веселье достигает своего апогея, когда они вместе приказывают: «Потанцуй! Потанцуй!» — в ответ на что Бимперль хватает зубами свой хвостик и кружится по комнате юлой, не испытывая при этом как будто никакого головокружения.

Некоторое время отец с улыбкой наблюдает за веселящимися детьми. А потом мягко просит продолжить эти игры в детской комнате и напоминает, что через полчаса у них урок.

Родители остаются одни. Матушка Аннерль уже давно заметила, что мужа гложет какая-то мысль. И догадывается, какая именно.

— Польдерль, ты у меня в последние дни ходишь сам не свой. Скажи, о чем ты думаешь?

— …Все из-за этой нелепой истории с поездкой в Вену, Аннерль.

— Я так и подумала. И что ты решил?

— В том-то и соль: сколько ни ломаю себе голову, ничего не сходится. Авансы мне делают заманчивые, но у меня самого куража недостает. Как быть: соглашаться или стоять на своем?

— Не знаю, что и посоветовать, Польдерль. Тебе виднее. Я могу сказать только, что думаю…

— И что же?..

— Отказываться от такого предложения нам вроде бы не с руки. Не пожалеть бы потом.

— Ты так считаешь?

— Но тебе стоило бы попросить деньги вперед… Вот так, вслепую… только на словах договорившись… хотя если и Шахтнер тебя уговаривает, значит, дело верное…

— Да, да, я и сам того же мнения. Только без денежных гарантий я согласия не дам, что бы там наш добрый Андреас ни говорил.

В коридоре задребезжал колокольчик, на что Бимперль сразу подал голос, Леопольд негромко произносит:

— Неужели это он…

— А хоть бы и так, — шепчет ему она. — Ты только на увещевания не поддавайся. Поступай, как считаешь правильным.

Появляется Трезель и докладывает о приходе господина барона фон Вальдштеттена и господина придворного трубача Шахтнера. Матушка Аннерль понимающе кивает мужу и исчезает в соседней комнате.

Трудно представить себе двух столь непохожих внешне друг на друга мужчин, чем эти гости. Господин фон Вальдштетген: кавалер с ног до головы, или, если угодно, от отлично сидящего парика и до блеска начищенных туфель с пряжками. Каждое его движение исполнено естественной и ненавязчивой элегантности. У него лицо благовоспитанного аристократа, а тонко очерченные губы выдают в нем приятного и обходительного собеседника, словно рожденного для жизни в салонах. На вид ему можно дать лет сорок, хотя на самом деле фон Вальдштеттену около пятидесяти. По сравнению с ним его спутник все равно что дуб по сравнению с пальмой. Высокого роста, кряжистый и широкоплечий, он небрежно одет и, похоже, вообще не придает никакого значения внешним приличиям. На тучном туловище посажена крупная голова, щекастая, носатая, с толстыми губами и на редкость кустистыми бровями, почти совсем прикрывающими глубоко посаженные водянисто-голубые глаза. Но этот мясистый увалень, великолепно играющий на трубе, просто неиссякаемый источник благожелательности, сердечной доброты и веселья, так что у самого сдержанного человека, находящегося в его обществе, обязательно потеплеет на душе. Вот и сейчас природная живость Шахтнера, несколько умеренная его появлением в доме Моцартов вместе с гостем благородных кровей, не проявиться не может.

— Представь себе, Польди, наш многоуважаемый господин барон собирается завтра, увы, нас оставить. Как я только его ни уговаривал — все испробовал! Только зря: он неумолим. Что будем делать? Неужели ты не дашь ему на обратный путь хоть искорку надежды? Тысяча чертей, я не понимаю тебя, дружище. Видит Бог, и мальчишка и девочка уже достаточно подготовлены, чтобы выступить в светском обществе. Ты просто не понимаешь, насколько это лестное предложение, какая честь вам оказывается. Что может быть почетнее для нас, бедных музыкантов, чем выступить перед их величествами?

Тут подключается фон Вальдштеттен:

— Вы несколько забегаете вперед, мой дорогой господин Шахтнер, и обещаете больше, нежели я в состоянии сделать. Соблаговолят ли их величества послушать игру господина Моцарта и его детей, я сказать заранее не могу. Хотя это отнюдь не исключено. А вот за что я отвечаю с чистой совестью, так это за то, что состоится целый ряд концертов в дворянских собраниях и аристократических гостиных, где финансовый успех вам обеспечен. И это само по себе вполне оправдает вашу поездку.

После ободряющих призывов друга и убедительных увещеваний барона стойкость Леопольда Моцарта поколеблена. Он слабо возражает: даже если бы он и дал согласие, у него нет никаких средств на дорогу, что заранее ставит крест на всех прекрасных планах. Вальдштеттен, словно только и ждавший такого возражения, спешит возразить:

— Позвольте мне, господин придворный музыкант, взять на себя все дорожные расходы. Раз уж я подвигаю вас на такой риск, позвольте мне и заплатить по некоторым вашим счетам.

— Своим любезным предложением вы, господин барон фон Вальдштеттен, делаете меня вашим пожизненным должником.

— Не станем произносить лишних слов. Ту радость, которую вы доставите мне своим согласием, деньгами не измеришь.

Ответить отказом на благородное предложение барона было бы для Леопольда Моцарта непростительной невежливостью. Поэтому он с улыбкой протягивает Вальдштеттену руку, и они скрепляют договоренность крепким рукопожатием. Шахтнер так и расплывается в довольной улыбке, как будто это именно ему нежданно-негаданно выпало счастье. Он кладет тяжелую руку на плечо Леопольду и говорит:

— Вот и славно, Польди. Эх, если бы мне там поприсутствовать!..

Концерт в Вене намечено устроить во второй половине сентября, поскольку барон считает начало осени наиболее благоприятным моментом для этого; любезный гость обещает также обеспечить им выступление в Линце. Прежде чем откланяться, он просит разрешения еще раз увидеться с детьми и, если его просьба не прозвучит нескромно, послушать на прощанье их игру на инструменте. Отец с готовностью соглашается и посылает за маленькими музыкантами, которые здороваются с господином бароном как со старым и добрым знакомым. А на Шахтнера они набрасываются, будто он их любимый дядюшка.

— Господин барон желает послушать вашу игру перед завтрашним отъездом из Зальцбурга,— говорит отец.

Дети послушно кивают, садятся за инструмент и играют по толстой нотной тетради, исписанной от руки, одну из сюит Георга Филиппа Телемана, причем исполняют ее с таким тонким проникновением в замысел отдельных ее частей и такой строгой соразмеренностью, что Вальдштеттен то и дело покачивает головой. Когда он потом прижимает их обоих к себе, раздается низкий голос Шахтнера:

— А ну-ка, Вольфгангерль, покажи, что вызрело в твоей собственной головке.

Повторять дважды эту просьбу не приходится. Мальчик подвигает кресло к клавиру, устраивается в нем поудобнее и, словно осознавая важность этого события, придает своему лицу самое серьезное выражение. Для начала малыш исполняет менуэт, несколько тяжеловесный и однообразный, скорее напоминающий учебное упражнение, чем танец. Но уже следующий опус пронизан грациозностью и очарованием. Слушателей так и подмывает пуститься в пляс. По знаку Шахтнера Наннерль выступает на середину комнаты и мелкими танцевальными па и движениями рук создает прелестную сопутствующую картинку. Вальдштеттен в восторге от маленького композитора и не жалеет слов благодарности. И тут он замечает, что у Вольфганга на глазах слезы и он с превеликим трудом сдерживается от рыданий. Вдруг он срывается с места и выбегает из комнаты. Барон с удивлением смотрит ему вслед. Отец торопится объяснить:

— Это у нашего малыша такая странность: когда его хвалит человек, которого он уважает, он не радуется, а скорее даже огорчается.

— Я искренне сожалею, что невольно испортил ему настроение, — сокрушается барон.

— Вы не совсем правильно поняли меня, господин барон, — возражает отец.— Вольферль всегда с удовольствием играет перед людьми, разбирающимися в музыке, перед другими его выступить не заставишь. Но если знаток обращается к нему со словами благодарности, он стесняется, потому что знает о своем несовершенстве и считает себя недостойным таких похвал.

— Как же мне заслужить его прощение?

— Не утруждайте себя, уверяю вас, вы произвели на него неизгладимое впечатление. Я это по его глазам вижу. Если он стесняется незаслуженных похвал, то своих слез еще больше, и никакими просьбами и угрозами его не заставишь сюда вернуться.

Успокоенный этими словами, господин Вальдштегген снова пожимает Леопольду Моцарту руку, прощается с ним и с Наннерль, не забыв передать привет многоуважаемой супруге хозяина дома. Леопольд Моцарт провожает гостей до порога. Вернувшись, открывает небольшой кошелек, который ему вручил барон, и пересчитывает содержимое. На пороге появляется матушка Аннерль:

— Ну, Польдерль, как насчет Вены?

— Едем,

— Все-таки! А деньги на дорогу?

— Барон подарил мне сто талеров на дорожные расходы. На все, конечно, не хватит. Но главное сделано…


Leave a Reply