Элитный блок ссылок. Заказ качественной рекламы ЗДЕСЬ!
☭ ☭
Уважаемый посетитель! Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования.
Пожалуйста, окажите сайту посильную помощь. Хотя бы символическую!
Я, Дамир Шамарданов, благодарю за вклад, который Вы сделаете.

Павел Филиппович Нилин — Кирюшка (Огонёк, 1988 год, №1)

Павел НИЛИН

Имя автора нередко ассоциируется с наиболее запомнившейся его книгой. И ее название как бы становится синонимом писательской известности.

Читатель, которому знакомо имя Павла Нилина, почти наверняка вспомнит «Жестокость»… Повесть эта написана — ив тот же год опубликована — более трех десятилетий назад.

И то, что она не забыта.— неплохая, наверное, рекомендация ее автору.

Но тот же читатель, узнав о восьмидесятилетием юбилее писателя (даты жизни П. Ф. Нилина: 1908—1981 гг.), вправе задаться вопросом, касающимся больших подробностей литературной жизни Павла Нилина. Кстати, одна из заметных вещей этого писателя — повесть «Испытательный срок» — отнесена к циклу, так и названному им: «Подробности жизни».

Публикуемый здесь рассказ, написанный в 1965 году, вряд ли стоит сейчас поспешно относить к циклу сформировавшемуся и как-то озаглавленному. Можно предположить, что автор не стремился к его публикации не столько из соображений «непроходимости» «Кирюшки», сколько потому, что виделся он писателю в контексте других, задуманных, начатых, но незавершенных сочинений.

Но разве не бывает, что контекст вещи образует и прошедшее с момента написания время и даже произведения, созданные позднее, другими авторами?

— К сожалению, я этого сделать не могу. Просто не хватает для этого моей власти.— кокетливо улыбнулся министр.— Хотя дело это хорошее и я сам. если хотите, в нем заинтересован… Да. впрочем. чего мы тут… Вы сами, Ефрем Петрович, можете в два счета это дело обтяпать. Стоит вам только заглянуть к Кириллу Романовичу. Он — мигом. Уж ему-то власти хватает. И все знают, что он, так сказать, ваш воспитанник. Старая ведь хлеб-соль, как говорится, не забывается…

Ефрем Петрович подумал: «А что в самом деле! Не для себя же я прошу. И Кирюшку кстати повидаю. Ведь это что же. лет пятнадцать его не видел. Да. лет пятнадцать». И, вернувшись от министра к себе в кабинет, Ефрем Петрович тотчас же снял телефонную трубку.

— Кирилл Романовича нет. А кто его спрашивает?

— Потапенко Ефрем Петрович. Скажите, что я хотел бы попасть к нему на прием. Хотел спросить, когда можно…

Не прошло и десяти минут, как на столе Ефрема Петровича вспыхнула синяя лампочка. Это значило, что секретарь его просит «снять трубочку».

— Ефрем Петрович? Кирилл Романович сказал, что будет рад увидеть сегодня в три часа, то есть в пятнадцать часов сегодня. Пропуск вам заказать или у вас постоянный?..

— Закажите, пожалуйста.— попросил Ефрем Петрович. И посмотрел на часы: пятнадцать минут третьего.— Вера, я ухожу и, очень возможно, сегодня уже не буду,— сказал он секретарю, тут же, в кабинете, надевая модный коричневый плащ-болонья.— Вот ведь простая удобная вещь, а не умеем мы сами делать такие…

— Да зачем вам плащ. Ефрем Петрович? Тепло.— по-домашнему заботливо сказала немолодая Вера Сергеевна.— Возьмите его просто на руку. Тепло же.

— Это вам тепло,— вздохнул Ефрем Петрович.— А меня отчего-то познабливает.

Познабливало его, однако, не от легкой прохлады в этом просторном полузашторенном кабинете, а вот именно «отчего-то», что и выразить невозможно сразу.

Шагая по длинному затемненному коридору мимо высокостворчатых, обитых коричневым дерматином дверей, спускаясь по широкой лестнице с изрядно вытертыми множеством ног ступенями. Ефим Петрович не то чтобы обдумывал, а все время для чего-то как бы повторял про себя эти странно застрявшие в его мозгу слова: «Пропуск вам заказать или у вас постоянный?»

Был в свое время у Ефрема Петровича пропуск и временный, и постоянный. И такой, какого, пожалуй, ни у кого не было. Или, лучше сказать, какой был совсем у немногих. Вхож был Ефрем Петрович и к самому Сталину. И сейчас он все еще занимает совсем не маленький пост. Многим еще корячиться и корячиться до этого поста начальника главка. А для Ефрема Петровича это почти что падение.

Обогнув клетку огромного вместительного лифта. Ефрем Петрович вышел к подъезду. И несколько задержавшись здесь на каменной площадке, внимательно и хмуро оглядел стоявшие у подъезда автомобили. будто ожидая, что один из шоферов увидит его и сию минуту предупредительно и поспешно откроет ему дверцу автомобиля.

Ни один шофер, однако, не шелохнулся. Да Ефрем Петрович на самом деле и не ожидал этого. А нахмурился оттого, что подумал: «Себе небось ни в чем не отказал. Жил. как не всякий король может себе позволить. А тут. видать, решил наводить экономию и демократию.— подумал он о человеке, по чьему распоряжению было сокращено бесплатное пользование служебными автомашинами.— Деревенский лавочник, тщеславный, трепач. А теперь вот и его погнали».

И от этих мыслей Ефрем Петрович вдруг взбодрился и почти весело зашагал через площадь Ногина. полную движения и солнца.

То, что прогнали, сняли, сбросили «того человека», как бы облегчало судьбу самого Ефрема Петровича, как бы смягчало то. что и он. Ефрем Петрович, теперь только рядовой начальник главка и вот запросто идет пешком. Хотя, конечно, если б требовалась серьезная поездка, он свободно мог бы вызвать служебный автомобиль или в крайнем случае взять такси. Но тут совсем близко. Можно и пешком.

Ефрем Петрович с удовольствием шел по веселым улицам, испытывая естественную радость от правильного кровообращения, от того, что ноги у него все еще крепкие. Уж не такая старость — шестьдесят шестой год. Конечно, не такая уж старость при нормальном образе жизни. Человек еще работает, вносит, так сказать, свой вклад и посмеивается, когда ему намекают, что-де пенсионный возраст.

— Потянем еще по-стариковски,— посмеивается всегда в таких случаях Ефрем Петрович.— Пусть молодые поработают с наше…

И еще испытывал он удовольствие оттого, что улавливал на себе пристальные взгляды прохожих. Правда, не многих, но некоторых. Значит, кое-кто помнит его. запомнил. И немудрено было запомнить. Портреты его когда-то вместе с другими портретами украшали в праздники даже фронтоны домов. Да. все было когда-то…

— Ваш пропуск.

— Ах, да. извините, пожалуйста.

Ефрем Петрович сконфузился. Все время думал о пропуске, о том. что надо зайти сперва в бюро пропусков, и в самый последний момент забыл. И тоже немудрено. Не был он в этом доме да тоже не меньше десяти лет. Нет. больше. Лет двенадцать он здесь не был.

Очень любезно и быстро ему выписали пропуск. Он поднялся в лифте. И ему показалось, что и этот лифт, и просторный, поблескивающий стеклом и никелем холл, в который он вышел из лифта, и толстый ворсистый ковер под ногами, все это было иным при Сталине, все это отдавало большей торжественностью и вселяло в посетителя, в даже очень высокопоставленных посетителей большую робость.

— Потапенко? — поднялся ему навстречу очень чистенький, просто весь какой-то накрахмаленный, что ли, секретарь.— Ефрем Петрович, придется минуточку, извините, подождать. Непредвиденные обстоятельства. Кирилл Романович некоторое время будет занят. Вот здесь, пожалуйста, прошу вас подождать.

Боже мой, как идет время, как оно беспощадно меняет все…

Ефрем Петрович погрузился в большое кожаное кресло и на мгновение как бы отключился от этой приемной, от всего.

— Нет, нет, ничего не надо,— почти грубо отстранил он секретаря, спросившего, не хочет ли он полистать вот эти свежие журналы.— Спасибо,— спохватился сказать Ефрем Петрович чуть позднее, стараясь в то же время вспомнить что-то, вдруг показавшееся ему очень важным.

И вспомнить никак не мог.

То ли было это в двадцать восьмом году, то есть в тысяча девятьсот двадцать восьмом, то ли раньше. Нет, кажется, именно в 1928-м, когда было очень опасное положение с хлебом. Даже Сталин выезжал по этому поводу в Сибирь, в Барабинск. И после Сталина туда же по его поручению выезжал Ефрем Петрович. А потом он по тем же делам объехал половину Украины, Поволжье и почти всю Белоруссию. И вот сейчас он не может уже вспомнить, где, в каких местах он встретил востроглазого такого мальчишку, полюбившегося ему с первого взгляда.

Мальчишка этот, или, вернее, лучше сказать паренек, лет тогда семнадцати, а может, и девятнадцати, небольшого роста, востроглазый, черненький выступал на одном сельском собрании и, обращаясь к Ефрему Петровичу как к представителю центра прокричал:

— Заверяю вас, товарищ Потапенко, от имени нашей комсомольской организации и просим передать нашему ленинскому ЦК, правительству и лично товарищу Сталину, что мы тут жизни нашим кулакам не дадим, что мы с них выколотим нужный Родине хлеб, кровь с их носу…

Нет, это было не в двадцать восьмом году. Тогда еще не писали и не говорили «лично товарищу Сталину». Это было уже в тридцатых годах, в самом начале тридцатых.

А что было это именно так, что эти самые слова произнес тогда тот паренек, запомнилось Ефрему Петровичу, потому что он доподлинно записал их и приводил потом, в то суровое время, неоднократно в своих речах и в статье, напечатанной в «Правде»», как пример готовности сельской молодежи, сельской общественности во что бы то ни стало громить кулачество, оказывающее сопротивление Советской власти, задерживающее хлеб в тайных закромах.

Конечно, не один такой паренек встретился тогда Ефрему Петровичу среди деревенских активистов. Но этот особой звонкостью, что ли, запомнился больше других, тем более что он еще два или три раза потом попался на глаза в районном штабе по хлебозаготовкам, и Ефрем Петрович на всякий случай записал его фамилию. Ведь, правда, тогда были такие районные и, кажется, даже областные штабы по хлебозаготовкам. Многовато было тогда и в штабах этих вялых, неповоротливых людей. Были и такие, что страшились этого грандиозного движения по ликвидации кулачества как класса на базе сплошной коллективизации. Попадались и такие, что жалели кулаков. Все-таки, мол, тоже люди. Не слишком ли жестоко мы их раскулачиваем, детей, мол, и стариков прямо вышибаем из теплых гнезд. Не очень ли, мол, это не гуманно. Людей таких жалеющих и в газетах тогда, и на собраниях называли слизняками, нытиками и маловерами. Их приплюсовывали тогда, так сказать, к оппозиции. Ценились же в ту пору люди молодые, огневые. И неудивительно, что Ефрем Петрович заприметил тогда паренька.

Не Ефрем Петрович, впрочем, так кто-нибудь другой его бы, наверное, все равно отличил. Уж больно заметный— черненький, с курчавинкой, востроглазый и, главное, боевой, голосистый он был.

Ефрем Петрович и сейчас не хочет приписывать себе каких-то особых заслуг. Хотя это действительно он вызвал в свое время в область на учебу этого паренька. И в одном, может быть, поступил не очень правильно: не дали парню доучиться на рабфаке. Когда остро потребовались боевые люди на строительстве тракторного завода, где пришлось сменить все партийное и комсомольское руководство за оппортунистические настроения, Ефрем Петрович опять вспомнил про этого чернявого и выдвинул его в заводские комсомольские вожаки. И в последующие годы еще раза два или три он перебрасывал его с места на место, все повышая. Наконец, чернявый стал руководителем комсомола области.

Доходили до Ефрема Петровича слухи, что он стал задаваться, важничать, выстраивать из себя этакого медлительного вождя в темно-зеленой, наглухо застегнутой куртке-сталинке. Все тогда ответственные и мало ответственные и совсем безответственные работники, даже молоденькие пионервожатые старались во всем подражать Сталину, копировать его медлительные, старческие манеры, за которыми предполагалась мудрость. И Ефрем Петрович грешил этим, как другие. Никогда ни при каких обстоятельствах в ту пору он не решился бы повязать галстук. Всегда в сталинке, в сапогах, в защитного цвета фуражке. И говорил постоянно очень тихо, вполголоса, как Сталин. Кому, мол, надо, все равно услышат. И находились люди в ближайшем окружении, которые подражали и Ефрему Петровичу. Все, так сказать, было в порядке вещей. И удивляться было нечему.

Для множества людей этот чернявенький паренек становился уже крупным деятелем. И держался соответственно. А для Ефрема Петровича он оставался просто Кирюшкой. И в семье у Ефрема Петровича его так называли.

После смерти Сталина много изменилось. Некоторые из тех, что были при нем наверху и в большой известности, ушли, напротив, в неизвестность или сгинули совсем, в том числе, может быть, кто-нибудь считает и Ефрема Петровича. Но он не сгинул. Все время снижаясь под влиянием обстоятельств и личных столкновений с высоких постов на все более низкие, он, однако, удержался, кажется, надолго в должности начальника главка. И не тужит, не огорчается. И, во всяком случае, не жалуется. Он-то уж считает огромным достижением, что не дал спихнуть себя, как многих своих сверстников, на пенсию. И теперь задача удержаться в этом положении хотя бы десяток лет. А что? Здоровье у него неплохое. Даже отличное. «Нет, мы еще потянем».

В прошлом году глубокой осенью, развернув поутру газету, Тамара Ибрагимовна вдруг всплеснула руками:

— Ефрем, да посмотри ты, тюлень проклятый, что в газете! Когда назначили-то. Наш Кирюшка-то кем.

Для Ефрема Петровича это не было какой-то, как говорится, сногсшибательной новостью.

— Люди растут,— отозвался он из ванной комнаты.— Ничего удивительного нет. Он уже вон какие посты занимал…

— Наверное, вспомнит теперь о тебе,— сказала, ткнув в газету пальцем, Тамара Ибрагимовна, когда Ефрем Петрович уселся завтракать.— Все-таки он тебе многим обязан…

— Чем? — вдруг вспылил Ефрем Петрович. И весь разговор этот, и даже самое назначение показались ему неприятными.— Чем мне обязан? Что ты болтаешь ерунду?

— Ну все-таки,— смутилась Тамара Ибрагимовна. И помолчала минутку: — Сердись, не сердись, а я не удивлюсь, Фима, если он позовет тебя и, ты знаешь, как бывает, предложит тебе.

— Что он мне предложит?

— Как что? Пост, должность…

— Я и так имею…

— Это что ты имеешь. А вдруг попросят сейчас из министров вашего высокомерного Виктора Павловича и — тебя на его место. Кирюшке теперь только высказать свое мнение.

— И перестань называть его Кирюшкой,— с гневом отодвинул чашку Ефрем Петрович.— Он тебе никакой не Кирюшка. До чего не люблю этих базарных разговоров из татарского табора.

— Индюк,— вздохнула Тамара Ибрагимовна.— Да что я такое сказала? Что особенного? Что ты, не сможешь опять быть министром? Слава богу, ты был… был повыше…

— Был, был,— передразнил Ефрем Петрович.— Кто кем был, теперь поздно вспоминать. Были люди и покрупнее меня. И считали, что они и после смерти будут повелевать и из гроба грозить. И вечно с президентами да с королями чаи гонять. А как все обернулось? Мне будет хорошо, если я и в этой позиции останусь. Не дай бог спихнут на пенсию.

— Не бойся, не спихнут…

— А могут. Позади меня, за моим креслом уже молодые стучат копытами. Только зазевайся…

— …Может быть, чайку выпьете. У нас тут буфет,— вывел Ефрема Петровича из задумчивости любезный секретарь.— Кирилл Романович, вероятно, еще задержится…

И в этот момент из высоких массивных белокремовых дверей вышел сам Кирилл Романович. Нет, он, кажется, совсем не вырос за эти пятнадцать, что ли, лет, пока не видел его Ефрем Петрович. Даже не ниже ли стал? Или кажется так в этом высоком помещении. Просто он стал полнее и несколько шире в плечах. А такие быстрые, такие вострые глаза стали неожиданно неподвижными. И голос очень заметно потишел.

— Дорогой Ефрем Петрович, извините великодушно, что задержал. Рад вас видеть. Чрезвычайно. Ну, как вы? Как Тамара Ибрагимовна? Как Леночка?

— Спасибо, все хорошо. Большое спасибо. Леночка замужем на Дальнем Востоке.

— Вот как! Что же она туда забралась?

— Муж…

Но в это время секретарь сказал:

— Вас просит к телефону опять Семен Семенович.

Кирилл Романович направился было к себе в кабинет и в то же мгновение задержался, полуобнял Ефрема Петровича за талию:

— Пойдемте, пойдемте ко мне.

После телефонного разговора Кирилл Романович положил трубку и посмотрел на Ефрема Петровича как бы в некотором недоумении, как бы не понимая, как и зачем появился здесь этот посетитель. И Ефрем Петрович не считал уже возможным продолжать разговор о Леночке и о том, почему она забралась на Дальний Восток.

— Вот пришел побеспокоить,— вынул он из портфеля небольшую обложку с бумагами, не решив еще, как обращаться к Кириллу Романовичу— как раньше, на «ты», или с подчеркнутой почтительностью. Пожалуй, почтительность-то может покоробить его, почтет за подхалимство. Но и развязность прежняя сейчас ни к чему.— Никак не можем, Кирю.., Кирилл Романович, пробить глухую стену бюрократизма. Правда, все резервы исчерпаны. Министерство финансов решительно возражает, но ведь мы, большевики, знаем, что дело дороже всего…

— А в чем дело?— Протянул руку к бумагам Кирилл Романович и, разложив их на массивном столе, стал вглядываться в крупную машинопись.

— Без очков?— как бы восхитился Ефрем Петрович.

А Кирилл Романович вдруг почти сердито вскинул на него глаза:

— В каком смысле без очков?

— Ну в том, что хорошее зрение…

— А почему у меня должно быть плохое?

— Ну, как сказать… Сейчас у многих… Словом, многие…

— Не очень понимаю, почему вы тут третируете Министерство финансов,— опять склонился над бумагами Кирилл Романович.— Не вижу повода для насмешки… ‘

— Это не насмешка, Кирилл Романович. Но мы буквально и наш министр не можем пробить глухую, так сказать, стену. Я вам сейчас поясню.

— Не надо. Вы это оставьте,— завернул в обложку бумаги Кирилл Романович.— Я потом посмотрю.

«Оставьте, я посмотрю»,— это так, бывало, говорил Ефрем Петрович. Изредка он и сейчас так говорит нижестоящим, особо домогающимся чего-нибудь. И ему-то уж понятно, что это значит. И не у него ли позаимствовал эту фразу Кирилл Романович, когда еще был Кирюшкой?

— Оставьте, я посмотрю— повторил он, должно быть, для большей ясности и как-то по-особому пошевелил верхней губой.— Вы лучше расскажите. Ефрем Петрович, как чувствуете себя.

— Ничего. В общем, даже неплохо.

— Значит, на зрение только жалуетесь?

— Нет, ничего,— вдруг почти испугался Ефрем Петрович.— Читаю тоже без очков. Пока. И так, в общем, вполне чувствую себя…

— Прошу передать мой большой поклон Тамаре Ибрагимовне и Лене,— выпрямился Кирилл Романович.— Если они еще помнят меня.

— Помнят, помнят, как же,— заторопился с несвойственной ему улыбкой, вдруг исказившей его суровое лицо, Ефрем Петрович.— Для всех нас было большой радостью узнать…

— Что именно?

— Ну, что вы уже в Москве и заняли… Словом, заслуженно…

— Буду рад вам помочь всегда. Звоните, если что. И всегда милости прошу,— первым протянул руку Кирилл Романович для прощания.— Там больше никого нету? — спросил он у секретаря, пока Ефрем Петрович пересекал приемную.— Тогда вызывайте машину.

А пока Ефрем Петрович спускался по лестнице, Кирилл Романович соединился по особому телефону, без помощи секретаря, и говорил:

— …Что же вы хотите, чтобы я нарушил финансовую дисциплину? И это вы называете пробивать глухую стену? Подсылаете ко мне человека. Кстати, сколько лет Потапенке? И он не на пенсии? Почему? Нет, нет, не настаиваю. Это дело ваше. Но закон для всех одинаков…

Публикация А. Нилина

Если Вам попался запороленный архив, а пароль я не указал, то на всякий случай сообщаю, что пароль у всех архивов одинаковый - это домен сайта - shamardanov.ru

Связь с владельцем сайта возможна через мессенжер Фейсбука
Вы также можете написать мне на почту.

© Портал Дамира Шамарданова. 2010-2021.

Подробнее в Литература, Публикации
Последнее интервью Виктора Цоя (Костёр, 1991 год, №8)

Брат, сестра и заколдованный юноша. Удэгейская сказка (Костёр, 1991 год, №9)

Выступление Юрия Алексевича Гагарина на пресс-конференции в Доме ученых от 15 апреля 1961 года (Труд, 16 апреля 1961 года)

Закрыть