Элитный блок ссылок. Заказ качественной рекламы ЗДЕСЬ!
☭ ☭
Уважаемый посетитель! Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования.
Пожалуйста, окажите сайту посильную помощь. Хотя бы символическую!
Я, Дамир Шамарданов, благодарю за вклад, который Вы сделаете.

Роберт Пенн Уоррен о своём творчестве («Америка», №7 1988 год)

Переведено из журнала «Ю.С. ньюс энд Уорлд рипорт», 23 июня 1986, издающегося в Вашингтоне.

Роберт Пенн Уоррен (родился в 1905 году), прозаик, поэт и литературный критик, рассказал о своем творчестве в интервью с корреспондентом журнала «Ю.С. Ньюс энд Уорлд рипорт» Элвином П. Саноффом. Уоррен — единственный литератор, получивший премию Пулицера по двум разделам: поэзии (1958, 1979) и художественной прозы («Вся королевская рать», 1946).

В 1986 году Библиотека Конгресса присудила ему первому звание поэта-лауреата страны.

Поэзия — это жизнь

Поэзия с самого детства была частью моей жизни. Отец, провинциальный бизнесмен, директор банка в маленьком городке в штате Кентукки, часто читал детям стихи вслух. Мать тоже. Мой дед по материнской линии любил декламировать стихи, когда я проводил у него летние месяцы. Наш дом был полон книг.

Однажды я увидел в книжном шкафу прижатую к стенке книжку необычного вида, в черном переплете. Я вытащил ее из шкафа. Она называлась «Поэты Америки». Открыв ее наугад, я увидел портрет отца. Он был изображен молодым, лет двадцати двух. На странице было несколько его стихотворений. Я не мог дождаться, когда он придет домой. Я показал ему свою находку. Он пробурчал что-то вроде: «Дай сюда!», взял книжку и вышел из комнаты. Больше я ее никогда не видел. Он похоронил тот период своей жизни, когда изучал право и греческий язык и писал стихи.

Отец никогда не говорил со мной о поэзии. Но раз он сделал замечание относительно стихотворения, которое я опубликовал в одном журнале. Я подписал его «Пенн Уоррен». Отец сказал, что это не полное мое имя. Он спросил: «Разве тебе не нравится имя Роберт?». С тех пор я никогда не подписывал свои стихи «Пенн Уоррен».

Когда отец уже был совсем старым — ему, должно быть, было за восемьдесят, — я получил в обычном конверте листок желтой бумаги, на какой писали на пишущих машинках с фиолетовой лентой в 90-х годах прошлого века. Бумага крошилась. Это было стихотворение из трех четверостиший, сочиненное отцом в молодости. Оно было подписано инициалами, напечатанными на старинной пишущей машинке, — РФУ. Отца звали Роберт Франклин Уоррен. Внизу он нацарапал: «Пожалуйста, не отвечай!».

Бурное время на Юге

Я не собирался стать поэтом. Я мечтал быть военным, как оба моих деда, участвовавшие в Гражданской войне (1861— 1865). Мне хотелось поступить в Военно- морскую академию в Аннаполисе, штат

Мэриленд, и начать карьеру морского офицера. Почему бы и нет? Наш конгрессмен обещал дать мне рекомендацию. Но тут, по чистой случайности, брошенный кем-то через изгородь камень попал мне прямо в левый глаз, и я уже не мог пройти медицинскую комиссию. Тогда я поступил в университет Вандербильта в Нашвилле, штат Теннесси.

В то время Юг пробуждался. С Первой мировой войны возвращались домой солдаты. Это был настоящий период брожения. В университете на английском отделении оказалось несколько прекрасных преподавателей, например, мой учитель английского языка и литературы на первом курсе Джон Кроу Рэнсом. Были там и исключительно талантливые студенты, как Аллен Тейт.

Тогда все — и новое и старое — ставилось под вопрос, и, разумеется, относительно ответов мнения часто расходились. Весь мир Юга менялся во времена того поколения. Юг возрождался во многих отношениях, интересовался своим прошлым, по-разному, подчас неправильно, интерпретируя его, но почти всегда связывая его с актуальными проблемами.

Мое первое стихотворение появилось в печати, когда мне было семнадцать. Я учился в Вандербильте и вступил в Гражданский корпус военной подготовки — организацию, подобную Службе подготовки офицеров резерва, которой не было в нашем университете. В Кэмп-Ноксе, Кентукки, мы разыгрывали сражения и проводили много часов на полигоне. Это было славное время. К концу обучения ко мне подошел лейтенант и сказал: «Я слышал, ты был в колледже и что-то там писал». Думаю, я был единственным студентом среди всех, кем лейтенанту когда-либо доводилось командовать. Как бы там ни было, он сказал: «В конце сезона мы всегда выпускаем журнал «Котелок». И каждый раз помещаем там стихи. Ты можешь написать стихи?». Я сказал, что попытаюсь. Стихотворение было об опустевшем плаце после окончания строевых учений.

Обрывки воспоминаний

Всякий раз, когда меня спрашивают, откуда у меня появляются темы для стихов, я задумываюсь над этим вопросом. И ответ складывается по-разному.

Иногда вы наблюдаете какое-то событие, и оно дает начало строке. Однажды я возил мою мать на похороны. Вся сцена запечатлелась у меня в памяти. Было странно, что она хотела проделать длинный путь по деревенским дорогам, чтобы попасть на погребение женщины, с которой едва была знакома. Но много лет спустя этот эпизод превратился в стихи.

Другой раз я как-то шел по заснеженной тропинке, и прямо над моей головой с шумом пролетел фазан. Я оглянулся и увидел, как птица исчезла в пламени заката. И сразу родилось стихотворение. Я набросал его тут же на месте, а потом работал над ним еще несколько недель.

Иногда все начинается с какого-то образа, значение которого еще не ясно. Например: «Огромный валун в потоке у дома в Вермонте». Идеи еще нет, только обычный предмет. Я видел этот валун тысячу раз, но как-то, когда я лежал на нем после купания, он дал мне первую строчку. Бывают такие случайности.

Многие темы являются во время длинных заплывов. Я тогда как бы в полудремоте, и тысячи мыслей приходят в голову. Погружаешься в ритм и пустоту и как бы отделяешься от самого себя. Тогда ничто не препятствует потоку мыслей.

Почти все стихи — автобиографические осколки. Иногда я нахожу истоки своих тем в каких-то отрывочных воспоминаниях. Но я не помню их значения, так как не помню событий, оставивших эти следы в памяти. Они должны обрести смысл сами, годы спустя. Иной раз строка или две, уже давно запавшие в голову, вдруг вырастают в стихотворение. Что-то дает им жизнь.

Каждое стихотворение — в каком-то смысле символ. Его значение всегда больше того, что оно говорит поэту, и больше того, что оно непосредственно передает читателю. Иначе оно не стихотворение, а обычное высказывание, побуждающее читателя к поэтическому творчеству.

Был долгий период, когда я не писал стихов. В 40-х годах и в начале 50-х я писал только прозу, за исключением стихотворения «Брат драконов». Потом я женился. Мы подолгу жили в Италии. Моя жена каким-то образом получила во владение развалины огромной крепости XVII века, стоящей над морем, и мы проводили там много времени. Жизнь была прекрасна. Однажды мы приехали туда, когда нашей дочери был только год. Я задумал написать стихи об этом месте, но не находил начального импульса. И вдруг я увидел нашу малютку, стоявшую на старых, когда-то облитых кровью камнях. В тот же день я написал стихотворение «Сирокко». Я начал его как сонет, но потом, вдруг, сломал сонетную форму, и тогда стихотворение полилось свободно. С того времени я опубликовал — подумать только! — 15 сборников стихов. Поэзия началась с того момента.

Физическое ощущение — суть стихов

Стихи, которых вы не чувствуете «до кончиков ногтей», не могут быть хороши. Но надо также, чтобы человек, читающий стихи, умел чувствовать. Возьмем стихи Александера Попа, в которых он говорит, что обвиняемых признали виновными и приговорили к повешению потому, что присяжные не могли выдержать еще полдня скуки. Им не терпелось пообедать. Вот строка: «И вешают тех горемык, чтобы присяжные поели». Эта строка пронзает. Физическое ощущение, вызываемое ею, и есть ее суть. Есть и другие впечатления, связанные с поэзией: образы и прочее.

Но важно понять это основное физическое переживание. Многие этого не понимают. Они думают, что поэзия — это что-то красивенькое. Красивенькое, черт побери! Поэзия — это жизнь, жизненно важное переживание.

Секрет понимания поэзии в том, чтобы, читая ее, вы ее слышали. Не обязательно произносить слова вслух, важно, чтобы мускулы двигались, как при произношении. Я хочу почувствовать вкус стиха, вызываемую им мышечную игру. Язык — это не просто знаки на бумаге. Язык надо слышать как звук, физически ощущаемый и видимый. Вот почему так важно запоминать и читать стихи наизусть.

Когда я учился, нам ставили оценки за запоминание стихов и за то, как мы их чувствуем. В Вандербильте на первом курсе, изучая английскую литературу, я должен был выучивать, по крайней мере, 500 строк за семестр. Сейчас от молодежи этого не требуют. Когда я преподавал в Йельском университете в Нью-Хейвене, Коннектикут, я спрашивал на семинарах студентов, кто может прочесть наизусть какое-нибудь стихотворение от начала до конца. За все время только один оказался способным это сделать. Современные молодые люди не имеют случая узнать что-либо о поэзии. Это практичность нашего века, в котором система образования учит людей не как жить, а как зарабатывать на жизнь. Важная часть личности утрачивается.

Согласно утвержденному Конгрессом закону, консультанта по поэзии при Библиотеке Конгресса называют теперь поэтом-лауреатом. Многие спрашивали меня, влияет ли как-либо на поэзию учреждение звания поэта-лауреата. Я этого не замечаю.

Отсутствие центрального нового направления

Возможно, что никогда раньше не читали столько стихов, как теперь. Стихи все время публикуются в субсидируемых изданиях. Кто-то их покупает, кто-то их читает. Но что же они читают? Печатается и получает хвалебные отзывы огромное количество плохих стихов. Но есть хорошие и тонкие вещи таких авторов, как Джеймс Дики, Ричард Эберхарт, Ричард Уилбур (см. «Америка», № 337, декабрь 1984) и молодой поэт Эдвард Хирш, которого я недавно читал. Но в поэзии нашего времени нет центрального нового направления, как было в начале нашего века, когда Эзра Паунд и Т. С. Элиот преобразовали поэзию. Поэты тогда вдруг увидели мир не так, как их предшественники. Что касается меня, то я не согласен с общими взглядами как Элиота, так и Паунда, но я разделяю их ощущение связи между обществом и языком.

И не забывайте Эдварда Арлингтона Робинсона и Роберта Фроста. Это сильные поэты. Робинсон полнее всего олицетворял у нас понятие поэта-лауреата. Когда Президентом был Теодор Рузвельт (1901— 1908), его сын Кермит нашел однажды на полке школьной библиотеки старую, едва ли кем читанную книгу. Это был томик ранних стихов Робинсона. Кермиту они так понравились, что он посоветовал отцу их прочесть. Тот прочел, высоко оценил стихи и сказал сыну: «Разузнай об этом человеке». А человек этот, как оказалось, опубликовав всего несколько книг, голодал и беспробудно пил. Рузвельт попросил, чтобы к нему привезли поэта. Он сказал Робинсону: «К сожалению, Америка отстает от Англии, где существует цивильный лист. Англичане находят достойных граждан и дают им пожизненную пенсию, чтобы те не переставали быть достойными. Будь моя воля, я включил бы вас в этот лист. Я не могу этого сделать, но могу предложить вам место в таможне. Вы будете на государственной службе, но, ради Бога, в случае надобности, забывайте о службе, но оставайтесь верным поэзии».

Copyright © 1986 U.S. News & World Report, Inc.

Если Вам попался запороленный архив, а пароль я не указал, то на всякий случай сообщаю, что пароль у всех архивов одинаковый - это домен сайта - shamardanov.ru

Связь с владельцем сайта возможна через мессенжер Фейсбука
Вы также можете написать мне на почту.

© Портал Дамира Шамарданова. 2010-2021.

Подробнее в Литература, Публикации
Василий Вячеславович Беляев – Античные традиции в политической теории Данте («Античный мир и археология». Вып. 5)

Сергей Владимирович Михалков — Дядя Степа в Красной армии («Молодой колхозник», №5, 1940 год)

Хаим Ильич Пеклер – Древнее государство Мари (Исторический журнал, № 9, Сентябрь 1940)

Закрыть