Элитный блок ссылок. Заказ качественной рекламы ЗДЕСЬ!
☭ ☭
Уважаемый посетитель! Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования.
Пожалуйста, окажите сайту посильную помощь. Хотя бы символическую!
Я, Дамир Шамарданов, благодарю за вклад, который Вы сделаете.

С. Воронов — Петроград — Вятка в 1919-20 году (Архив русской революции, том 1)

Архив русской революции (все тома).

Октябрьская революция застала меня в одном из Петроградских Гвардейских полков, в который я был призван, как ратник ополчения. К этому времени жизнь в полку окончательно развалилась. Солдатская служба оторвала меня от управления, принадлежащего мне, коммерческого предприятия и я воспользовался предоставившейся мне свободой, чтобы привести в порядок мои запущенные дела. В то время казалось, что большевизм не сумеет разорить всю жизнь страны. В начале декабря я официально был уволен из полка декретом о демобилизации армии. В течение всего восемнадцатого года я был занят своим делом, которое вынужденно прекратило свое существование лишь в декабре месяце. С этого времени начинаются мои мытарства. Средства мои быстро иссякали, большая часть моего имущества была конфискована, и я поддерживал существование своей семьи продажей нашей обстановки, платья и т. д. Из опасения попасть на общественные работы я поступил на службу конторщиком одного из районов комиссариата продовольствия. В мои обязанности входило ведение книг по открывшимся в то время общественным чайным. Чайные эти просуществовали не долго и к осени того же года были закрыты за отсутствием топлива, чая и сладостей.

Серо и скучно тянулась жизнь в комиссариате, переполненном служащими, высчитывавшими доли золотников продуктов, перепадавших на петроградского обывателя. Единственным ярким пятном на фоне этой мертвой канцелярщины являлся комиссар нашего района — 20-летний приказчик галантерейного магазина, назначенный на этот пост местным совдепом за стойкость своего большевистского миросозерцания. Несмотря на свои 20 лет, этот молодой администратор был привычным пьяницей и не проходило недели, чтобы служащие комиссариата не были свидетелями какой-нибудь пьяной проделки этого молодца. К концу моего пребывания на этой службе, комиссар, гуляя как-то ночью в пьяном виде, занялся выбиванием стекол в подвальных этажах. За этим занятием он был арестован и избит проходившими милиционерами. На утро он, конечно, был освобожден своим собутыльником-начальником районной милиции и по долгу службы в тот же день явился в комиссариат с распухшим от пьянства лицом, подбитыми глазами и забинтованными руками, израненными от битья стекол. В мае месяце я ушел из комиссариата и поступил в один из красноармейских лазаретов в качестве делопроизводителя. Служба эта предоставляла мне полуголодный красноармейский паек, благодаря которому я имел ежедневно 1 фунт хлеба, правда неудобоваримого, кое-когда пшенную кашу и неизменный суп из воблы, плюс два фунта сахару в месяц. При существовавших тогда в Петрограде ценах — 1 ф. хлеба — 250 руб., масло — 2000, фунт крупы — 400 руб., 1 ф. соли 300, паек этот при всей своей скудости являлся большим благом. Благодаря пайку я пользовался еще одним преимуществом: старший врач обеспечил мне ночлег в своем кабинете.

Квартира моя, как и большинство жилых помещений, стояла нетопленной, водопровод и электричество не действовали, уборные не функционировали. Обитатели столицы выливали экскременты прямо на двор. При этих условиях, освещаемый, а иногда и отапливаемый кабинет старшего врача казался мне раем, несмотря на присутствие в нем вшей, и вопреки тому, что несколько раз в ночь сон мой прерывался телефонными переговорами о прибытии новых больных, увозе сыпнотифозных и т. д. Однако мое сибаритство в лазарете продолжалось недолго. В наш лазарет, для высшего надзора и коммунистической пропаганды среди служащих и больных, был назначен комиссар. Комиссаром этим оказалась 18-ти летняя девица, не то работница, не то проститутка — девица, обладавшая большой дозой развязности, заменявшей ей все остальные качества администратора. Ей удалось завербовать в партию трех неграмотных сиделок, соблазнившихся перспективой получить новые сапоги, якобы предоставляемые вновь поступающим в партию. Для развлечения же и просвещения больных новая комиссарша организовала несколько концертов и митингов. Артисты довольно охотно участвовали в таких концертах, дававших им однодневный паек. На митингах же гастролирующие ораторы просвещали красноармейцев по вопросам текущего момента.

Помню на одном из таких митингов, на котором присутствовало 200-300 красноармейцев, оратор разъяснял солдатам о истинной сущности контрреволюционных генералов Колчака и Деникина, о том, какие ужасы несут за собой победы этих генералов и как хорошо живется народу под сенью двуглавого символа большевистской власти Ленина и Троцкого.

Оратор говорил с жаром, доступно и, казалось, должен был произвести на слушателей желаемое впечатление. По окончании почти часовой речи в аудитории царит гробовое молчание. Оратор спрашивает, все ли было ясно в его изложении и нет ли каких-нибудь вопросов. Солдатики сосредоточенно молчат. Оратор повторяет свой вопрос. Тогда из задних рядов поднимается немолодой уже солдат и, собравшись с духом, обращается к новому начальству: «А вот насчет отлучек из лазарета как же? Нам бы с ночевкой».

Возвращаюсь к вопросу о моей спальне. Комиссар-девица решила, быть может и не без основания, что ночевать мне в кабинете старшего врача негоже и мне пришлось подчиниться. Жизнь моя с этих пор стало совершенно невыносимой, мне ежедневно приходилось менять места моих ночевок и, если я сегодня спал на плите в кухне нашего бывшего старшего дворника, ныне члена К. П. и комиссара нескольких национализированных домов, в обществе самого комиссара, его жены и любовницы, то на завтра я должен был довольствоваться ночлегом на полу тёмного коридорчика, на который однако выходила топившаяся печь из соседней комнаты, в которой жило семейство моих друзей: муж, жена и 2 детей.

В это время я начал подумывать о поездке в Вятку, где находилась еще с лета моя семья. Но выезд из Петрограда был запрещен и право пользования железной дорогой предоставлялось либо по командировкам, либо по отпускам по болезни, даваемым особой комиссией врачей. Первый путь был для меня закрыт, и я прибегнул поэтому ко второму. Шансов на отпуск по болезни, несмотря на мое исхудание и большую слабость, не было никаких. Отпуска давались либо чахоточным в последнем градусе, либо оправлявшимся после сыпного или иных тифов. Врачи же, заседавшие в комиссиях, были запуганы и исполняли свои обязанности сурово. И тем не менее я получил отпуск, благодаря случайно находившемуся в составе комиссии знакомому врачу. Но, получив медицинское свидетельство, я для осуществления своего права на выезд из Петрограда должен был бы еще недели две ходить по разным учреждениям, стоять в бесконечных очередях на морозе и т. д. Половина моего месячного отпуска ушла бы на выполнение этих формальностей. Как преодолевали все эти мытарства остальные — мне совершенно непонятно.

И на этот раз мне помогла моя служба в лазарете: я получил для проезда военный литер, который нужно было засвидетельствовать только у коменданта Петрограда. Уже через день я находился на Николаевском вокзале в толпе красноармейцев — в ожидании поезда. Поезда в Вятку идут раз в день; единственными пассажирами являются красноармейцы, едущие в отпуск по болезни. Громадная толпа изможденных, плохо одетых солдат, с утра расположилась на дебаркадере, в ожидании поезда. В 2 часа подается поезд, и толпа с шумом устремляется занимать места. Вагонов мало, народу много. Шум, толкотня, обычная российская ругань… Публика, наконец, расселась. В вагонах яблоку упасть негде, площадки забиты людьми. На платформе продолжается суматоха и крики красноармейцев, не попавших в поезд и вынужденных дожидаться следующего дня. В состав поезда входит вагонов 8 третьего класса, 1 вагон микст и один международный. Большевистские власти отменили классы, но, как и все их распоряжения, так и этот декрет сохраняет свою силу только на бумаге. Вместо старой номенклатуры — I, II, и III класс — первые два класса сохранили свое значение под новым титулом: места с мягким сидением. Правда, в смысле заразы сыпным тифом эти мягкие сидения, кишащие вшами — труднее удаляемыми, чем с деревянных скамей III класса, опаснее, но пассажиры, едущие по командировке или больные по медицинскому свидетельству, имеющие право на «мягкое сидение», добиваются своего права. К разочарованию этих лиц оба вагона с мягкими сидениями оказались закрытыми и охраняемыми вооруженными красноармейцами. Как мы узнали в пути, места в этих вагонах сохранялись для особо привилегированных чиновников, ехавших по особо важным делам и удобно расположившихся в них в сопровождении каких-то молодых, хорошо упитанных и весьма веселых дам.

В вагоне, в который попал я, царил ад кромешный. Верхние и нижние полки, места для багажа, проходы — все было полно. На лавках лежали по двое. Выйти из вагона было немыслимо. Вагон еще не тронулся, но духота стояла невообразимая. Солдаты курили и усиленно плевали на пол, последнее они проделывали довольно искусно, не задевая соседей. Через несколько часов пол представлял, из себя скользкое болото, в котором ноги буквально вязли. К ужасу моему, я обнаружил на своей лавке присутствие вшей. Для предохранения от этих насекомых я вез с собой дезинфекционную жидкость, которой я время от времени обмазывал шею и руки, кроме того, я был обвешан мешочками с серой — однако находка моя меня не на шутку встревожила.

Путешествие ныне по русским железным дорогам влечет за собою по отзыву врачей почти неминуемую опасность заразы тифом — пассажир, совершивший два три рейса и оставшийся здоровым, представляет счастливое исключение.

В первое время я занялся было уничтожением вшей, но скоро убедился в тщетности моих усилий, тем более что соседи мои относились к этому явлению совершенно индифферентно. Вши уже давно стали в России обычными домашними животными, а в последнее время приобрели даже определенную довольно высокую цену: ехавшие со мной красноармейцы уверяли меня, что в некоторых частях вши от сыпнотифозных больных продаются по 1000 рублей за баночку. Расчет здесь следующий: красноармеец, перенесший сыпной тиф, обязательно получает месячный отпуск.

В нашем вагоне, кроме красноармейцев, ехали еще две три безбилетных бабы, спекулянтки, скрывавшиеся от часто проходившего контроля под лавками, не взирая на ужасающее состояние пола, о котором я упомянул выше — девица; по виду мещанка, лежавшая на средней лавке в объятиях молодого рыжего солдата (по интимным разговорам и не менее интимным телодвижениям этой пары, я предполагал, если не родство, то старинное знакомство между ними, как оказалось, однако, эти люди встретились в этом вагоне впервые и на второй день я к удивлению моему услышал, как девица, в антрактах между горячими поцелуями, задумчиво спрашивала своего кавалера: «А интересно б мне узнать вашу фамилию и как вас звать?») и молодой коммунист из военной разведки штаба 7-ой армии, в кожаной куртке и в безукоризненных сапогах, ехавший в сопровождении своей жены в командировку но делам на станцию Буй. Таинственность и совершенная непонятность такой командировки разъяснилась впоследствии чрезвычайно просто: молодой коммунист ехал на место своей родины за продуктами. По долгу своего звания коммунист пытался вести по пути душеспасительную пропаганду, но не находил никакого сочувствия среди окружающих. Особенно он преследовал спекулянтку, скрывавшуюся от контроля, разъясняя, что баба, помимо зазорности своего ремесла, наносит ущерб государству, бесплатно пользуясь железной дорогой. Кстати, для сведения непосвященных читателей упомяну, что обычный состав пассажиров — уволенные в отпуск красноармейцы пользуются даровым проездом по военным литерам.

Итак, коммунист вел неудачную пропаганду, спекулянтка жаловалась на тяжесть жизни, парочка на верхней полке продолжала свой флирт, а крестьяне вели обычную беседу о крестьянских нуждах и, судя по их разговорам, казалось, ничего не изменилось на Руси.

До Вологды — голодный край, на станциях достать ничего нельзя; после Вологды картина несколько меняется: в буфете вы за 8-10 рублей можете получить тарелку пустых щей, а у крестьян, пришедших из соседних деревень, выменять на табак, соль и нитки — молоко, жареную рыбу, а иногда и хлеб. Денег крестьяне не берут. За восьмушку махорки дают 1½—2 бутылки молока или 2—3 фунта хлеба. Чем ближе к Вятке, тем больше появляется хлеба, в Галиче рыба. Как только поезд останавливается, красноармейская масса волной устремляется на крестьян и в мгновение ока товарообмен закончен и рынок пусть. Маленькая глухая станция Сев. жел. дор. на несколько мгновений оживляется и превращается в шумный рынок — тысячная толпа шумит и с необыкновенной быстротой заключает разнообразные коммерческие сделки. Оборот такого рынка, конечно, не велик — в среднем все товары, предлагаемые на нем, вряд ли достигают стоимости в 10 рублей, по ценам довоенного времени, но в результате путешествующая публика кое-как утоляет свой голод, крестьяне снабжаются продуктами городского производства — принцип коммунистического товарообмена торжествует, и продавцы, и покупатели рассчитывают свою прибыль и убытки до следующего раза.

До Вятки едем двое-трое суток — вместо нормальных 24 часов. Но за то поезда идут ежедневно без пересадки и, за исключением поезда Петроград—Москва., путь в Вятку — единственный, сохранивший классные вагоны и подобие расписания. Далее Вятки состав поезда меняется — классные вагоны заменяются теплушками, а скорость поезда зависит от имеющегося в наличности топлива, состояния мостов, расположения машиниста и тысячи других непредвидимых причин. Путь от Вятки до Перми поезд в то время делал от пяти до десяти дней.

Станция Вятка, как и многие станции по пути, украшена хвойными гирляндами, по средине красуются лики Ленина и Троцкого, на дверях пестреют загадочные инициалы — «У. Т. Ч. К.» (участковая транспортная чрезвычайная комиссия) имеется и «Агитпункт», и склад большевистской пропагандной литературы.

На станции вас ожидают извозчики и за 200—300 рублей везут в город. Вы едете по пустынным занесенным снегом улицам, проезжаете через целый ряд триумфальных, с портретами и без портретов, арок, сооруженных нынешними властителями и с изумлением читаете красующиеся на углах новые названия улиц: Проспект Карла Маркса — переделанный вятичами в «Карлу Марлу» —, Ленина, улица Меринга, тов. Дерендяева, Либкнехта, Розы Люксембург, Маклина и многих других. близких вятскому уму и сердцу.

Вятка переполнена людьми, бежавшими от голода и холода из Петрограда и Москвы. Здесь вы могли встретить столичных профессоров, адвокатов, учителей. В квартире, в которой жила моя семья, помещалось в пяти комнатах и чулане 18 человек. В других домах — та же картина. И тем не менее, на улицах человеческого движения не заметно, прячутся ли люди в домах от вятских холодов или считают небезопасным привлекать на себя внимание начальства, лишний раз появляясь на улице?.. Бросается в глаза петроградскому жителю большое количество хорошо упитанных лошадей, на которых окрестные крестьяне за 30 и 40 верст привозят припасы в местные советские учреждения и на рынок. В Вятке жизнь, конечно, легче чем в столицах. Есть дрова, правда сырые, в домах горит электричество, продовольствие сравнительно дешево. Хлеб 40—50 руб. за фунт, масло — 500 руб., молоко — 30 руб., мясо — 75—80 руб. Но добыча этих продуктов весьма затруднительна. С утра вятская публика тянется по 30-ти градусному морозу на рынок — расстояния большие. На рынке несколько рядов крестьянских розвальней и возле них толпится громадное количество народа. С трудом проталкиваешься и видишь, что продается не то, что тебе нужно. Найдя необходимый предмет, покупай не зевая, ибо на каждый фунт мяса, масла или хлеба масса покупателей. Хорошо если крестьянин продаст на деньги, а не на «менок». В последнем случае затруднения непреодолимые: крестьянин требует того, в чем нуждается и горожанин: керосин, соль, табак, ткани, сапоги. Крестьяне неприветливы и весьма односложны. Железный закон спроса и предложения явно благоприятствует крестьянам. С крестьянками сговориться еще труднее, они издают какие-то нечленораздельные звуки и крайне недоверчивы. Вятское наречие с непривычки трудно усваивается петроградским ухом. Представьте себе всю эту картину на фоне леденящего жилы холода, и вы поймете, что положение создается не из приятных.

Площадь рынка большая, народу масса, но опять, как на маленькой станции, стоимость имеющегося в наличности товара до смешного мала. По прежним ценам товар в самые большие базарные дни вряд ли достигает 100 рублей, по приблизительному подсчету. Меновая ценность предметов также представляет интерес: за восьмушку махорки давали 3—4 фунта хлеба, за фунт соли — фунт масла. Рыночная цепа мануфактуры стояла весьма высоко — за аршин ситца давали 1½—2 фунта масла. За старую шелковую нижнюю юбку было выручено 3 фунта масла и один пуд муки. Одним из курьезных объектов меновой торговли являлась папиросная бумага, употреблявшаяся для закручивания папирос. Я привез с собой несколько старых, использованных копировальных книг из моей конторы. 3а лист такой книги с ясными копиями моей прежней английской переписки давали 10 руб., таким образом 10 привезенных мною книг представляли капитал в 50,000 руб., при том капитал постоянно возраставший, ибо цены на предметы продовольствия и обихода и в Вятке росли с головокружительной быстротой и за месяц моего пребывания там повысились от 50 до 100%.

Днем вся городская жизнь сосредоточивается в советских учреждениях, где кипит работа, увы, как и везде бесплодная. Те же неподготовленные рабочие стоят во главе учреждений и, напрягая мускулы лица, силятся войти в премудрость подаваемых им для подписи бумаг. Те же бойкие молодые люди, делающие карьеру и пишущие эти никому ненужные бумаги, и, наконец, неизменные советские барышни. Вечером вы всю эту публику можете встретить в театре и на многочисленных вечерах, устраиваемых служащими отдельных учреждений в самих же учреждениях.

Большевики и тут не зевают и на митингах неутомимо пережевывают все те же две, три мысли, предписанные им из далекой Москвы. Но публика перестала посещать эти митинги и тут большевики прибегли к весьма остроумному средству. Они назначают митинг в театре за час ранее представления, скажем в 7 часов. Но русская публика тоже не лыком шита, приходить в театр к 8. Оказывается митинг еще не начался, упорные большевики ожидают полного сбора публики. В 8 часов публика почти в сборе и первый оратор заявляет, что ввиду запаздывания публики митинг может начаться только теперь и уж пусть посетители не пеняют, если спектакль придется начать позже. Волей-неволей приходится принимать всю дозу большевистской пропаганды. Большевики перехитрили. Содержание речей: прежде всего текущий момент, а затем особая тема, предписанная в то время сверху: привлечение интеллигенции к дружной совместной работой с советской властью. В Петрограде на больших митингах, специально устроенных для интеллигенции, говорил Зиновьев и читал по бумажке сам себя стесняющийся Горький, а здесь подвизались dii minores. Некоторые говорили недурно: напоминали аудитории о старинной тоске русской интеллигенции по плодотворной работе для народа, ссылаясь на не находившего применения своих способностей Евгения Онегина, на Рудина, указывали, что ныне осуществилась мечта интеллигенции, ныне ей открыты все пути для применения своих сил, своих познаний на пользу народа и сетовали, что ныне интеллигенцию надо уговаривать и тащить на работу. Но любопытнее всего, что весь этот бисер предназначался для аудитории, на семь восьмых состоящей из советских барышень и молодых людей во френчах с безукоризненными проборами, пришедшими послушать новую пьесу или потанцевать, и что они принимались ораторами за русскую интеллигенцию. В конце концов, речи казенных ораторов кончались (оппонентов на нынешних митингах нет) и присутствовавшая «интеллигенция» принималась за более свойственные ей задачи, чем те, к которым призывали ее ораторы.

В Вятке имеется довольно богатая публичная библиотека имени Герцена, весьма интересен французский и польский отделы — дары бывших ссыльных поляков. Во время наступления Колчака большевики почему-то решили эвакуировать и библиотеку. Протесты администрации библиотеки не приводили ни к чему. Книги были упакованы и увезены из помещения библиотеки. По счастливой случайности через Вятку проезжал Троцкий. Заведующий библиотекой обратился к нему и после больших затруднений удостоился аудиенции. Троцкий распорядился книги вернуть. Конечно, много книг пропало, много было повреждено, а разборка и приведение библиотеки в прежний вид потребовала много месяцев.

Помимо эвакуации, обоснованных, или бессмысленных вроде приведенной, в России сейчас наблюдается повсеместно очень интересное явление: это особая страсть учреждений к переездам. Вятский Совнархоз (губернский советь народного хозяйства) за два месяца переменил 3 местожительства, по причинам никому неизвестным. Иногда учреждения меняются своими местами, иногда на долгое время помещения остаются пустыми. По закону комбинаций каждое учреждение при дальнейшем развитии этой жажды путешествий должно будет неизбежно вернуться к первоначальному своему местожительству. Злые языки утверждают, что переезды эти имеют более глубокое основание, ибо таким путем хоронятся всякого рода злоупотребления и заметаются следы совершенных преступлений. При въезде в новое помещение неудобных документов не оказывается — они де затерялись в пути.

Добыча продовольствия, как я уже упомянул, являлась в Вятке делом не легким и поэтому я надумал поехать поискать счастья по деревням. У меня имелось некоторое количество табаку, соли и кой-какая мануфактура, и я рассчитывал, что взамен имевшихся у меня продуктов, я привезу в Вятку достаточное количество разных съедобных вещей. Сам Вятский уезд в этом отношении интереса не представлял, с нового года крестьяне сами уже покупали хлеб, а молока еле хватало на собственные нужды, так что масла никто не бил. Ехать нужно было в Советский уезд (бывший Кукоревский) и соседний с ним Нолинский. Оба эти уезда всегда считались богатыми, хлебородными, в былое время оттуда даже экспортировался хлеб в соседнюю Архангельскую губернию, и по этим уездам Вятка считалась когда-то «хлебу матка».

Ехать предстояло на лошадях, верст 130—150 от Вятки. Первый возникший вопрос — откуда достать лошадей. Если нанять подводу из Вятки, то за один конец туда придется заплатить 1500—2000 руб. Кто-то посоветовал мне подежурить утром у Губпродкома, куда крестьяне подвозят муку из казенных ссыпок. Подвоз муки для крестьян является натуральной повинностью, но власть платит за такия поездки довольно щедро для казённого учреждения по 6 руб. за версту за лошадь и поэтому повинность эта исполняется крестьянами довольно аккуратно. Подежурив два утра, я нашел попутчика в Советский уезд и сговорился с ним за 600 руб.

Возница мой участвовал в последней войне, был в плену у немцев и вернулся оттуда значительно окультуренным. Немецкую жизнь (он работал у немецких крестьян) он весьма хвалил и жалел, что вернулся в Россию. Однако идеи большевизма ему отчасти нравились, и он только скорбел о том, что благодаря хищничеству комиссаров и косности крестьян нельзя осуществить их в жизни. То же положение, которое получалось в действительности, он считал невыносимым. На первом же привале в одной из деревень, верст за 30 от Вятки, дело было к вечеру, вы могли получить некоторое представление о положении деревни в Советской России. Большинство крестьян обуты в лапти (это зимой), избы освещаются лучиной — бережливые крестьяне, как будто бы в предвидении тяжёлого времени, сохранили штативы для лучин, словом, как в старое доброе время «в избушке распевая дева прядет и, зимний друг ночей, трещит лучина перед ней». Керосиновая лампа недолго просуществовала в русской деревне, впервые она появилась лет 40 тому назад.

Есть приезжающему нечего, ни хлеба, ни молока достать нельзя. Предсказание моих вятских друзей относительно голодного Вятского уезда оправдывается. На следующих остановках кой-где нам удавалось получить хлеб и молоко, и то только благодаря связям моего возницы. Крестьяне, узнав, что я из Петрограда, осторожно спрашивали меня о том, что слышно, явно не доверяют мне — я одет в военный полушубок, в высоких сапогах — меня очевидно принимают за комиссара и поэтому относятся ко мне… ну, как бы к земскому начальнику. На другой день мы переезжаем в Советский уезд. Здесь царит необычная суматоха из-за того, что по уезду разъезжает карательный отряд, по сбору невнесенных крестьянами с прошлой осени налогов натурой. Налоги эти касались только Советского и смежного с ним Нолинскаго уездов, как самых хлебородных в губернии. Исчислены же они были по урожаю прошлого года, и каждая волость обязана была доставить по этой норме определенное количество зерна. Но дело в том, что за последний год крестьяне запахали меньше земли, таким образом, норма налога была чересчур велика, а с другой стороны, разверстка по волостям дала повод к злоупотреблениям со стороны местных советов и платить по отдельным деревням пришлось как раз наиболее неимущим крестьянам.

В настоящее время в местных советах сидят по преимуществу хозяйственные мужики. Со времени Февральской революции состав волостного правления, ныне наречённого советом — резко изменился. Летом 1917 года я случайно присутствовал на новых выборах — по всем правилам четыреххностки в волостное правление, в одной из деревень Костромской губернии. Обстоятельные крестьяне, очевидно не вполне доверяя новым порядкам, а отчасти и не одобряя их, даже кандидатур своих не выставляли и избранными оказывались люди случайные и далеко не пользовавшиеся авторитетом и доверием своих земляков. В первые большевистские комитеты крестьянской бедноты попали уже сознательные деревенские отбросы. Но с топ поры утекло много воды, крестьяне убедились, что большевики воцарились не на один день и решив, что так или иначе с волками приходится по волчьи выть, выставили из советов «бедноту» и, воспользовавшись упрощенной большевиками выборной системой, устроились так, как в былое время до революции. Понятно, что при таком составе совета, правильного распределения налогов по отдельным хозяйствам ожидать было нельзя.

В ожидании карательного отряда крестьяне прятали остатки своих запасов и не скрывали своего озлобления против нынешнего правительства. В одной избе я испытал это на себе. Старуха-крестьянка, принимая меня за носителя власти, категорически отказалась накормить меня: «Вы и так у нас все отняли, ничего у меня не осталось». И только после моих разъяснений, подкрепленных возницей, что я ни в каких отношениях к нынешнему правительству не состою, хозяйка смягчилась и продала мне и молоко, и хлеб и даже пару яиц.

Карательные отряды свирепствовали и бесчинствовали, забирали все, что попадалось под руку, и тем не менее не собрали и десятой доли того, что требовалось. Но для меня это служило небольшим утешением, ибо и мне пришлось отправиться восвояси с пустыми руками. Крестьяне не соглашались продавать что-либо из запрятанного ими продовольствия, из боязни попасться под тяжелую руку сборщиков податей. На обратном пути один из крестьян, правда, согласился уступить мне кое-что из своих запасов, но предлагаемые мною в обмен товары ему были не нужны, и он требовал у меня мой тулуп и меховую шапку, предоставляя мне ехать домой без верхних вещей. Приняв во внимание, что до Вятки мне еще оставалось верст 70 и, учитывая стоявший на дворе 30-ти градусный мороз, мне пришлось отказаться от этой сделки.

Таким образом главная цель моей поездки не увенчалась успехом. Но за недельное мое путешествие по деревням и селам я успел несколько ознакомиться с крестьянской жизнью во время советского режима и усмотреть новые начала, внесённые в нее большевизмом. Советское правительство особенно гордится своею деятельностью в области народного образования. Усилия нынешней власти превратить Россию в грамотную страну, открыть для народа двери в школу, начиная с низшей и кончая высшей, выработанные по школьному делу широковещательные программы, с применением новейших методов воспитания и преподавания, все это вызвало интерес и своего рода призвание, даже в некоторых заграничных кругах. Эта реформаторская деятельность сказалась в деревне следующим образом.

Деревенская школа, называемая по новой программе школой первой ступени, изменилась весьма мало. В этой школе остался старый преподавательский персонал, обучающий ребят по старому методу. Существует еще кой-какая дисциплина, а ученики, далекие от влияния «коммунистического» города, еще являются материалом, способным к восприятию грамоты. Но, уже начиная с села, картина меняется. Здесь появляется школа второй ступени, соответствующая прежней гимназии, пли вернее реальному училищу. Таких школ большевики пооткрывали почти в каждом крупном селе. И вот тут получилась следующая картина. Прежде всего полный недостаток преподавательского персонала, преподавание находится в лучшем случае в руках учительницы, окончившей или просто учившейся в епархиальном училище. Неудивительно, поэтому, что в одной из таких школ учительница сообщила детям изумительный факт о прохождении света со скоростью 30 верст в минуту. Об этом мне с сокрушением рассказывал рабочий-электротехник, заброшенный советской судьбой в глухой угол Вятской губернии и добывавший свое пропитание починкой часов, железной посуды и т. п.

Что касается состава учеников, то характер такового резко отличается от деревенской школы, причем чем ближе к городу, тем дело с учениками обстоит хуже. В сельской школе уже имеются ученики, разбирающиеся в «задачах текущего момента», имеется также ученическая организация, являющаяся, собственно говоря, хозяином школы. В результате: сокращение до минимума занятий и организация за счет учения всякого рода вечеров, танцев, спектаклей и т. д. Жизнь учительницы в такой школе — настоящая каторга. После трудового дня, состоящего не столько в преподавании, сколько в уговаривании строптивых учеников (какие бы то ни было кары не допускаются и даже самое слово «наказание» запрещено), вполне исчерпывающего силы недоедающей учительницы, она, наконец, добирается домой, чтобы заняться приготовлением несложного обеда. Но вечер также не принадлежит этой несчастной труженице, сплошь да рядом она получает записку от «Комуча», то есть комитета учеников, с предписанием организовать вечеринку для учащихся, или заняться постановкой спектакля пли исполнять роль тапера на танцевальном вечере, если к своему несчастью учительница играет на рояле.

Но функции учительницы этим не исчерпываются, в некоторых случаях учительница получает предписание свыше объехать окрестные школы для чтения лекций или для пропаганды советского строя. Но, так как начальство не доверяет лояльности такой пропагандистки, то в качестве цензора к пей прикомандировывается один из её воспитанников — член Комуча.

Обо всем этом рассказывала мне со слезами на глазах учительница одной из таких школ в присутствии крестьян — родителей своих учеников, которые, очевидно, бессильны бороться с укоренившимися в школе правами.

Большое неудовольствие вызывает у крестьян запрещение преподавать в школах Закон Божии. К отделению церкви от государства крестьяне, насколько я знаю, относятся индифферентно, они вернее и не заметили, и не поняли смысла этого декрета. Положение сельского духовенства, ни в какие времена не пользовавшегося особой любовью и уважением крестьянства, и никогда не бывшего блестящим, — в настоящее время стало совершенно невыносимым: — сельский священник обратился в настоящего пролетария, не пользующегося однако никаким покровительством со стороны пролетарского правительства, а наоборот, подвергающегося с его стороны всяческим скорпионам.

При поисках лошадей для обратного пути, я встретился с большим затруднением: крестьяне запрашивали за поездку 3000 руб. Оставалось ехать на перекладных. Хотя для права пользования перекладными необходимо было особое удостоверение на то со стороны местных властей, и несмотря на мое недоверие к организации большевиками такого рода транспорта, я решил прибегнуть к этому способу передвижения. Отправившись на почтовую станцию и предъявив восседавшему там крестьянину, какую-то бумагу, снабженную многочисленными печатями, но не имевшую никакого отношения к праву пользоваться перекладными, я, к моему счастью, немедленно получил от него какую-то квитанцию для проезда до следующей станции. В дальнейшем мне приходилось только обменивать старые квитанции на новые и, таким образом, право мое в пути не подвергалось никаким сомнениям. Помимо всех ожиданий, организация транспорта оказалась блестящей: лошадей у крестьян еще достаточно (до следующей реквизиции на нужды красной армии), очередную свою повинность они несут аккуратно и лошадей на промежуточных станциях дожидаться не приходилось. Со времен Пушкинского станционного смотрителя и сравнительно недавнего времени в начале девятисотых годов, когда мне в качестве чиновника Министерства Земледелия приходилось ездить на перекладных —  прогресс большой.

Квитанции на дальнейшие переезды вы всякий раз получаете в местном совете, где установлено 24 часовое дежурство членов Совета для приема почта, отправки проезжающих и всяких других обязанностей, коими изобилует всякая советская служба. Главную роль, как и везде, играет писарь. Член совета встречает меня на крыльце, и снова ошибаясь, судя по одежде о моей персоне, помогает мне вылезть из саней и несет мои пожитки в избу. Изба украшена портретами нынешних властителей: прищурив калмыцкие глаза, председатель Совнаркома скептически смотрит на стоящего перед мной в почтительной позе крестьянина «средняка», низшего представителя законодательной и исполнительной власти республики, а рядом с ним резко чернеет птичий профиль Троцкого. В одном из советов в красном углу висит большой портрет Карла Маркса. Я не удерживаюсь и спрашиваю дежурного члена, кого изображает портрет. «Это», говорить он: «Карл Маркс». «А кто же это такой?» не унимаюсь я. Крестьянин недоверчиво смотрит на меня, боясь подвоха. «А Бог его знает, из каких он будет» — нехотя бурчит он, наконец. «Так-с», продолжаю я, «стало быть, он вместо образов повешен». Крестьянин чувствует иронию моего замечания, лицо его просветляется, и он шёпотом начинает посвящать меня в ужасы современного режима и в чинимые ныне карательными отрядами бесчинства. К сожалению, мне не привелось лично видеть работу карательных отрядов, во по отзывам крестьян, у меня сложилась картина, напоминающая набеги половцев и печенегов на древнюю Русь.

Итак, после недельного скитания по снежным равнинам Вятской губернии, я явился в город с пустыми руками. Отпуск мой кончался, и я с ужасом думал о предстоящем мне возвращении в Петроград. Состояние мое напоминало чувство человека, невинно ссылаемого на бессрочную каторгу, от которой его могла избавить одна только смерть. С такими чувствами я возвратился на свою родину, в когда-то любимый мною Петроград.

На обратном пути мне удалось получить место в вагоне Международного О—ва. Хотя, как я упоминал выше, вагоны с мягкими сиденьями в смысле риска заразы сыпным тифом представляются более опасными, чем вагоны III класса, но зато я ехал в купе, в обществе всего двух пассажиров, а тщательное обследование купе к счастью дало отрицательные результаты. Поэтому, забравшись на верхнюю скамейку, я старался не думать о том, что меня ждало в будущем, и принял участие в разговоре моих спутников. Один из них ехал из Перми, и чтобы добраться до Вятки провел 10 дней в теплушке в ужасающих условиях, другой сел в Вятке. Оба по виду казались интеллигентами, разговор же все время вертелся вокруг продовольственных вопросов и каждый старался сообщить другому, сколько продуктов он везет с собой и за какие товары продукты эти были получены. В дальнейшем оказалось, что оба мои спутника профессора высших учебных заведений, один Петроградского, а другой Нижегородского университета. Из разговора я узнал, что дело с университетами обстоит почти также, как с сельскими школами. Основан целый ряд университетов, доступ слушателей в них свободный, а преподаватели отсутствуют. Недостаток преподавательского персонала во вновь открытых высших учебных заведениях замечался и в столицах, где для пополнения профессорского кадра, были выпечены свежие специально для этого случая ученые. В провинциальных же университетах дело с профессорами носит катастрофический характер. Жизнь пришла этому на помощь и создала гастролирующих профессоров, переезжающих из университета в университет. Предоставляю читателям судить о рациональности такого способа распространения просвещения, принимая во внимание, что поезд в России делает в настоящее время от 5 до максимум 25 верст в час. Сами профессора, однако, ничего не имеют против создавшегося положения, ибо оно дает им возможность совершать частые поездки в провинцию, где они закупают для своих голодных семей предметы продовольствия.

Что касается широкой массы, получившей доступ в университеты, то, самой собой разумеется, она оказалась совершенно неподготовленной для восприятия высшей пауки. Неунывающее правительство и тут нашло выход в создании т. п. рабочих университетов, в которых в продолжении шести месяцев проходится курс средней школы. В смежном с нами купе ехало трое рабочих из Перми, слушатели такого рабочего университета, делегированные своим университетом на Всероссийский Съезд рабочих университетов в Москву. И я и мои спутники не были знакомы с постановкой преподавания в этих университетах, где в течение 6 месяцев полуграмотный человек обучается всем наукам средней школы. Но к нашему сожалению и означенные делегаты не имели ни малейшего представления об этом вопросе. Пермский рабочий университет очевидно находился еще в проекте, и в умах наших делегатов, казалось, сложился очень своеобразный взгляд на это учреждение, как на своего рода прикладные технические курсы. На предстоящем съезде они во всяком случае решили возбудить ходатайство об отпуске на нужды своего университета машин и станков для устройства мастерских и полагали, что правительство даст им разрешение получить эти орудия из столичных технических высших учебных заведений.

Мирные наши беседы о судьбах отечественного просвещения были прерваны на второй день нашего путешествия заградительным отрядом, напавшим на наш поезд на ст. Череповец. Чины заградительного отряда, вооруженные с ног до головы, составляют целую армию, т. н. Вохр (войска внутренней охраны) и между прочими обязанностями обслуживают продовольственные мероприятия правительства. Появление этих «вохров» произвело целый переполох и надо признаться отнюдь не необоснованный, ибо в результате пассажиры поезда оказались основательно обобранными. У наиболее робких отобрали самые минимальные количества масла, сала и муки, (чуть ли не ½ фунта), а наше купе благодаря затраченной энергии отстояло свои продукты. Как оказалось впоследствии, в числе лиц, не пострадавших от отряда, находился какой-то инспектор милиции, ехавший из Вологды и везший с собой в вагоне восемь пудов масла, то есть состояние выше миллиона рублей по тогдашним петроградским ценам.

К Петрограду мы подъехали к часу ночи. Публика обсуждала вопрос, куда деваться в эту ночь. Гостиниц нет, извозчики, если и имеются, стоять не менее 10.000 рублей за копец, оставаться до утра в вагоне не разрешено, а перспектива переночевать в здании вокзала, на полу, среди целой армии солдат, покрытых вшами, никому не улыбалась.

Жуткое чувство охватило меня, когда я среди темной ночи очутился на Знаменской площади, окруженный толпой мужчин и женщин, предлагавших за хлеб, везти на тележках мой багаж. За 2 фунта хлеба один из этих рикш доставил меня с Николаевского вокзала на Пески.

За время моего отсутствия жизнь в Петрограде сделалась еще тяжелее, или быть может так показалась мне, избалованному Вятской роскошью. Цепы на продукты во всяком случае значительно поднялись. Весна в этом году установилась ранняя. Благодаря теплым дням начали оттаивать груды экскрементов, наваленных в каждом дворе. Запах на улицах стоял невообразимый. Городские власти распорядились вывезти накопившиеся за зиму нечистоты. Обязанность по этой уборке легла, конечно, на население. В местах, где проходила трамвайная сеть, жители домов вывозили нечистоты прямо на улицу, где они лежали 2—3 дня в ожидании вагонов, вывозивших их на свалку. Невообразимую картину представлял Невский, где по обе стороны проспекта тянулись сложенные таким образом возвышения. В дома, находившиеся вдали от трамвая, за нечистотами приезжали фургоны, запряженные лошадьми английской упряжью — остатки транспортных средств бывшего дворцового ведомства.

К весне я снова переменил место своей службы и, оставив лазарет, переселился в Царское, ныне Детское Село, где получил место воспитателя в одном из тамошних детских приютов. Печальную картину являет некогда блестящее Царское Село. Грязь, пустынные улицы, во многих местах зияющая пустота сломанных на дрова домов; деревянные заборы пошли на те же нужды. С каждым приезжающим из Петрограда поездом улица на короткое время оживляется вереницею измученных мужчин и женщин, с непременными для каждого советского обывателя котомками за спиной. Почти все пропитание привозится царскоселами из Петрограда. Коммуна не выдавала своим жителям с самой осени даже ¼ фунта хлеба, которым пользовались петроградцы. Существовавший в Царском Селе ежедневный базар в смысле пропитания не давал ничего: несколько фунтов мяса, тухлой конины, кой-какие овощи и молоко, главным же предметом торговли являлись предметы обихода, остатки которого царскосельские жители продавали съезжавшимся на базар окрестным крестьянам. Здесь царила та же пестрота и тоже разнообразие, что на Петроградском рынке: сапоги, поношенное мужское и женское платье, веера, посуда, бинокли, картины и т. д.

Временами на этот рынок производились облавы: отряд красноармейцев внезапно окружал все пространство рынка, продавцы спешно собирали свои товары, тщетно стараясь укрыть таковые, покупатели в паническом ужасе метались по площади рывка. В результате: все имевшиеся на лицо товары конфисковывались, а люди отправлялись на общественные работы. Большинство отпускалось к концу того же дня и на другой день базар снова кишел людьми.

Пребывание мое в приюте в качестве преподавателя продолжалось недолго и уже в конце мая я, воспользовавшись предоставившимся мне случаем, бежал из России с эшелоном, отправлявшимся на родину, немецких военнопленных.

Окидывая взором мою жизнь в течение 2½ лет в Совдепии, я должен признаться, что несмотря на все испытанные мною физические и моральные страдания — меня, по сравнению с другими российскими гражданами, не покидала счастливая звезда. Я не подчинялся никаким предписаниям советской власти, нигде и никогда не регистрировался, не платил никаких налагаемых на буржуазию ни натуральных, ни денежных налогов, не ходил ни на какие повинности по уборке снега, нечистот и т. д. и несмотря на все это, может быть, именно вследствие этого, ни разу не был арестован, если не считать одного случая, заслуживающего упоминания. Во время моей службы в лазарете нам, как-то раз, было выдано несколько фунтов селедки на каждого служащего. Селедки я этой не выносил, поэтому решил обменять ее на папиросы. С этой целью я отправился в соседнюю лавочку — каким-то чудом (или за взятку) оставшейся не закрытой. Лавочка эта принадлежала весьма предприимчивой женщине, торговавшей всякими съестными припасами и снабжавшей ими все соседние дома. Между прочим, в этой лавочке можно было достать молоко по 20 руб. за стакан и что-то вроде пирожных по 30 руб. Войдя в лавочку, я заметил сидевших за столиком двух молодых людей, пивших молоко с пирожными, остальная довольно многочисленная публика толпилась в лавочке в ожидании своей очереди. Когда таковая дошла до меня, я предложил торговке свою селедку и к большому моему удовлетворению получил 25 штук папирос. Тут же я сообщил ей, что я зайду попозже обменять на папиросы оставшиеся у меня селедки. Выходя из лавочки, я был остановлен одним из сидевших за столиком молодых людей, потребовавшим от меня предъявления моих документов. На мой вопрос, по какому праву он обращается ко мне с таким требованием, он показал мне свою карточку агента уголовной милиции. Вслед за тем, он приказал своему спутнику закрыть вход в лавочку и объявил, что все находящиеся в ней арестованы. Начался допрос и обследование покупателей. Оба представителя власти не стеснялись ни в способе обращения с публикой, ни в выборе выражений. «Убирайся к черту, старик, от тебя воняет, как из с…а» с этими словами один из агентов выпроваживает из лавочки почтенного старика. «Будешь долго со мной разговаривать, так я с тобой поговорю еще не так», обращается другой к прилично одетой даме, протестовавшей против его грубых приемов. Какого-то молодого человека, уже допрошенного и замешкавшегося в лавочке, выпроваживают силой. Наконец, лавочка очищена от посетителей за исключением меня и какого-то господина с жестяным бидоном. Подозрение сыщиков привлек именно этот бидон. По показаниям арестованного, он ходил с этим бидоном на рынок за керосином, но керосина на рынке не оказалось, в лавочку он пришел за картофелем. Это показание не удовлетворяет агента, по его утверждению бидон пахнет спиртом. Между мной и агентом происходит следующий диалог. «Разрешите узнать, за что я арестован?» «За спекуляцию». Я объясняю ему, что получил по красноармейскому пайку несколько селедок и меняю их на папиросы, в чем вряд ли можно усмотреть признаки спекуляции. «Почем я знаю», отвечает агент, «может быть, у вас несколько вагонов селедки. Таких господ, как вас, расстреливают». И в подкрепление своих слов он подносить к моему лицу револьвер. В следующую минуту он грозит тем же револьвером маленькому мальчику, подошедшему извне к окну магазина. Мальчик не смущается и от окна не отходит, что вызывает одобрение сыщика. Начинается обыск лавочки. Издевательства над перепуганной торговкой сыпятся, как из рога изобилия. Один из агентов входит в раж. «Я видал», кричит он лавочнице, «как ты шептала кому-то из покупателей и посылала его за твоим приятелем; тебя никто не спасет, пусть сам Зиновьев придет сюда, я плевать на него хочу, я исполняю свои обязанности, я служу пролетариату» и т. д. В лавочку стучится молодой. человек во френче. Ему открывают дверь. Он оказывается знакомым обоих агентов, узнавшим их из окна и пришедшим посмотреть на их работу. Не стесняясь присутствием арестованных, молодые люди, очевидно давно не видевшиеся, начинают вспоминать былые дни. Все они оказываются бывшими клубными шулерами, ныне временно прекратившими свою деятельность. Воспоминаний много и все весьма поучительные. В лавочку входить еще одно действующее лицо: местный комиссар милиции, за которым очевидно и посылала лавочница. Обыск переходить в комнату, находящуюся за лавкой. Милиционер следует за сыщиками туда же. В комнате тон разговора меняется и понижается до дружественного шёпота. Очевидно, сговариваются о величине взятки. Через несколько минуть вся компания выходит с довольными лицами и освобождает нас от ареста.

Если Вам попался запороленный архив, а пароль я не указал, то на всякий случай сообщаю, что пароль у всех архивов одинаковый - это домен сайта - shamardanov.ru

Связь с владельцем сайта возможна через электронную почту.

ВНИМАНИЕ! Если какое-то конкретное видео не показывается, или какая-нибудь книга (музыка) не скачиватеся, сообщите мне, пожалуйста! Я ОБЯЗАТЕЛЬНО ПЕРЕЗАЛЬЮ!

© Портал Дамира Шамарданова. 2010-2022.

Подробнее в История, Публикации
Б. К. Пашков — Предисловие (Медноволосая девушка. Калмыцкие народные сказки)

Богатырские сказки (Медноволосая девушка. Калмыцкие народные сказки)

Волшебные сказки (Медноволосая девушка. Калмыцкие народные сказки)

Закрыть