Элитный блок ссылок. Заказ качественной рекламы ЗДЕСЬ!
☭ ☭
Уважаемый посетитель! Этот замечательный портал существует на скромные пожертвования.
Пожалуйста, окажите сайту посильную помощь. Хотя бы символическую!
Я, Дамир Шамарданов, благодарю за вклад, который Вы сделаете.

Владимир Антонов-Овсеенко. Человек, который брал Зимний (Евгений Витальевич Матонин — Красные)

«Связи по крови ничего не стоят»
Семь лет в Париже
Июль. Проба сил
«Предгрозовье»
Октябрьские дни
Война и оппозиция
Троцкист и дипломат
Последние годы

Владимир Антонов-Овсеенко вполне мог бы стать одним из символов Октября 1917 года. Как, например, крейсер «Аврора». А как же иначе — ведь именно он был одним из руководителей захвата Зимнего дворца в ночь на 26 октября[1]. И объявлял Временное правительство низложенным и арестованным.

Сам он, как и положено, описывал этот момент в возвышенно-патетических тонах:

«Вот оно — правительство временщиков, последнее буржуйское правительство на Руси. Застыли за столом, сливаясь в одно трепетное, бледное пятно.

— Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными!»

Однако в глазах других очевидцев и современников фигура Владимира Антонова-Овсеенко в эти исторические дни выглядела совсем не монументально. Даже наоборот.

Вот, например, американский журналист Джон Рид, автор знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир»: «В одной из комнат верхнего этажа сидел тонколицый, длинноволосый человек, математик и шахматист, когда-то офицер царской армии, а потом революционер и ссыльный, некто Овсеенко, по кличке Антонов».

Всего лишь «некто Антонов».

Или вот Маяковский. Описывая в поэме «Хорошо!» момент низложения Временного правительства, он упомянул об Антонове как-то мимоходом, безо всякого исторического пафоса, хотя и «повысив его в звании» (Антонов-Овсеенко не был председателем, а всего лишь секретарем Военно-революционного комитета):

И один
из ворвавшихся,
пенснишки тронув, объявил,
как об чем-то простом
и несложном:
«Я,
председатель реввоенкомитета
Антонов,
Временное
правительство объявляю низложенным».

В общем, отнюдь не героический образ.

Да и в глазах врагов он не выглядел роковым злодеем исторического масштаба. Скорее мелкой, несуразной и комичной фигурой. Один из активных участников обороны Зимнего дворца поручик Александр Синегуб описывал его в своих мемуарах: «Маленькая фигурка с острым лицом в темной пиджачной паре и широкой, как у художников, старой шляпчонке на голове».

Потом он его только так и называет — «шляпчонка» или «шляпенка»: «Вот шляпенка прошел мимо меня».

Павел Малянтович, министр юстиции последнего состава Временного правительства, который был тоже арестован Антоновым-Овсеенко, вспоминал: «Шум у нашей двери. Она распахнулась — и в комнату влетел как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая вслед за ним влилась в комнату и, как вода, разлилась сразу по всем углам и заполнила комнату».

И это писали в 20-х годах, когда Антонов-Овсеенко еще находился в лучах почета и известности.

Ну а дальше — еще больше. В советское время художники написали множество полотен, на которых изображалась сцена ареста Временного правительства. Рабочие с красными повязками, матросы с гранатами и пулеметными лентами, испуганные министры… А Антонов-Овсеенко — лишь на некоторых из них.

Седьмого ноября 1937 года на экраны вышел фильм Михаила Ромма «Ленин в Октябре». Тоже, разумеется, со сценой штурма Зимнего. Но «временных» в фильме арестовывал вовсе не Антонов-Овсеенко, а некий рабочий Матвеев (его сыграл актер Василий Ванин), который при этом говорил: «Ну-с, граждане, функции ваши кончены. С сего часа и навсегда».

Правда, «рабочий Матвеев» имел странную привычку причесываться в самые важные моменты. Что он и делал и в момент низложения Временного правительства. По одной из версий, авторы фильма таким способом намекали на истинного героя тех событий, который кроме широкополой шляпы носил еще и длинные, почти до плеч, волосы.

Ну а сам Антонов как будто бесследно исчез. И не только из кино — из жизни. О нем не вспоминали почти 20 лет. Даже из поэмы Маяковского на это время исчезли строки, в которых говорилось о нем.

Так что одним из «символов Октября» Антонов-Овсеенко не стал. Но выкинуть его из истории было уже невозможно. Он навсегда вошел в нее, оказавшись в ту ночь в Зимнем во главе рабочих, солдат и матросов. Перефразируя министра Малянтовича, можно сказать, что он влетел в нее как щепка, вброшенная волной Революции, которая в 1917 году разлилась как вода по всем углам страны и заполнила всю Россию.

«Связи по крови ничего не стоят»

Одни из них пришли к революции 1917 года весьма известными и заслуженными в своих кругах людьми. Для других наоборот — именно Октябрьские события стали началом их революционной карьеры.

Владимир Антонов-Овсеенко относится, скорее, к последним. Хотя к моменту прихода большевиков к власти он был уже опытным революционером, имевшим в своем «активе» несколько побегов из тюрем и даже смертный приговор, и прожившим на свете 34 года. По меркам тогдашнего бурного времени, когда 47-летнего Ленина в партии называли «Стариком», возраст весьма почтенный.

Владимир Овсеенко (Антонов — один из его революционных псевдонимов) родился 9 (21) марта 1883 года в Чернигове в семье военного — его отец был участником Русско-турецкой войны 1877—1878 годов, получил на фронтах несколько ранений и дослужился до чина капитана. У Александра и Ольги Овсеенко было пятеро детей: дочери Вера и Мария и сыновья Владимир, Александр и Сергей.

В будущем отец их тоже видел военными и устроил учиться в Воронежский кадетский корпус. Владимира отдали в корпус в одиннадцатилетнем возрасте, и там он проучился семь лет — до 1901 года. Продолжать военное образование он категорически отказывался. Дело закончилось крупной семейной ссорой. Более того — будущий руководитель штурма Зимнего дворца решил даже свести счеты с жизнью и бросился в пруд, но прохожие его спасли.

Его удалось уговорить поступить в престижное Михайловское артиллерийское училище, но через месяц оттуда все равно ушел. Потом уехал в Петербург — в Николаевское военное инженерное училище. Но и там долго не продержался. Он объяснял это тем, что не смог «перебороть в себе органическое отвращение к военщине» и отказался присягать «Царю и Отечеству». За что отделался двумя неделями ареста, после чего из училища его вышибли.

В 1902 году умер его отец. Сам Антонов-Овсеенко вспоминал, что это время стало для него своего рода «перекрестком»-, на котором пришлось выбирать, куда идти дальше. «Я, — писал он своей дочери, — в семнадцатилетнем возрасте порвал с родителями, ибо они были люди старых, царских взглядов, знать их больше не хотел. Связи по крови ничего не стоят, если нет иных».

В этом же письме он призовет дочь отречься от матери, то есть от его бывшей жены. «Не всякую мать можно добром поминать», — напишет он.

Но до этого еще далеко.

«Штык»

Весной 1902 года он снова отправился в Петербург, где работал сначала чернорабочим в Александровском порту, а затем кучером в Обществе покровительства животным. А осенью поступил в Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище.

Для человека, испытывавшего, по его же собственным словам, «отвращение к военщине» — весьма странный и неожиданный шаг. Позже он сам объяснял его тем, что хотел вести революционную работу среди солдат. Во всяком случае, если это «отвращение» и имело место, то окончательно перебороть это чувство он так и не смог — еще многие годы его жизнь будет связана с военным делом и с армией. В училище его привлекали только история и математика. Еще — книги и шахматы. От «запойного», по его словам, чтения у него испортилось зрение, и он начал носить очки.

Писал он и стихи. Вроде бы еще в кадетском корпусе на них обратил внимание великий князь Константин Константинович — в то время достаточно известный поэт, который подписывал свои произведения инициалами «К. Р.». Он как раз совершал инспекционную поездку в кадетский корпус. Существует версия, по которой великий князь покровительствовал юному дарованию, и поэтому Антонов-Овсеенко смог поступить в училище после скандала с отказом давать присягу.

Социал-демократ Евгений Ананьин, знавший его в это время, вспоминал о нем так: «Небольшого роста, крепко скроенный, затянутый в свой юнкерский мундир, он производил впечатление своей серьезностью (не по летам) и известной замкнутостью. Склад его лица был скорее сосредоточенный, хмурый и даже суровый, но порой оно озарялось какой-то нежной и почти детской улыбкой. Но это случалось редко, и он, как говорится, не любил давать воли своим чувствам. Обычно вид у него был важный и почти недоступный, или, может быть, эта важность была надуманной, не совсем ему свойственной и которую он носил как защитную маску. Сразу поражал в нем и волевой уклон всей его личности. Еоворил он немного, на слова был скорее скуп, но то, что он говорил, отличалось (или так казалось мне тогда) значительностью».

В училище Антонов-Овсеенко вступил в РСДРП и стал одним из создателей «военно-революционной организации». Юнкера читали газеты и нелегальную литературу. В 1904 году он был выпущен из училища в чине подпоручика и направлен к месту прохождения службы — в 40-й пехотный Колыванский полк в Варшаву. Там он тоже занимался нелегальной работой.

В марте 1905 года подпоручик Овсеенко получил назначение в действующую армию — на Дальний Восток, где шла война с японцами. Но к месту службы так и не прибыл — дезертировал из армии и ушел в подполье. Скрывался в Кракове (тогда этот польский город находился в составе Австро-Венгрии), затем перебрался в ту часть Польши, которая тогда входила в состав Российской империи, где познакомился с польским эсдеком Феликсом Дзержинским. Они готовили восстание военных в городе Новоалександрия (Пулавы) на юго-востоке Польши. Оно, впрочем, провалилось.

Он писал статьи и революционные прокламации, подписывая их псевдонимом «Штык». Затем был направлен на подпольную работу в Кронштадт, где в июле 1905 года во время демонстрации его арестовала полиция. При аресте у него нашли поддельные документы на имя подданного Австро-Венгрии Стефана Дольницкого. Подлинное имя арестованного установить тогда не удалось, что, вероятно, спасло Овсеенко от смертного приговора. С офицером-дезертиром, занимавшимся «подрывной деятельностью» в то бурное время, вряд ли бы стали церемониться. Но тогда ему повезло. Его выпустили по амнистии, объявленной по случаю издания императорского Манифеста 17 октября о «даровании гражданских свобод».

Овсеенко работал в Петербурге (в конце 1905 года его избрали членом Петербургского комитета РСДРП), где познакомился с Лениным, редактировал военную газету большевиков «Казарма». Любопытно взглянуть на него в это время глазами полиции. Его внешность и приметы описаны в «ориентировке», разосланной сотрудникам Московского охранного отделения (в марте 1906 года «Штык» поехал в Москву на конференцию военных организаций большевиков). Итак: «Малый рост, блондин с едва пробивающимися усами и бородой, худощавый, прищуривается, говорит, растягивая слова, ходит в пенсне».

Делегаты конференции были арестованы. Но, проделав дыру в стене камеры арестного дома, успешно бежали. Через некоторое время «Штык» «материализовался» уже совсем в другом месте — в Севастополе.

Приговор — смерть!

В Севастополе он издавал подпольную газету и преподавал рабочим-боевикам «тактику уличного боя». Работал Овсеенко уже под новым псевдонимом — «Никита» (ударение на втором слоге, а не как в известном французском боевике).

Одиннадцатого июня 1906 года квартиру, в которой находились подпольщики, «накрыли» полицейские. Во время операции некий молодой человек в очках оказал вооруженное сопротивление — выстрелил из револьвера в полицейского (тот, впрочем, остался цел). Во время задержания Никита — Овсеенко, а это, разумеется, был он, назвался крестьянином Енисейской губернии Антоном Сергеевичем Кабановым.

Семнадцатого мая 1907 года военный суд в Севастополе приговорил «Антона Кабанова» к смертной казни через повешение. Правда, вскоре ее заменили двадцатилетними каторжными работами.

…Немного отвлечемся. Волна террора, «экспроприаций», налетов и прочих акций «прямого действия» в те месяцы захлестнула всю Россию. В ответ правительство применяло по отношению к боевикам такое средство, как военно-полевые суды — рассмотрение дела занимало два-три дня, и приговор, как правило, был один — смерть на виселице. 17 ноября 1907 года депутат 2-й Государственной думы от кадетской партии Федор Родичев во время прений в парламенте назвал петлю виселицы «столыпинским галстуком» — по имени тогдашнего премьера правительства Петра Столыпина. В наказание за «непарламентское выражение» Родичев был исключен из Думы на 15 заседаний, а оскорбленный Столыпин даже вызвал его на дуэль, которая, впрочем, не состоялась — депутат принес свои извинения. Однако выражение «столыпинский галстук» навсегда осталось в истории.

Но бывали случаи, когда смертную казнь действительно заменяли каторгой. Такие решения вызывали неудовольствие крайне правых и правых сил. Газета «Вече», например, поместила 27 мая 1907 года следующую заметку:

«К раскрытию ужасного заговора. Изловлена шайка, намеревавшаяся в мундирах конвойцев пробраться во Дворец Царя с бомбами. Для того чтобы им было успешнее проникнуть внутрь дворца, мерзавцы подкупили одного конвойца, который, однако, их всех выдал. Суд над участниками адского заговора против драгоценной жизни Государя Императора состоится не скоро, так как всестороннее следствие займет времени не менее полугода, а может быть, и целый год. А за это время “товарищи” помогут им каким-нибудь способом убежать»-.

Надо сказать, что в деле «Антона Кабанова» все произошло именно так, как и предсказывали журналисты «Веча». Подпольная организация большевиков в Севастополе подготовила побег из тюрьмы по всем правилам — заключенным сумели передать револьверы и напильники, которыми они подпилили кандалы. Затем в нужный момент подпольщики попросту взорвали часть тюремной стены динамитом и 21 заключенный, стреляя по часовым, вырвался на свободу.

Газета «Крымский вестник» от 17 июня 1907 года отмечала, что «края громадной бреши в стене густо прокопчены дымом от взорвавшегося снаряда» и что «розыски бежавших и обыски производились в разных местах города всю ночь». Среди бежавших был, конечно, и «Антон Кабанов». Он же «Никита». Он же «Штык». Он же Овсеенко.

Вскоре он нелегально уехал в Москву, оттуда в Гельсингфорс. Затем опять перебрался в Россию. Позже, в одной из своих биографий, Антонов-Овсеенко отмечал, что «пытался вести работу среди матросов царской яхты “Штандарт”». Подробности этой работы, правда, так и остались неизвестными. Но, судя по всему, ни к какому конкретному результату она не привела.

Он оказался в Москве, где жил под именем Антона (снова Антона!) Гука, мещанина местечка Креславка Двинского уезда. Снова был арестован. Его должны были отвезти «на родину», в Креславку — чтобы выяснить, действительно ли он является Антоном Гуком.

Разоблачение наверняка бы означало для него новый смертный приговор. Тогда было решено подкупить старосту и писаря Креславки. Те не отказались от денег. Так что, когда «Антона Гука» привезли «на родину», там его радостно встретили «земляки». Никаких доказательств причастности «Антона Гука» к революционному подполью у полиции не было, так что пришлось его выпускать.

Он вернулся в Москву. Было еще несколько задержаний и арестов, и летом 1910 года он был вынужден уехать из России в эмиграцию. Сначала в Германию, а потом во Францию.

Семь лет в Париже

Жизнь эмигранта — как правило, не сахар. Даже если он состоятельный человек. Но среди русских революционеров всех оттенков, которые вынуждены были жить в Европе в начале XX века, таких почти не было. Литературные гонорары, переводы от родственников и партийная «зарплата» составляли главную часть их «денежного довольствия». Многие из них еще и подрабатывали. Как могли.

Наш герой не стал исключением. Поселившись в Париже, он, во-первых, руководил своеобразной «биржей труда», которая пыталась устраивать эмигрантов на работу. Ну и сам старался найти себе работу. Одно время, к примеру, мыл витрины в магазинах. Однажды разбил в витрине стекло и хозяева выставили его на улицу. Один из знакомых описывал его в это время как «изможденного» человека, у которого одежда «износилась до предела».

Несмотря на нужду, он находил время и на то, чтобы увидеть известные парижские места, о которых знал еще с детства. В дневнике от 12 июня 1911 года Овсеенко записал: «Вчера я на целый день отдался Парижу. Я был (и бьш один) в Лувре — я просмотрел в нем почти все, все мне родное. Я сразу пришел к Джоконде, жадно всматривался в ее лицо… Джоконда смотрела с кроткой улыбкой — смотрела великая душа Леонардо[2], которая ни в чем, чувствуется это, не могла найти своего полного выражения».

Иногда он заходил в кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас. К тому времени оно уже считалось, как бы сейчас сказали, «культовым местом» среди литературной, музыкальной и художественной признанной и еще не признанной богемы, а также местом встреч и совещаний различных революционеров со всей Европы. Здесь бывали Пикассо, Модильяни, Шагал, Кандинский, Дебюсси, Прокофьев, Ахматова… Или люди другого склада — Ленин, Троцкий, Красин, Савинков… Находившийся тогда в эмиграции Илья Эренбург, описавший «Ротонду» в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь», вспоминал: «“Ротонда” была не притоном, а кафе; там владельцы картинных галерей назначали свидания художникам, ирландцы обсуждали, как им покончить с англичанами, шахматисты разыгрывали длиннейшие партии. Среди последних помню Антонова-Овсеенко; перед каждым ходом он приговаривал: “Нет, на этом вы меня не поймаете, я стреляный”». Интересно, что он часто играл в шахматы с Борисом Савинковым — известным террористом, руководителем Боевой организации партии эсеров, ставшим потом одним из главных врагов большевиков и советской власти[3]. Но до этого пока еще было далеко.

К середине 1907 года революционное движение в России пошло на убыль. Правительству во главе с Петром Столыпиным с помощью энергичных и жестких мер удалось переломить ситуацию в свою пользу. Революционные партии оказались в состоянии глубокого кризиса. Они снова были загнаны в подполье и эмиграцию.

Российская социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) формально считалась единой. После раскола в 1903 году на большевиков и меньшевиков представители двух этих течений снова объединились на IV съезде РСДРП в Стокгольме в апреле (по новому стилю — в мае) 1906 года. Но де-факто русские социал-демократы оставались раздробленными на множество группировок. И это относилось как к большевикам, так и к меньшевикам.

Правые меньшевики («ликвидаторы») выступали за ликвидацию нелегальной партии и переход на путь легальной борьбы за конституционные реформы — в Думе, профсоюзах, кооперативах. В «центре» находилась группа во главе с Юлием Мартовым, издававшая газету «Голос социал-демократа». На «левом» фланге меньшевизма оказались «меньшевики-партийцы», которые отстаивали необходимость сохранения нелегальной структуры РСДРП. Их лидером считался старейший русский марксист Георгий Плеханов.

Среди большевиков тоже не было единства. Позиция Ленина была близка к позиции Плеханова и состояла в том, что необходимо сочетать легальные и нелегальные методы работы. «Слева» ему оппонировали «отзовисты», выступавшие только за нелегальную партию и требовавшие отозвать из Думы и других легальных организаций представителей социал-демократов.

Были еще также «бойкотисты», выступавшие за бойкот выборов в парламент, и «ультиматисты». По мнению последних, партия должна была объявить фракции эсдеков в Государственной думе ультиматум, чтобы, как писала в своих мемуарах супруга Ленина Надежда Крупская, «она с думской трибуны выступала так, чтобы ее вышибли из Думы», а при его невыполнении — отозвать депутатов из парламента.

Существовали и так называемые «нефракционные социал-демократы», которые не присоединялись ни к одной из этих фракций и групп. Самым известным из них был Лев Троцкий, издававший в 1908—1912 годах в Вене газету «Правда». Когда большевики начали издание собственной «Правды», Троцкий обвинял их в воровстве, а Ленина — в том, что тот «перехватил» у него газету.

Все эти и другие группы, фракции и течения возникали, исчезали, объединялись, разделялись, исключали друг друга из партии. Так что «при приближении» РСДРП представляла из себя довольно-таки пеструю мозаику.

В январе 1912 года сторонники Ленина (плюс два меньшевика-партийца — всего 14 человек) собрались в Праге на конференцию, которую они объявили общепартийной, а ее решения — обязательными для всех членов партии. Был избран и новый ЦК, который де-факто возглавил сам Ильич. Разумеется, противники Ленина ни ЦК, ни решений конференции не признали. В августе 1912 года меньшевики провели свою конференцию в Вене. На нее приехали 29 человек.

Другими словами, в 1912 году в РСДРП произошел очередной раскол. Хотя и позже в ней действовало множество групп различных оттенков, главное было в том, что Ленин начал создавать собственную партию.

Троцкий выступил за преодоление раскола, но особого успеха не имел.

Позже, в 1913 году, появилась и так называемая «Межрайонная организация объединенных социал-демократов». В число «межрайонцев» вошли большевики, меньшевики, сторонники Троцкого и «нефракционные социал-демократы», которые не были согласны с расколом партии и выступали за создание «единой РСДРП».

На каком месте во всей этой пестрой эмигрантской партийной мозаике находился Антонов-Овсеенко? Кстати, именно в Париже он взял себе псевдоним Антонов, ставший со временем частью его фамилии. Были у него и другие псевдонимы — Антон Гальский или «товарищ Антон». Видимо, ему чем-то нравилось это имя.

Казалось бы — «товарищ Антон» должен был находиться в рядах большевиков. Но нет, он примкнул к группе Мартова, то есть к меньшевикам. В советское время этот факт из биографии «одного из руководителей штурма Зимнего дворца» не то чтобы замалчивался, но о нем говорилось как-то вскользь.

…Начало Первой мировой войны привело к новому разграничению среди революционеров вообще и социал-демократов в частности — на «оборонцев» («социал-шовинистов») и «пораженцев» («интернационалистов»). В вышедших в 1933 году мемуарах Антонов отмечал, что «большинство парижской эмиграции уцелело от заразы социал-империалистического пафоса. В жестоких боях с социал-патриотами удержалось ядро большевистской секции Парижа,…».

Однако он сам тогда состоял в группе «меньшевиков- интернационалистов», лидером которой был всё тот же Мартов.

С 1914 по 1917 год интернационалисты-эмигранты различной партийной принадлежности выпускали в Париже несколько газет — «Голос», «Наш голос», «Наше слово», «Начало». В них, в частности, печатались такие будущие видные советские деятели, как Анатолий Луначарский, Дмитрий Мануильский, Александра Коллонтай, Георгий Чичерин, Моисей Урицкий.

В октябре 1917-го бывший меньшевик-интернационалист Антонов-Овсеенко руководил взятием Зимнего дворца, а их лидер Мартов в это же время умолял не начинать братоубийственную гражданскую войну. Такие вот парадоксы истории.

В «Нашем слове» Антонов-Овсеенко сотрудничал с Львом Троцким. Троцкий вспоминал: «Антонов-Овсеенко по характеру импульсивный оптимист, гораздо больше способный на импровизацию, чем на расчет. В качестве бывшего маленького офицера, он обладал кое-какими военными сведениями. Во время большой войны в качестве эмигранта он вел в парижской газете “Наше слово” военный обзор и нередко проявлял стратегическую догадку».

Тесные отношения с Троцким сохранятся у него на многие годы. Потом, правда, Антонов-Овсеенко будет всячески проклинать своего бывшего соратника, писать, что его наполняет «глубокий стыд» за то, что он оказывал Троцкому поддержку и совершал поступки, которые нельзя назвать иначе как подлыми. А свой тогдашний интернационализм называл «ослабленным троцкистским привкусом».

Но это его все равно уже не спасет.

…В Париже он жил не один. Это была его вторая семья.

Первой гражданской женой Антонова-Овсеенко (их брак формально не был зарегистрирован) стала фельдшерица, выпускница женских Бестужевских курсов в Петербурге по имени Анна. О ней сохранилось мало сведений — участвовала в революционном движении, арестовывалась и умерла во время Гражданской войны то ли от тифа, то ли от гриппа («испанки»), В 1904 году у них родился сын Владимир. Дочь Антонова-Овсеенко Галина уже на склоне своих дней, в начале 2000-х годов, рассказывала, что, когда ее отец и Анна, оба оказались в тюрьме, Владимира усыновил Дзержинский.

Но в эмиграции он оказался уже вместе с другой женщиной — Розалией (Руженой) Канцельсон (Дмитренко). Галина Антонова-Овсеенко рассказывала, что она вышла за него «по горячей взаимной любви, вынудила его, атеиста, на венчание в церкви, родила ему пятерых детей: трех дочек и двух сыновей».

В Париже у них родился сын Антон (опять Антон), но вскоре он умер. Затем родилась дочка. И тоже умерла во младенческом возрасте. В мае 1917 года, перед самым возвращением в Россию, в Швейцарии у них родилась дочь Вера.

Возвращение

…В один из декабрьских дней 1916 года хозяин бистро, где Антонов пил кофе, спросил у него: «Слушай, русский! Ты знаешь, что Распутин убит? Выпьем же по этому поводу!» «Охотно, — ответил Антонов. — Но почему ж ты рад?» «Как — почему?! Ведь он — германский агент! Вот что пишут: “Распутин убит и убиты с ним германские интриги”. Ты знаешь? Сепаратный мир! Русские хотят вести войну серьезно!»

Прошло еще два месяца, и до Парижа долетело известие о гораздо более грандиозном событии — в России произошла революция, монархия свергнута.

Антонов-Овсеенко вспоминал об этом так: «Легкий мартовский вечер, сиренево-томный в прелом дыханье весны. На малолюдном Авеню д’Орлеан, в кафе, прокуренном и грязном, за мраморными столиками — пестрые разговоры русских эмигрантов. Сегодня — никакого доклада. Так, после работы коротается вечер… И вдруг вбегает… Кто — не помню… К нашему столику… “В России — революция!.. Да, да! Царь отрекся… в пользу Михаила… Образовалось Временное правительство во главе со Львовым”…»

Русские эмигранты начали возвращаться в Россию. 3 (16) апреля в Петроград из Швейцарии через Германию, Швецию и Финляндию в так называемом пломбированном вагоне прибыл Ленин. Позже его противники всячески использовали факт этой действительно весьма двусмысленной поездки через территорию враждебного государства в пропаганде против большевиков, которых обвиняли в шпионаже в пользу Германии. А Уинстон Черчилль даже заявил, что Ленина ввезли в Россию в пломбированном вагоне как «чумную бациллу».

Однако в апреле 1917 года кроме Ленина в таких же поездах из эмиграции вернулись меньшевики, эсеры, анархисты, финские националисты, польские, литовские, латышские и еврейские социал-демократы и т. д. — всего 159 человек. А в сотрудничестве с Германией в Европе подозревали не только большевиков, но и, например, Троцкого, который вернулся в Россию через Канаду и Англию, эсера Виктора Чернова — он ехал из Франции через Англию, да и многих других.

Антонов-Овсеенко вспоминал, что французское правительство всячески сопротивлялось отъезду в Россию тех эмигрантов, которые выступали против войны, а отправляло сначала «отпетых оборонцев». И только 28 апреля 1917 года группе интернационалистов, в которой был и Антонов, разрешили выехать — через Англию, Швецию и Финляндию.

В Лондоне они посадили розы на могиле Карла Маркса. Затем на пароходе до Стокгольма, оттуда, поездом, до Торнио, на границе с Финляндией, которая тогда еще входила в состав России.

На пароме они начали переправляться через пограничную речку на финскую сторону. Увидели на ней красный флаг и запели «Интернационал». Выехавшие навстречу таможенник и представитель Временного правительства недовольно хмурились. А офицер-пограничник сказал: «Нельзя ли прекратить пение, господа?»

«Ах ты, язви тебя, — срывается у кого-то из наших, видать — сибиряк, — описывал этот момент Антонов. — Погоди, товарищ, — успокаиваем, — до Питера погоди».

Июль. Проба сил

В Кронштадте им зачитали указ об амнистии. Вскоре он уже был в Питере, который поразил его своим изменившимся «лицом». Вместо чинной, солидной и нарядной столицы — «непричесанный», шумный и «демократический» город. «Движенья быстры, жесты развязаны. Речи пестрят новыми терминами, насыщены лихорадкой», — вспоминал Антонов-Овсеенко. И еще одна характерная черта того Петрограда: «К хрусту бесчисленных шагов примешивается хруст семечек. Замызган Питер семенной шелухой. Деревня в городе. Но это — вооруженная деревня, это — крестьянство в солдатских гимнастерках».

Друзья и знакомые Антонова-Овсеенко по эмиграции — Троцкий, Луначарский, Мануильский, а также такие известные социал-демократы, как Адольф Иоффе, Моисей Урицкий и другие состояли в это время во фракции «межрайонцев». Большевики предлагали им объединиться. 10 мая Ленин, Зиновьев и Каменев пришли на их конференцию, но «межрайонцы» колебались, хотя уже мало чем отличались от большевиков по своим взглядам. Троцкий вспоминал, что когда он на митингах говорил «мы, большевики и интернационалисты», то при этом три «и» сливались и получалось «мы, большевики-интернационалисты».

Но многих из них отпугивали, как они говорили, «недостаток демократии» в партии Ленина и «организационные манеры большевиков».

Антонов же сразу решил присоединиться к большевикам. В бывшем особняке балерины Матильды Кшесинской, где теперь находился ЦК большевиков, он поговорил с Крупской и Яковом Свердловым (последний, как подчеркивал Антонов-Овсеенко в 1933 году, особо поинтересовался, знаком ли он со статьями «Ильича и Сталина»), там же ему выписали справку о принадлежности к РСДРП(б). 24 мая в «Правде» появилось его заявление о том, что «раскол в рядах революционных интернационалистов крайне вреден» и что он «подрывает моральный престиж пролетарской партии». «Ввиду этих соображений, — писал он, — я не счел для себя возможности примкнуть совместно с другими нашесловцами к “межрайонной организации” и прошу принять меня в ряды партии…»

Уже от большевиков он выступал на митингах, затем был направлен в Гельсингфорс — на главную базу русского Балтийского флота для ведения агитационной работы среди моряков.

Основная борьба на кораблях Балтийского флота, вспоминал Антонов-Овсеенко, происходила между большевиками и эсерами. Он ездил по кораблям, держал речи на митингах на Сенатской площади, на которые собирались по 10—15 тысяч человек, участвовал в заседании Центрального комитета Балтийского флота (Центробалта)[4]. Из 33 его членов всего лишь девятеро были большевиками, хотя его председателем стал большевик, моряк Павел Дыбенко. Редактировал Антонов-Овсеенко и орган Гельсингфорсского комитета газету «Волна».

Вскоре его выбрали и председателем Гельсингфорсского комитета РСДРП(б). «У нас, — вспоминал Дыбенко, — очень строго было. Опоздаешь на ячейку или вообще не придешь, Антонов-Овсеенко тут же тебе два наряда вне очереди на митингах выступать назначит».

И комитет, и редакция, и общежитие находились в одном доме на Мариинской улице. В «спальне» стояли несколько железных кроватей и деревянный стол. По вечерам Антонов-Овсеенко читал или писал, пока остальные пили чай. «Денег на содержание никто из нас не получал, экономно производили небольшие расходы из комитетской кассы, которой ведал я, — рассказывал секретарь комитета Михаил Рошаль. — …Вечером в комнате полутемно. Забьемся в угол и, стараясь не мешать Антонову-Овсеенко, рассказываем друг другу о пережитом или обсуждаем злободневные новости».

«Гроза прорвалась»

«Гроза назревает в Питере. Гроза прорвалась в Питере 3—5 июля», — писал Антонов-Овсеенко. Действительно, обстановка в столице в эти дни была по-настоящему грозовой.

Хотя до сих пор окончательно не ясно, что именно там происходило.

Вечером 3 июля на улицы Петрограда из казарм вышли солдаты 1 -го пулеметного полка. Они рассылали делегатов на заводы и в другие военные части. К полуночи огромная толпа (по разным оценкам, от 50 до 150 тысяч человек) осадила Таврический дворец, где заседал Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) Советов рабочих и солдатских депутатов. Она требовала отставки Временного правительства и передачи всей власти Советам.

Уже в тот вечер на улицах Петрограда вспыхивала стрельба. В столкновениях не обошлось без убитых и раненых.

Кто стоял за этим выступлением? Через несколько дней в его организации обвинят большевиков, хотя, похоже, что его начало стало для них полной неожиданностью. Ленина так вообще не было в городе — он еще 27 июня вместе с сестрой Марией уехал в Финляндию на дачу к своему товарищу Владимиру Бонч-Бруевичу и вернулся в Петроград только днем 4 июля, после того, как узнал о том, что происходит в столице.

Третьего июля большевики вели себя весьма двусмысленно. Члены ЦК партии высказались против участия в демонстрации, но на заседании Петроградского совета ее представители потребовали, чтобы Совет взял в руки власть. Меньшевики и эсеры потребовали остановить выступление солдат, но большевики отказались.

К двум часам ночи к Таврическому дворцу подошло около тридцати тысяч рабочих Путиловского завода, а из Кронштадта на помощь «восставшим» готовились выступить около десяти тысяч моряков. В эту же ночь ЦК РСДРП(б) и союзники большевиков «межрайонцы» приняли решение «возглавить мирную, но вооруженную демонстрацию с утра 4 июля». Именно так — «мирную, но вооруженную».

Ленин позже утверждал, что это решение было принято для того, чтобы придать демонстрации «мирный и организованный характер». Но, думается, Ильич лукавил. Скорее всего, большевики решили провести пробу сил. Если не получится устранить правительство, ограничиться «мирной демонстрацией», а если вдруг получится…Что же, победителей не судят. Григорий Зиновьев вспоминал, что вернувшийся в Петроград Ленин говорил тогда: «А не попробовать ли нам сейчас? — тут же прибавляя: — Нет, сейчас брать власть нельзя, сейчас не выйдет, потому что фронтовики не все еще наши…»

Четвертого июля кронштадтские матросы высадились в Петрограде и маршем прошли к особняку Кшесинской, где перед ними выступили Ленин, Свердлов, Луначарский. Причем речь Ленина была относительно «мирной» — он призывал матросов к стойкости и бдительности и выражал уверенность, что власть вскоре в любом случае перейдет к Советам.

В «мирной вооруженной демонстрации» участвовало, по различным данным, до пятисот тысяч человек (скорее всего, эта цифра все же является преувеличением). По ее пути к Таврическому дворцу несколько раз возникали перестрелки. Были погибшие и раненые. Заодно ограбили несколько магазинов, квартир и разгромили штаб-квартиру контрразведки.

Одна из групп демонстрантов, проникнув в Таврический дворец, поймала министра земледелия и одного из самых известных эсеров, Виктора Чернова. Его поволокли на улицу, разорвав на нем костюм. Попытавшихся защитить его членов ВЦИКа матросы отогнали ударами прикладов. Чернову объявили, что его не отпустят, «пока Совет не возьмет власть», а какой-то неизвестный рабочий, поднеся к его лицу кулак, заорал: «Ну, бери власть, коли дают!»

Спас Чернова внезапно появившийся Троцкий. Он обратился к матросам: «Товарищи кронштадтцы! Краса и гордость русской революции! Я убежден, что никто не омрачит нашего сегодняшнего праздника, нашего торжественного смотра сил революции, ненужными арестами. Кто тут за насилие, пусть поднимет руку!» Не дав им опомниться, Троцкий схватил Чернова за руку и увел.

Кто знает, как бы развивались события дальше, если бы в них наконец-то не вмешался главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал-майор Петр Половцев. Узнав о нападении на Чернова, он приказал выкатить к Таврическому дворцу два орудия под прикрытием сотни казаков и открыть огонь. По пути ко дворцу на Литейном мосту казаков и артиллеристов начали обстреливать какие-то люди из пулемета. Тогда по ним открыли артиллерийский огонь. Было сделано три выстрела, но этого хватило для того, чтобы, услышав близкую канонаду, толпа у Таврического дворца начала разбегаться в разные стороны.

Это стало началом «коренного перелома» в «июльских днях». 5—9 июля отряды юнкеров, георгиевских кавалеров и прибывшие с фронта верные Временному правительству части начали наступление и окончательно сломили сопротивление частей, принимавших участие в «мирной вооруженной демонстрации».

В эти же дни в газетах появились сенсационные сообщения о том, что Ленин — агент германского Генерального штаба. 8 июля было опубликовано постановление Временного правительства об аресте и предании суду руководителей большевиков, объявленных германскими агентами и организаторами восстания против Временного правительства. Были арестованы Троцкий (формально являясь еще не большевиком, Троцкий в знаки солидарности с ними потребовал арестовать себя сам), Каменев, Коллонтай, Раскольников, Луначарский. Ленин и Зиновьев ушли в подполье, скрывшись под видом косцов под Петроградом на станции Разлив — в шалаше.

«Ага, еще большевичков подсыпали!»

А что же происходило тем временем в Гельсингфорсе?

Вечером 3 июля туда поступили сведения о том, что Временное правительство свергнуто и власть перешла в руки Советов. Сообщалось о демонстрациях и перестрелках. Дыбенко зачитывал телеграммы на заседании Центро- балта и говорил, что есть сведения о переходе в Петрограде власти в руки Советов. 5 июля в Гельсингфорсе все еще надеялись на то, что смогут помочь тем, кто участвовал в выступлении. В Петроград послали миноносец с семьюдесятью матросами. Затем — еще два миноносца с делегацией моряков во главе с Дыбенко. Она должна была «довести до сведения» ЦИКа, что «нами будет признана только власть, выдвинутая из состава Всероссийского съезда рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». Однако делегации как в воду канули — от них не было никаких известий. Позже выяснилось — они были задержаны и разоружены, а Дыбенко арестован юнкерами.

«Настроения масс» менялись быстро. После того как стало ясно, что выступление в Петрограде провалилось, 11 июля матросская фракция Гельсингфорсского совета проголосовала за поддержку Временного правительства.

12 июля на заседании Совета обсуждался вопрос о роспуске Центробалта. Возражения большевиков во главе с Антоновым-Овсеенко встретили обструкцией и топотом сапог. К тому же корабли, команды которых поддерживали большевиков, срочно увели в море. 14 июля на Сенатской площади состоялся очередной большой митинг. «Наружу вылезла вся оборонческая и обывательская шваль, — писал о нем Антонов-Овсеенко, — Сенатская площадь давненько не видала такой живописи!» Ему тоже предоставили слово, но «минут пять — и напряженный голос сдает. Вой и рев заглушают дальнейшую речь. Свирепые разгоряченные рожи тянутся ко мне угрожающе».

На следующий день его арестовали прямо на улице. Чуть позже, также на улице, «взяли» левых эсеров Проша Прошьяна и Алексея Устинова. Всех троих в специальном вагоне отправили в Петроград. Там Антонова-Овсеенко посадили в грузовик и доставили в тюрьму «Кресты». Его соседом по камере оказался Дыбенко. Были в тюрьме и другие любопытные встречи. На прогулке они увидели лекаря Царской семьи, врача тибетской медицины Петра Бадмаева, лечившего Николая II и Распутина. Бадмаев вроде даже обрадовался: «Ага, еще большевичков подсыпали! Добро пожаловать. Крайности-то сходятся…»

Июль и август 1917 года были для большевиков самым тяжелым временем после свержения монархии.

Очевидцы вспоминали, что чуть ли не каждый прохожий в Петрограде считал своим долгом поймать большевика, видя в нем «провокатора» и «немецкого шпиона». «На каждом перекрестке только и слышно, как ругают большевиков, — вспоминал Федор Раскольников. — Одним словом, открыто выдавать себя на улице за члена нашей партии было небезопасно». 8 июля газета «Новая жизнь» отмечала, что растет число эксцессов «толпы и солдат против отдельных большевиков» и что «толпа врывается даже в трамвае и ищет “ленинцев”».

Одного из членов ВЦИК избили за то, что он призвал не считать Ленина германским агентом, пока это не доказал суд. Газеты выдвигали различные версии, куда мог скрыться Ленин — то ли в Кронштадт, то ли в Стокгольм, то ли в Германию, то ли… в Одессу. Появлялись сообщения, что Ленина уже поймали в переодетом виде — в костюме матроса или даже в женском платье. Любопытно, что через несколько месяцев будут распространяться такие же сплетни, но уже о якобы сбежавшем в женском платье последнем министре-председателе Временного правительства Александре Керенском.

Писатель Илья Эренбург, который как раз в это время возвратился в Россию из эмиграции, вспоминал, что русский офицер-пограничник, посмотрев его паспорт, довольно злобно сказал: «Опоздали. Кончилось ваше царствие. Напрасно едете». А по дороге в Россию эмигранты, еще недавно радовавшиеся тому, что в России «взошла заря свободы», ругались друг с другом. Один из противников большевиков кричал: «Вы что хотите — бунтовать? Не выйдет, голубчики! Свобода свободой, а вам место в тюрьме!» Ему не менее убедительно отвечали: «Не тут-то было! Пролетариат возьмет власть в свои руки. Кто кого посадит — это еще вилами на воде писано!» Пророческие слова, что и говорить.

Ну а пока аресты и преследования большевиков проходили по всей стране. Было арестовано около восьмисот человек, в Петрограде закрыт штаб партии в особняке Кшесинской, закрывались большевистские газеты. Тогда, после «июльских дней», многим обывателям казалось, что большевики находятся «при смерти» и не исключено, что и все эти «Советы» и «комитеты» вскоре канут в небытие, а в стране установится «сильная государственная власть». Так, в общем-то, и случилось. Только эту «сильную власть» установили как раз те, кого в июле 1917-го, как писали тогдашние газеты, «пригвоздили к позорному столбу».

«Июльский кризис» привел к отставке первого министра-председателя Временного правительства — князя Георгия Львова. Его место занял военный министр Керенский. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, в котором тогда преобладали эсеры и меньшевики, признал новый кабинет «правительством спасения революции».

Большевикам в это время был нанесен тяжелый удар, но они не были добиты до конца. Их газеты закрывали, но вскоре они выходили под другими названиями. Скрывающиеся и арестованные руководители партии помещали свои письма и протесты в других газетах. Партийные организации продолжали функционировать в полулегальном режиме.

Такое странное положение во многом объяснялось позицией эсеров и меньшевиков. Их представители в Петросовете, например, очень холодно и настороженно отнеслись к обвинениям в шпионаже в пользу Гер мании в адрес Ленина. Да и вообще они понимали, что если дать правым возможность разгромить большевиков, то потом они возьмутся и за них. Как весьма проницательно заметил непримиримый противник Ленина, меньшевик Федор Дан: «Сегодня изобличен большевистский комитет, завтра под подозрение возьмут Совет Рабочих Депутатов, а там и война с революцией будет объявлена священной».

Между тем 20 июля газета «Пролетарское дело» напечатала статью «Политическое положение». «Всякие надежды на мирное развитие русской революции исчезли окончательно, — говорилось в ней. — Объективное положение: либо победа военной диктатуры до конца, либо победа вооруженного восстания рабочих…

Лозунг перехода всей власти к Советам был лозунгом мирного развития революции, возможного в апреле, мае, июне, до 5—9 июля, то есть до перехода фактической власти в руки военной диктатуры. Теперь этот лозунг уже неверен, ибо не считается с этим состоявшимся переходом и с полной изменой эсеров и меньшевиков».

Статья была подписана буквой W, но ее автором был скрывавшийся в подполье Ленин.

Летом 1917 года в партии большевиков состояло 240 тысяч человек. Для сравнения: в партии меньшевиков — 150— 170 тысяч, кадетов — около 100 тысяч, а в партии эсеров — около миллиона человек. 26 июля — 3 августа в Петрограде прошел полулегальный съезд большевиков (позже они назвали его шестым по счету, хотя из-за раскола такую нумерацию их противники оспаривали), пересмотревший тактику партии. Он поддержал точку зрения Ленина о том, что период мирного развития революции и двоевластия завершился и необходимо вести подготовку вооруженного захвата власти.

На съезде в партию влилась и фракция «межрайонцев». Двое из них — Троцкий и Урицкий — были избраны в ЦК. Правда, Троцкий и «межрайонец» Луначарский, избранные почетными председателями съезда наряду с Лениным, Каменевым, Зиновьевым и Коллонтай, сидели тогда в тюрьме. Там же находился и Каменев, а Ленин и Зиновьев — в шалаше. Арестованные большевики направили съезду приветствие: «Из глубины застенков, куда нас ввергла ненависть реакционеров и трусость изменников революции, приветствуем съезд нашей партии…»

В мемуарах Антонова-Овсеенко вообще и в той их части, где речь идет об июле—августе 1917 года, явно чувствуется влияние того времени, когда они писались. Скажем, о Троцком, который и в тюрьме продолжал бурную деятельность, забрасывая протестами и письмами министров правительства и газеты, он если и упоминает, то в том смысле, что «прочли его статью с недоумением» и т. д. Зато много восторженных слов о Сталине: «Во главе работы — никогда не сдающий, железный большевик Сталин. Это крепко, надежно. И влияние партии под этим руководством растет… Основные положения Ильича прекрасно развил в своем докладе съезду т. Сталин… У Ленина — Сталина этой поразительной действенности революционной тактики, этой прозорливости революционного вождя… Чеканный стиль Сталина» и т. д.

В «Крестах» сидели более семидесяти большевиков. Около тридцати из них обвинялись в участии в июльских событиях, то есть в попытке государственного переворота. Остальным сорока вообще никаких обвинений не предъявляли. Среди последних были, в частности, Троцкий и Антонов-Овсеенко. 3 августа политические заключенные в «Крестах» объявили голодовку. Они требовали в 24 часа предъявить им обвинения, назначить дату суда или же освободить. Это требование не выполнили. Тогда к голодовке присоединились все заключенные «Крестов», в том числе и уголовники. А потом — и арестанты в других тюрьмах.

Это возымело действие. Сначала ослабили режим — двери камер днем теперь были открыты, библиотека работала, приходили газеты и письма, разрешались свидания. Затем политических начали постепенно освобождать. 15 августа на свободу вышел и Антонов-Овсеенко. «Снова ощущение простора, насыщенного буйным ветром… Захватила, завертела волна митингом», — вспоминал он. Впрочем, в Питере он оставался недолго и вскоре уже снова был в Гельсингфорсе.

«Предгрозовье»

В Гельсингфорсе Антонов руководил комитетом партии большевиков, потом был назначен комиссаром при генерал-губернаторе Финляндии. Надо сказать, что именно в Финляндии процесс «большевизации» Советов, солдат и матросов шел быстрее всего — там всегда были сильны радикальные настроения. Уже 19 сентября Центробалт и около восьмидесяти кораблей главной базы Балтийского флота отказались подчиняться Временному правительству, что, по оценке Ленина, представляло собой «полный откол от правительства финляндских войск и Балтийского флота» (курсив автора. — Е. М.).

Вообще, маятник политических симпатий, резко отклонившийся вправо в июле 1917 года, в сентябре уже явно двигался в противоположную сторону. Это движение ускорялось буквально с каждым днем. И сильно подтолкнул маятник так называемый Корниловский мятеж в конце августа.

О причинах и обстоятельствах выступления тогдашнего Верховного главнокомандующего генерала Лавра Корнилова до сих пор еще идут споры. Есть, к примеру, версия о том, что Корнилов договорился с Керенским о своем походе на Петроград, но потом глава правительства изменил свою позицию и объявил генерала изменником. Но это — тема отдельного исследования. Факт в том, что Корнилов требовал отставки правительства, предоставления ему чрезвычайных полномочий, восстановления смертной казни, объявления Петрограда на военном положении — в общем, установления военной диктатуры и «ведения войны до победного конца».

На Петроград двигались верные Корнилову войска под командованием генерал-лейтенанта Александра Крымова. 28 августа они заняли Лугу. Правительству и Керенскому ничего не оставалось, как обратиться за помощью к Советам. В отличие от «июльских» в «корниловские» дни сложился временный и зыбкий, но все же общий «левый фронт». В Гельсингфорсе был создан Революционный комитет, который заклеймил корниловцев как «изменников» и потребовал передачи всей власти в руки «революционной демократии». В воззвании Ревкома говорилось: «Товарищи! Пробил грозный час, революция со всеми ее завоеваниями находится в величайшей опасности… Настал момент, когда революции и стране понадобились ваши силы, ваши жертвы и, быть может, ваши жизни; в силу этого Революционный комитет призывает всех вас сплоченными рядами стать на защиту революции… нанести сокрушительный удар контрреволюции и задавить ее в зародыше».

Временное правительство было вынуждено раздать оружие рабочим. Впрочем, часто его никто и не спрашивал. На заводах началось формирование отрядов Красной гвардии, причем бывало, что винтовки и бомбы красногвардейцы получали прямо из цехов оружейных заводов. Другие рабочие строили укрепления под Петроградом, а агитаторы-большевики (в области агитации они превосходили других) отправились навстречу войскам Крымова, чтобы «распропагандировать» их.

Интересно, что матросы крейсера «Аврора» и других кораблей в те дни охраняли Зимний дворец, телеграф, мосты и другие важнейшие объекты Петрограда. Вот такая вот ирония истории.

Корниловское выступление закончилось неудачей. Генерал Крымов застрелился, а Корнилов и поддержавшие его генералы Деникин, Марков, Эрдели, Романовский и другие были арестованы. Корнилов хотел предотвратить приход к власти большевиков, но так получилось, что его «поход на Петроград», наоборот, ускорил этот процесс. Позиции большевиков после их активного участия в подавлении «мятежа» крепли, влияние на заводах росло, и в их распоряжении появились вооруженные отряды Красной гвардии — им, по некоторым оценкам, было роздано более сорока тысяч винтовок. Понятно, что разоружить их у сторонников правительства уже не было никакой возможности.

Четвертого сентября из «Крестов» и других тюрем выпустили арестованных в июле большевиков, в том числе и Троцкого. Он вспоминал, что в последние дни августа — в начале сентября «Петроградский Совет обнаружил столь резкий большевистский крен, что удивил оба лагеря: и правый, и левый. В ночь на 1 сентября, под председательством все того же Чхеидзе[5] Совет проголосовал за власть рабочих и крестьян. Рядовые члены соглашательских фракций почти сплошь поддержали резолюцию большевиков».

Стоить добавить — 9 сентября председателем Совета стал сам Троцкий. На состоявшихся 25 сентября перевыборах Исполкома Петросовета большевики получили значительное большинство. Большинство большевики получили и в Московском совете. Антонов-Овсеенко отмечал, что тогда «революция победила окончательно в сознании рабочих и солдатских масс».

Накануне

Обстановка в стране накалялась. На фронте наступали немцы. 3 октября началась эвакуация Ревеля, 8 октября немецкие войска захватили Моонзундские острова, создав тем самым непосредственную угрозу Петрограду.

Временное правительство металось: после долгих проволочек оно назначило выборы в Учредительное собрание на 12 ноября, а его первое заседание — на 28 ноября. С другой стороны, обсуждался вопрос о переезде министров и депутатов будущего собрания в Москву — ввиду угрозы приближения германских войск. Собирались также эвакуировать крупнейшие петроградские предприятия. Решение об этом было, в общем, принято — споры шли только о сроках. Когда информация об эвакуации появилась в газетах, Троцкий заявил: «Если правительство не в состоянии защитить Петроград, оно должно либо заключить мир, либо передать власть другому правительству». Кстати, Петроградский совет, согласно этим планам, эвакуации не подлежал.

Вечером 10 октября состоялось совещание ЦК партии большевиков, на котором большинство высказалось за восстание[6]. 16 октября состоялось еще одно, расширенное, заседание ЦК. За подготовку к восстанию высказались 19 человек, против — двое (Зиновьев и Каменев), четверо воздержались. Антонов-Овсеенко описал, как на следующий день после этого заседания они с Николаем Подвойским (который вскоре станет заместителем председателя только что созданного Военно-революционного комитета) и руководителем «Военной организации» Петроградского комитета большевиков Владимиром Невским встречались с Зиновьевым и Лениным. Зиновьев, по его словам, был загримирован и похож на приказчика. «Если вы сможете доказать, что, взяв власть, продержитесь хотя бы две недели, я буду за восстание», — говорил он. Антонов ему ответил: «Выхода нет. Мы уже в бою. Надо победить или умереть!» Потом они поехали к Ленину, который выглядел как «седенький, с очками, довольно бодренький старичок добродушного вида: не то учитель, не то музыкант, а, может быть, букинист». Потом, правда, Ленин снял очки и парик и начал горячо доказывать пагубность всяческих отсрочек от восстания. Выйдя от Ленина, они увидели какого-то подозрительного велосипедиста и подумали, что это полицейский «шпик». Тогда как раз газеты сообщали, что правительство напало на след Ленина. Антонов на всякий случай сунул руку в карман, где лежал револьвер, а Подвойский вернулся в дом, чтобы предупредить Ленина. Но тут велосипедист укатил. Еще через несколько минут из дома вышел загримированный Ленин и отправился на другую конспиративную квартиру.

Восемнадцатого октября Каменев и Зиновьев опубликовали в газете «Новая жизнь» заметку «Ю. Каменев о “выступлении”», в которой сообщили о решении, принятом ЦК партии большевиков и своем несогласии с ним. Это привело Ленина в ярость. Он назвал их штрейкбрехерами, написал гневные письма в ЦК с требованием исключить Каменева и Зиновьева из партии, но ЦК его не поддержал. Было принято, однако, решение о запрете Каменеву и Зиновьеву впредь выступать в печати против решений ЦК и линии партии. Описывая эту ситуацию, Антонов-Овсеенко вспоминал, что, когда он читал заметку в «Новой жизни», у него «в глазах зарябило от негодования». «Удар в спину», «дезорганизаторский акт» — так Антонов оценивал заявление оппозиционеров. «Предупрежденный враг начал лихорадочно готовиться», — заключал он.

В сентябре—октябре 1917 года Антонов-Овсеенко мотался между Питером и Финляндией. Участвовал во II съезде моряков Балтфлота, входил в состав Организационного комитета и Исполкома съезда Советов Северной области, участвовал в работе I конференции военных организаций РСДРП(б) Северного фронта.

Девятого октября на пленуме Исполкома Петросовета меньшевики предложили создать Комитет революционной обороны Петрограда, который должен был бы оказывать содействие войскам. Но, как вспоминал Антонов, эту идею большевики «повернули против ее авторов». По их предложению был создан Военно-революционный комитет при Исполкоме Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Формально он должен был выполнять функции организатора обороны города и позиционировал себя как «многопартийный орган Петросовета» — в его состав входили большевики, левые эсеры и анархисты.

Однако, как писал Антонов, «меньшевики уразумели, куда клонится дело»:

«— Ведь это штаб для захвата власти! Пусть большевики прямо и честно скажут, готовят ли они выступление…

— На какой предмет вы все это спрашиваете? Для сведения охранки, что ли? — резко обрывает их председатель совета… — В Военно-революционном комитете могут участвовать все советские партии. Заговора нет». «Председатель совета» — это, конечно, Троцкий, один из инициаторов создания ВРК, но Антонов-Овсеенко и здесь его дипломатически не упомянул. Упоминал, впрочем, в других местах, но почти всегда негативно. Например, в предисловии к своим мемуарам он писал: «В ВРК мы чувствовали Троцкого не как организующее начало, но как преимущественно тормозящее, сдерживающее начало, чуждое ленинскому руководству…» Это было, конечно, не так. Например, заседание ВРК 21 октября началось настолько энергичным выступлением Троцкого, что даже газета «Голос солдата», которая отражала взгляды меньшевиков и эсеров, отмечала, что после речи Троцкого «собравшиеся были так наэлектризованы», что требовали немедленной передачи власти Советам, а все другие мнения встречали криками «Долой!». Именно Троцкий был автором принятой в тот же день декларации о том, что военный гарнизон Петрограда более не подчиняется штабу Петроградского военного округа, а признает руководство ВРК. Временное правительство лишилось опоры в войсках. Комиссары ВРК были направлены в воинские части и на боевые корабли. Приказы военного командования могли выполняться лишь в том случае, если их подтверждал ВРК. 21 октября председателем ВРК был избран левый эсер Павел Лазимир, его заместителем стал большевик Николай Подвойский, секретарем — Антонов-Овсеенко. По сути Комитет и стал организатором и координатором вооруженного восстания в Петрограде — «мотором революции», как называл его сам Антонов. Разместился ВРК на третьем этаже бывшего Смольного института благородных девиц. С августа 1917 года там же, в Смольном, находился Петроградский совет. Там, по весьма пафосному выражению Антонова-Овсеенко, «скрещивались тысячи воль, надежд, призывов со всей страны».

Двадцать второго и 23 октября Временное правительство получало донесения о массовых митингах во всех районах города, организованных большевиками и их союзниками. Положение для него становилось критическим. Керенский пытался перейти в контрнаступление. Он предложил арестовать ВРК, но потом, под влиянием военных, смягчил свою позицию, потребовав от Комитета отказаться от своих заявлений в отношении гарнизона, иначе власти примут «все меры для восстановления закона и порядка». Возможно, тогда был упущен последний момент для того, чтобы переломить ситуацию. В среде революционеров господствовало совсем другое настроение. «Празднично. Торжественно. Подъемно… Это — предгрозовье!» — вспоминал Антонов-Овсеенко.

Двадцать третьего октября большевики сделали еще один важный шаг к захвату власти — на сторону ВРК перешел гарнизон стратегически важной Петропавловской крепости, как раз напротив Зимнего дворца. Интересно, что «завоевывать» крепость Антонов и Троцкий предлагали по-разному — первый «силовым» путем, второй — с помощью агитации. Победил подход Троцкого — в Петропавловке созвали митинг, который продолжался целый день. Голосовали так: кто за ВРК — переходил на левую сторону, кто против — на правую. На правой стороне оказалась лишь небольшая группа. Крепость перешла на сторону ВРК без единого выстрела, торжествовал Антонов-Овсеенко. Но тут же (в мемуарах) оговаривался, что эта победа произошла, «конечно, вопреки тактической линии, которую стремился проводить Троцкий». Если бы Временное правительство, по его словам, ввело в крепость одно из пехотных юнкерских училищ, то результат голосования мог быть другим. В 1933 году, когда воспоминания Антонова появились на свет, подобные оговорки были уже обязательны.

Несмотря на то что через 15 лет после Октябрьских событий Антонов-Овсеенко всячески представлял себя сторонником бескомпромиссных, решительных действий, в реальности это было не совсем так. 23 октября 1917 года он, например, докладывал о работе ВРК на заседании Петроградского совета. Все мероприятия, которые осуществлял ВРК в последние дни, не были, по его словам, направлены на захват власти, а объяснялись лишь необходимостью защиты революции и обеспечения созыва съезда Советов и Учредительного собрания.

Ленин отчаянно призывал ускорить процесс начала восстания, но только к вечеру 23 октября была закончена мобилизация сил, на которые мог опираться ВРК. Да и то не полностью — приказы о выступлении в Петроград матросам из Гельсингфорса и Кронштадта были направлены только на следующий день. В советских источниках часто встречались данные о соотношении сил противников и сторонников Временного правительства в районе Петрограда накануне 25 октября 1917 года — 300 тысяч против 23 тысяч человек. Цифры наверняка преувеличены, но нет сомнений в том, что революционеры располагали значительным превосходством. Однако в последний момент Керенский все-таки сделал попытку перейти к решительным действиям.

Октябрьские дни

Рано утром 24 октября Антонова-Овсеенко разбудил дежурный по ВРК. «Началось!» — сказал он. Оказалось, что верные правительству военные части начали стягивать к Зимнему дворцу, где находилось правительство. Их было не так уж и много — юнкера, 1-й ударный женский батальон, стрелковый полк «увечных воинов», то есть инвалидов, батарея конной артиллерии и т. д. На рассвете юнкера ворвались в типографию, где печатался центральный орган партии большевиков «Рабочий путь». Накануне правительство распорядилось закрыть его (как, впрочем, и крайне правые газеты «Живое слово» и «Новая Русь»). Караулы юнкеров заняли мосты через Неву, почту, телеграф и т. д.

Уже через несколько часов революционные солдаты освободили типографию и «Рабочий путь» снова начал печататься. Однако активизация сторонников Временного правительства вызвала сильное беспокойство в ВРК. В Петроград уже начали съезжаться делегаты съезда Советов, и, если бы Керенскому удалось нанести удар именно в это время, под угрозой оказывалось не только проведение восстания, но и работа съезда — как органа советской власти. Руководство большевиков сильно беспокоила эта ситуация. На заседании ЦК, проходившем 24 октября в Смольном, было даже принято решение перебраться в Петропавловскую крепость — в том случае, если Смольный будет захвачен сторонниками Керенского.

Тем не менее среди революционеров еще преобладала «оборонческая» тактика. Действительно, в воззваниях ВРК «Солдаты! Рабочие! Граждане!» и «К населению Петрограда», принятых в тот же день, говорилось только о том, что «корниловцы» собираются «раздавить Съезд», «сорвать работу Учредительного собрания», «вызвать на улицах Петрограда смуту и резню», поэтому «Петроградский совет …берет на себя охрану революционного порядка от контрреволюционных покушений». «Вопреки всякого рода слухам и толкам, — говорилось еще в одном сообщении, — ВРК заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, а исключительно для защиты интересов Петроградского гарнизона и демократии от контрреволюционных (и погромных) посягательств».

На заседании большевистской фракции делегатов съезда 24 октября Сталин заявил, что «в рамках ВРК имеются два течения: 1) немедленное восстание, 2) сосредоточить вначале силы. ЦК РСДРП(б) присоединился ко 2-му». А Троцкий сказал: «Мы… не отклоняемся ни вправо, ни влево. Наша линия диктуется самой жизнью. Мы крепнем с каждым днем. Наша задача, обороняясь, но постепенно расширяя сферу нашего влияния, подготовить твердую почву для открывающегося завтра съезда Советов. Завтра… выявится настоящая воля народа…»

Такой подход бесил Ленина, который все еще скрывался на Сердобольской улице в квартире Маргариты Фофановой. Он отправлял Фофанову в ЦК с письмами, в которых требовал разрешить прийти ему в Смольный. Но ему отказывали. Как вспоминала Фофанова, прочитав записку с отказом, Ленин смял ее, швырнул на пол и произнес: «Сволочи!» Затем возмущенно продолжил: «Я их не понимаю. Чего боятся эти багдадские ослы? Ведь только позавчера Подвойский докладывал и убеждал меня, что такая-то военная часть целиком большевистская, что другая тоже наша. А теперь вдруг ничего не стало. Спросите, есть ли у них сто верных солдат или красногвардейцев с винтовками, мне больше ничего не надо. Я сам низложу Керенского».

Принцип «ждать съезда», конечно, давал правительству определенные шансы. Хотя их было очень мало. Большая часть воинских частей подчинялась ВРК или сохраняла нейтралитет. Полки, получившие приказ в Петроград с фронта, не торопились выполнять или открыто саботировали его. Командир крейсера «Аврора», который ремонтировался в Петрограде, получил приказ выйти в море для испытания машин. Члены судового комитета отправились за советом к Антонову-Овсеенко. Тот заявил: «Никуда не уходить. Вас отсылают, чтобы ослабить нашу силу. Не выполняйте приказа. Вот письменное указание». В итоге корабль остался в столице.

На 24 октября в распоряжении Керенского имелось около трех тысяч военных, стянутых к Зимнему дворцу — резиденции правительства. Днем премьер произнес речь в Совете Республики, уговаривая депутатов дать ему неограниченные полномочия для борьбы с большевиками. Это было его последнее публичное выступление в России. Керенский уехал из Мариинского дворца около 14.30, а в «предпарламенте» еще шесть часов шли дебаты — давать ему такие полномочия или нет? В половине девятого вечера незначительным большинством голосов Совет Республики отказал Керенскому в доверии.

Хотя какое в то время это уже имело значение?

К вечеру 24-го «революционная оборона» начала переходить в иное качество. По существу, революционеры постепенно овладевали положением в столице. Антонов-Овсеенко вспоминал, что во второй половине дня от боевого центра ЦК пришел приказ — действовать решительно, ликвидацию правительства и захват власти завершить, не дожидаясь съезда Советов. Тогда же, по его словам, ВРК выделил для непосредственного руководства восстанием «тройку» — Подвойского, Антонова и Григория Чудновского — бывшего меньшевика, «межрайонца», находившегося в эмиграции вместе с Троцким и вместе с ним вернувшегося в Россию в мае 1917 года и вступившего в партию большевиков. После этого Чудновский воевал на фронте, был ранен и прибыл в Петроград только в октябре — как делегат съезда Советов.

Вечером Антонов послал в Гельсингфорс знаменитую телеграмму председателю Центробалта Павлу Дыбенко: «Центробалт. Дыбенко. Высылай устав. Антонов». Они заранее согласовали этот текст — он означал, что в Петроград должны прийти крейсер, четыре миноносца и эшелон с пятью тысячами матросов. Тогда же, отмечал Антонов, был «принят (выработанный мной) план взятия Зимнего».

Расстановка сил у Зимнего предполагалась такая: пехотным частям отводилась «относительно пассивная роль — нейтрализация казаков и юнкерских училищ, а также оцепление по реке Мойке», основной же удар возлагался на колонну кронштадтцев, которых должны были поддержать Петропавловская крепость, «Аврора» и ожидавшиеся миноносцы. Начало штурма — по сигнальному выстрелу орудия из Петропавловки.

В городе происходили стычки — за мосты, редакции газет, телеграф, телефонную станцию. Часто они шли с переменным успехом. Например, здание Петроградского телеграфного агентства (ПТА) еще днем заняли матросы под командованием анархиста Анатолия Железнякова. Однако оттуда их выбили юнкера. Снова здание ПТА революционеры заняли только в ночь на 25 октября.

Ситуацию в Петрограде вечером 24 октября Антонов-Овсеенко описывал так: «К десяти вечера Петроградская и Выборгская части точно вымерли. Трамваи ушли в парк. Половина кинематографов пустуют или закрыты. Пропали извозчики, автомобили. Не светят уличные фонари. Почти абсолютная тьма в будто вымершем городе».

Однако в центре города, особенно на Невском проспекте, прогуливалась публика, работали рестораны, казино, синематографы и театры. В Мариинском театре шла опера «Борис Годунов», а в Александрийском — пьеса Алексея Толстого «Смерть Иоанна Грозного» в постановке Всеволода Мейерхольда.

…Ленин между тем терял терпение. Ему казалось, что все идет крайне медленно. Около 6 часов вечера он отправил Фофанову к Крупской с «Письмом членам ЦК». «Я пишу эти строки вечером 24-го, — взывал он, — положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти подобно.

Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой вооруженных масс…

Надо, во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.

Нельзя ждать!! Можно потерять все!!..

Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью.

История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все».

Отправив Фофанову, Ленин через некоторое время не выдержал сам. Надев парик, кепку и перевязав щеку платком, он вместе с финном Эйно Рахья отправился в Смольный. Для хозяйки оставил записку: «Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил».

Путь Ленина и Рахья до Смольного не раз описывался в советские времена: они сели в трамвай, в котором Ленин рассказывал вагоновожатой, как надо правильно делать революцию, потом их чуть не задержал патруль юнкеров, но Рахья притворился пьяным, отвлек их внимание, и Ильичу удалось проскользнуть мимо. Наконец они дошли до Смольного, но там их сначала не пустили внутрь, потому что у них не было «правильных» пропусков. Но им удалось затеряться в толпе и миновать часовых.

Интересно, что в «классическом» фильме «ленинианы» «Ленин в Октябре» «вождя революции» сопровождает в Смольный вовсе не Рахья, а некий рабочий Василий. Самого Рахья ко времени выхода фильма на экраны уже не было в живых — он умер в 1936 году от туберкулеза.

Ленин появился в Смольном около полуночи. Еще через два-три часа Антонов-Овсеенко, проходивший по коридору, встретил Эйно Рахья. «Подняв многозначительно палец к сжатым губам, показывает глазами в открытую дверь, — описывал Антонов этот «исторический» для себя момент. — В комнате… вижу только характерную спину, знакомый парик. Искра короткого замыкания пробегает в теле. “Ильич — в Смольном!”».

«Двадцать пятое, первый день»

Владимир Маяковский писал:

Когда я
итожу то, что прОжил,
и роюсь в днях —
ярчайший где,
я вспоминаю
одно и то же —
двадцать пятое,
первый день.

По существу среда, 25 октября 1917 года, была уже вторым, но, конечно, решающим днем. Через несколько лет, когда Ленин будет уже тяжело болен, между его соратниками развернется полемика о том, кто из них сыграл большую роль в Октябрьских событиях. Но важность того, что сделал Антонов-Овсеенко, тогда не отрицал никто. Вместе с Подвойским и Чудновским он стал практическим руководителем переворота.

Появление в Смольном Ленина значительно повлияло на действия революционных сил. В ночь на 25-е они окончательно перешли к наступлению. Ночью были заняты Николаевский и Варшавский вокзалы, электростанция, Госбанк, Центральная телефонная станция. Экипаж «Авроры» получил приказ Антонова войти в Неву и восстановить контроль над Николаевским мостом, который охраняли юнкера. Командир крейсера отказался его выполнить. Тогда командование взял на себя комиссар ВРК Александр Белышев. Вести крейсер по извилистому фарватеру Невы было трудно, и командир корабля вскоре все-таки согласился снова приступить к своим обязанностям. Он заявил, что не может допустить, чтобы только что отремонтированный корабль сел на мель. В 3.30 «Аврора» встала у Николаевского моста и направила на него прожектора. Юнкера сразу же разбежались.

«Бескровно, но твердо и стройно вершится переворот», — писал Антонов-Овсеенко. Его оценку разделяли и по другую сторону баррикад. Командующий войсками Петроградского военного округа полковник Георгий Полковников в донесении главнокомандующему армиями Северного фронта сообщал: «Уличных выступлений нет, беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты». Правительство лишали остатков власти.

Министр путей сообщения Временного правительства Александр Ливеровский записал в дневнике, что на заседании, которое министры провели в ночь на 25-е, уже открыто говорилось, что «у нас нет никакой реальной силы, а, следовательно, мы бессильны что-либо предпринять». Керенскому оставалось надеяться только на подход частей с фронта.

Около 9 утра в Смольном с Антоновым-Овсеенко встретился Ленин. Этот эпизод описал в своих мемуарах один из комиссаров ВРК, Сергей Кисляков-Уралов: «Подойдя к столу и быстро сев на простой венский стул, Ленин так же быстро, без всяких вступлений и предисловий, начал излагать программу действий:

— Временное правительство объявить низложенным. Всю власть объявить переданной Советам. Съезд Советов открыть сегодня вечером. Зимний дворец взять, министров арестовать и посадить в Петропавловку и что-то еще о радио».

В «чем-то еще о радио» речь наверняка шла о передаче в эфир воззвания «К гражданам России». Ленин написал его около 10 часов утра. Оно гласило:

«К гражданам России.

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов — Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ — немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства, — это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет при Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов».

Это воззвание было напечатано, передано по телеграфу, а радиостанция «Авроры» передала его и в эфир. Очевидно, Ленин просил Антонова как раз о том, чтобы он технически обеспечил эту первую радиопередачу новых властей.

Конечно, заявление о «низложении» Временного правительства было несколько преувеличено. Оно еще заседало в Зимнем. По первоначальному плану, разработанному Антоновым, дворец должны были взять уже рано утром 25 октября. Но выяснилось, что кронштадтцы к утру не успевают, а без них, как отмечал Антонов, «начинать атаку Зимнего рискованно». Однако кольцо вокруг него постепенно сжималось.

Около 11 часов утра Керенский выехал в открытом автомобиле «Пирс-Эрроу» из дворца навстречу верным войскам, которые шли в Петроград с фронта. В кортеже премьера находился также «Рено» под американским флагом (его «одолжили» в американском посольстве). Несмотря на то что вокруг дворца уже стояли караулы революционеров, Керенского пропустили беспрепятственно. В мемуарах он особо подчеркивал, что он был одет в полувоенную форму: до конца жизни его крайне возмущали советские рассказы о том, что он сбежал из Зимнего, «переодевшись в женское платье».

Рано утром в Петроград начали прибывать матросы из Гельсингфорса, а потом и из Кронштадта. Около 14.00 в Петроград из Кронштадта прибыло несколько кораблей во главе с минным заградителем «Амур». На кораблях находилось около пяти тысяч матросов. Один из них потом описывал эту сцену, переиначивая слова известной песни о Стеньке Разине:

Из-за острова Кронштадта
На простор реки Невы
Выплывает много лодок,
В них сидят большевики.

Матросов встречал Антонов. Он же ставил им задачи и указывал места, где они должны находиться. Днем был занят Мариинский дворец, где заседал Временный совет Республики. Тем временем Троцкий в Смольном открыл заседание Петросовета. Он начал выступление с сообщения о том, что Временного правительства больше не существует. Судьба Зимнего дворца, продолжил он, решается в настоящий момент. «Власть Временного Правительства, возглавлявшегося Керенским, — заявил Троцкий, — была мертва и ожидала удара метлы истории, которая должна была ее смести… Обыватель мирно спал и не знал, что с этого времени одна власть сменяется другой».

В это время в зале появился Ленин. Его встретили овациями. Троцкий пригласил его на трибуну: «Да здравствует товарищ Ленин, он снова с нами!». Именно тогда, а не на съезде Советов, как часто показывали в фильмах, Ленин и произнес свои знаменитые слова: «Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась».

Кстати, Ленин тогда совсем не был похож на того «классического» Ильича, которого изображали на портретах и в фильмах. «Когда я вошел, на трибуне стоял и горячо говорил незнакомый лысый и бритый человек… Ба! Это — Ленин», — вспоминал Николай Суханов.

Удивительно, что при этом обстановка в центре города оставалась относительно спокойной. Бывший член Государственной думы Сергей Шидловский отправился бродить по улицам, чтобы наблюдать за борьбой, но ее не увидел. «Публика поголовно смеется», — недоуменно записал он в дневнике.

Через Неву по Троицкому и Дворцовому мостам ходили трамваи. По набережным фланировали любопытные, разглядывая «Аврору». Один из очевидцев удивлялся: «Странная революция. Рабочий совет свергает буржуазное правительство, а мирная жизнь города ни на минуту не прекращается».

Зимний. Последние часы

Несмотря на заявления о том, что Временное правительство низложено, еще не взятый Зимний дворец очень раздражал Ленина. Дворец хотели взять к 12.00. К этому времени Антонов-Овсеенко проинспектировал готовность к штурму Петропавловской крепости. Комиссар Георгий Благонравов уверил его, что готов начать обстрел дворца из орудий по первому же сигналу (чуть позже выяснилось, что это вовсе не так). Затем Антонов на катере добрался до «Авроры». Там он договорился о том, что после первого, сигнального выстрела из Петропавловки крейсер даст пару холостых выстрелов из носовой шестидюймовки. Миноносцам было приказано встать напротив дворца на Неве и развернуться для его обстрела. Затем Антонов снова отправился в крепость.

То есть если бы все пошло по плану, Зимнему бы не поздоровилось.

Комиссар Петропавловки Георгий Благонравов вспоминал, что он около 12 часов дня приехал в Смольный, чтобы предложить ВРК план захвата Зимнего. «Первый, кто попался мне на глаза при входе на второй этаж, был Антонов-Овсеенко, — писал он, — он втащил меня в помещение Военно-революционного комитета, где у карты Петрограда, покрытой флажками, оживленно беседовали Подвойский и Чудновский. Мое предложение о наступлении на Зимний не дало ничего нового, так как товарищи сами ранее меня пришли к этому».

Однако штурм все время откладывался. Сначала на 15.00, потом — на 18.00. Потом, как писал Николай Подвойский, «срока уже не назначали». Он откровенно указывал в мемуарах, что это промедление вызывало недовольство солдат, рабочих и матросов, которые окружили последний оплот Временного правительства. Они ругались: «И большевики начали дипломатию разводить!» «Хотя наше положение было исключительно прочным, всегда можно было ожидать удара в спину со стороны той или иной вызванной с фронта части», — писал он.

Очень ярко описал Подвойский и реакцию Ленина на задержку штурма: «Записки Ленина, которые он посылал то мне, то Антонову, то Чудновскому… становились все более жесткими. Ленин грозил предать нас партийному суду… Он метался в маленькой комнате Смольного, как лев, запертый в клетку… Владимир Ильич ругался… Кричал… Он был готов нас расстрелять».

Дворец окружали 18—20 тысяч солдат, рабочих и матросов. Защитников дворца насчитывалось от 1000 до 2500 человек. Подвойский довольно высоко оценил построенные ими баррикады из дров. В них, по его словам, были искусно размещены пулеметы, и все подступы вливающихся на площадь Зимнего улиц находились в сфере их огня.

На Дворцовой площади то и дело вспыхивала перестрелка. Но штурм задерживался. Почему? Советские историки объясняли это тем, что ВРК не хотел лишнего кровопролития, и агитаторы постоянно уговаривали защитников дворца сложить оружие и разойтись. И такая тактика действительно имела успех. Примерно в 18.15 из Зимнего ушли юнкера Михайловского училища, захватив с собой четыре орудия из шести. К 20.00 дворец покинули около двухсот казаков.

К 22.00 в Зимнем оставались 5—6 офицеров, около 140 ударниц женского батальона смерти, 2—3 роты юнкеров и 40 инвалидов георгиевских кавалеров, которыми командовал капитан с протезами вместо ног.

Но была и другая причина, о которой самокритично упоминал и сам Антонов, — не очень хорошая организация штурма. Что, впрочем, и понятно — все делалось буквально «с колес». К тому же имели место непредвиденные случаи. Например, у паровоза, который вез эшелон с матросами в Петроград из Гельсингфорса, лопнула труба, и он застрял под Выборгом на несколько часов.

Еще один непредвиденный казус случился в Петропавловской крепости. Когда после посещения «Авроры» в крепость прибыл Антонов-Овсеенко, они, по словам Благонравова, согласовали ход предстоящего штурма: сигналом для его начала станет красный фонарь, поднятый на мачте Петропавловки; «Аврора» делает холостой выстрел, затем, если Зимний проявит упорство, он будет обстрелян боевыми снарядами.

Тогда же они согласовали и подписали составленный Антоновым ультиматум Временному правительству. Министрам и войскам во дворце предлагалось капитулировать. «Временное правительство, чины Генерального штаба и высшего командного состава арестовываются, юнкера и служащие разоружаются и по проверке личностей будут освобождены», — говорилось в нем. Ответ предлагалось дать в течение 20 минут. Срок отправки ультиматума определили так: за полчаса до полной боевой готовности и сигнала о штурме (в том случае, если Зимний не капитулирует). Около семи часов вечера ультиматум прочитали министры. Шло время, а ответ на него не приходил. По плану, нужно было начинать штурм. Но он опять не начинался. Оказывается, в крепости возникли непредвиденные проблемы. Долго не могли раздобыть красный фонарь. Сначала его вообще не оказалось, а когда фонарь все-таки нашли, то долго не могли вывесить его на мачте так, чтобы он был виден всем. Благонравов стал проверять пушки Петропавловки, необходимые для обстрела Зимнего, но обнаружил, что шестидюймовые орудия, направленные на дворец, не использовались и даже не чистились уже несколько месяцев. Офицеры утверждали, что стрелять из них нельзя.

С Дворцовой площади уже доносилась периодически возникающая перестрелка. В крепость снова приехал встревоженный Антонов. Он набросился на Благонравова с упреками: «Вы же говорили, что все в порядке! Из-за вас черт знает что может произойти!» Они вместе пошли смотреть на орудия, но заблудились в закоулках крепости, а Антонов, имевший плохое зрение, то и дело проваливался в глубокие лужи, и, по словам Благонравова, «грязь каскадами летела во все стороны».

Осмотр орудий подтвердил, что они действительно не в порядке. Тогда Благонравов приказал выдвинуть на стены крепости трехдюймовые учебные орудия на позиции. Но выяснилось, что все они были некомплектными или просто неисправными, да и снарядов для них не было. Потом все-таки выяснилось, что стрелять из них можно, но время уже упустили. К стрельбе, с помощью присланных в крепость матросов-артиллеристов, удалось подготовить 4 из 11 пушек.

Но тут пришло сообщение, что Зимний дворец пал.

В Зимнем весь день 25 октября продолжалась своя жизнь. Вездесущий американский журналист Джон Рид, автор знаменитой книги «Десять дней, которые потрясли мир», со своими коллегами-американцами по своим американским паспортам пробрались во дворец. Их пальто и шляпы вежливо приняли старые швейцары в ливреях, но в коридорах было пусто, а у двери кабинета Керенского прохаживался офицер. На просьбу американцев взять интервью у премьера он ответил, что тот уехал на фронт, а где остальные министры, он точно не знает.

Журналисты отправились искать охранявших дворец юнкеров, и вскоре их глазам представилась такая картина: «По обеим сторонам на паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин. Вокруг нас собиралось все больше и больше солдат в красных с золотом юнкерских погонах. Душная атмосфера табачного дыма и грязного человеческого тела спирала дыхание. Один из юнкеров держал в руках бутылку белого бургундского вина, очевидно, стащенную из дворцовых погребов. Все с изумлением глядели на нас, а мы проходили комнату за комнатой, пока не добрались до анфилады парадных покоев, высокие, но грязные окна которых выходили на площадь…

Все помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад. На подоконниках были установлены пулеметы, между тюфяками стояли ружья в козлах».

Министры же в это время проводили бесконечные заседания. После отъезда Керенского их вел министр торговли и промышленности Александр Коновалов. Около четырех часов дня они избрали «диктатора». — генерал-губернатора Петрограда. Им стал кадет Николай Кишкин. В 18.15 министры пошли ужинать. Но не успели еще покончить с первым блюдом (борщ), как им сообщили об ультиматуме ВРК. Посовещавшись, они решили его проигнорировать. Как вспоминал министр юстиции Павел Малянтович, ни у кого из членов Временного правительства не было уже иллюзий относительно ближайшего будущего, но и сдаваться они не могли.

«Мы не могли отдать приказ биться до последнего человека и до последней капли крови, потому что, может быть, мы уже защищаем только самих себя, — писал он. — В таком случае кровопролитие будет не только безрезультатным по непосредственным последствиям, т[о] е[сть] непременно закончится поражением и безжалостным уничтожением наших защитников, но и политически бесцельным.

Но мы не могли отдать и другой приказ — сдаться, потому что не знаем, наступил ли тот момент, когда сдача неизбежна и будет производить несомненное впечатление, что правительство уступило насилию… и во имя приостановления ненужного кровопролития, а не ради личного спасения, — что оно не сбежало со своего поста…

Какой же военный приказ могли мы отдать? Никакого…

Мы могли только указать на то, что мы считаем своей обязанностью, — могли указать на нашу решимость уступить только насилию, чем бы лично для нас это ни кончилось. Таким образом, мы предоставляли свободному решению наших защитников связать судьбу свою с нашей судьбой или предоставить нас своей собственной участи…»

Министрам еще удалось отправить радиотелеграмму «Всем, всем, всем», в которой они сообщали о предъявленном им ультиматуме, заявляли, что могут сдать власть только Учредительному собранию, и призывали: «Пусть страна и народ ответят на безумную попытку большевиков поднять восстание в тылу борющейся армии».

Для них бесконечно тянулось время. Кто сидел, кто дремал на диване, кто ходил из угла в угол, куря одну папиросу за другой. Стрельба у дворца становилась все чаще, иногда раздавались пушечные выстрелы. После девяти часов вечера она усилилась еще больше. Вдруг, вспоминал Малянтович, «раздался звук, хотя и заглушенный, но ясно отличавшийся от всех других. “Это что?” — спросил кто-то. “Это с “Авроры”, — ответил [морской министр адмирал Дмитрий] Вердеревский».

«Хаос невообразимый»

Сообщение о капитуляции Зимнего дворца, которое Антонов и Благонравов получили в Петропавловке, оказалось ложным. Когда Антонов поехал на мотоцикле проверять его, то фактически попал под обстрел. Тогда же под огнем оказался автомобиль, в котором ехал Подвойский, — до него тоже дошли сведения о падении дворца.

Именно там, на площади, Антонов услышал выстрел «Авроры». «Мощно разодрало воздух», — вспоминал он. Выстрел из носового шестидюймового орудия крейсера, который в 21.40 произвел комендор Евдоким Огнев, был холостым, а его звук гораздо громче боевого. На набережных любопытные попадали на землю или бросились наутек. «Как тараканы», — удовлетворенно заметил один из моряков «Авроры».

Потом этот выстрел войдет в историю как «залп, ставший сигналом к штурму Зимнего дворца и возвестивший о начале новой эры». Хотя, если разбираться досконально, это не совсем так: до выстрела на мачте крепости все-таки подняли красный фонарь, затем многие очевидцы (в том числе и сам Антонов) слышали «сигнальный» выстрел орудия Петропавловской крепости, и только потом бабахнула шестидюймовка «Авроры».

Существует, впрочем, версия, что выстрел крейсера был не столько сигналом к началу штурма (бой на Дворцовой площади шел уже до него), сколько средством психологического воздействия на защитников Зимнего. Тем не менее с 9 до 10 часов вечера 25 октября силы ВРК действительно пытались прорваться во дворец. «Вдруг впереди загремело “ура!”. Большевики пошли в атаку. В одну минуту вокруг все загрохотало… Атака захлебнулась. Неприятель залег», — вспоминала старший унтер-офицер женского батальона Мария Бочарникова.

Атака была остановлена сильным ружейным и пулеметным огнем. Антонов наблюдал, как «беспорядочные толпы матросов, солдат, красногвардейцев то наплывают к воротам дворца, то отхлынывают». Временное правительство сообщило: «Положение признается благоприятным… Дворец обстреливается, но только ружейным огнем без всяких результатов. Выяснено, что противник слаб». Ну уж кто бы говорил…

Однако, по одним данным, именно после этой попытки штурма сдались еще часть юнкеров и женщины из ударного батальона. По другим, это произошло еще до выстрела «Авроры». Когда ударницы покидали баррикады, площадь огласилась криками «ура!», и это было воспринято как капитуляция защитников дворца.

Одну из последних попыток остановить кровопролитие предприняла депутация городской думы. Несколько сотен человек отправились к Зимнему с пением «Марсельезы» и пакетами с едой в руках для министров, но были остановлены матросами, которые отказались их пропустить. Началась перепалка. Матросы кричали: «Поворачивай оглобли! Давай по домам, а не то мы вас прикладами!» «Пропустите нас, мы идем умирать!» — кричали депутаты. «Идите домой и выпейте яду!» — ехидно отвечали им матросы. Тут приехал Подвойский, который объявил депутации, что поддерживать уже некого, а депутацию могут еще чего доброго перестрелять. Он тоже повторил: «Идите-ка лучше домой».

Пришлось возвращаться. На обратной дороге члены депутации, возмущаясь поведением большевиков и стыдясь самих себя, съели приготовленные для осажденных министров хлеб и колбасу.

Несмотря на призывы Ленина, свергнуть Временное правительство до начала работы съезда Советов все-таки не удалось. Съезд открылся в Смольном в 22.40, когда Зимний еще не был взят. Он проходил под звуки артиллерийской канонады — дворец начали уже обстреливать орудия Петропавловки. Меньшевики и эсеры в знак протеста ушли со съезда (левые эсеры остались). Троцкий на это заявил, что «восстание народных масс не нуждается в оправдании». Съезд осудил уход «соглашателей». Интересно, что на первом заседании съезда Ленина не было — он находился в штабе ВРК и фактически руководил штурмом.

В 23.00 по дворцу открыли огонь орудия Петропавловской крепости. Подвойский утверждал, что сначала прозвучали три холостых выстрела. Это был сигнал, по которому «наши части двинулись вперед», но «баррикады встретили их решительным отпором». «Вдруг, — продолжал Подвойский, — над головами у нас поплыл тупой гул, за ним второй… Это “Аврора” из шестидюймовых посылала свои тяжелые снаряды».

О том, что «Аврора» обстреливала дворец боевыми снарядами, говорили и писали многие. Джон Рид отмечал: «Тротуар под нашими ногами был засыпан штукатуркой, обвалившейся с дворцового карниза, куда ударило два снаряда с “Авроры”. Других повреждений бомбардировка не причинила». Малянтович в мемуарах описывал эпизод, как к ним в кабинет принесли стакан от разорвавшегося снаряда, снаряда, который пробил стену дворца.

Вердеревский осмотрел его и, поставив на стол, сказал: «С “Авроры”…

— Пепельница на стол нашим преемникам, — сказал кто-то…

Нам доложили, что городская дума от лица всех партий посылает депутатов на “Аврору”, чтобы уговорить команду не стрелять…»

И даже к 11 -й годовщине Октября журнал «Огонек» напечатал фотографию стены с дырой с подписью: «Одна из комнат Зимнего дворца с пробитой залпом с “Авроры” стеной в Октябрьские дни 1917 года».

Однако «Правда» еще 27 октября 1917 года напечатала опровержение экипажа корабля, назвавшего эти обвинения «пятном позора на команду крейсера»: «Печать пишет, что “Аврора” открыла огонь по Зимнему дворцу, но знают ли г-да репортеры, что открытый нами огонь из пушек не оставил бы камня на камне не только от Зимнего дворца, но и прилегающих к нему улиц… Не верьте провокационным слухам. Это обычный прием буржуазной прессы забросать грязью и неосновательностью фактов происшествий, строить козни рабочему пролетариату. Что же касается выстрелов с крейсера, то был произведен только один холостой выстрел, обозначающий сигнал для всех судов, стоящих на Неве, и призывающих их к бдительности и готовности».

По наиболее распространенной версии, огонь боевыми снарядами вели все же орудия Петропавловки. Было сделано два выстрела из шестидюймовых орудий и 30—35 из трехдюймовых. Стреляли плохо — только два снаряда попали во дворец. Однако Троцкий потом утверждал, что стрельба сознательно велась «поверху», чтобы не разрушить дворец.

…Атака на дворец возобновилась. Подвойский вспоминал о ней как о «неописуемой какафонии» звуков. Где-то около половины двенадцатого штурмующие смогли преодолеть баррикады из дров на площади. Подвойский писал, как они увидели юнкера-пулеметчика с закопченным порохом лицом и как «один из солдат, почти не останавливаясь, поднял его на штык и побежал дальше». Преодолев баррикады, они ворвались в ворота и заняли двор. «Летят на лестницы. На ступенях схватываются с юнкерами. Опрокидывают их. Бросаются на второй этаж, ломая сопротивление защитников правительства… Как ураган несутся на третий этаж, везде по дороге сметая юнкеров», — вспоминал Подвойский.

«Вообще вся атака Дворца носила совершенно беспорядочный характер, — признавал Антонов-Овсеенко. — Юнкера при нашем входе сопротивления не оказали, и мы свободно проникли вглубь Дворца в поисках Временного правительства… С Чудновским поднимаемся. Пестрая толпа восстания за нами… Обширные залы тускло освещены… Зияет в одном пробоина из трехдюймовки. Повсюду матрасы, оружие, остатки баррикад, огрызки. Юнкера и еще какие-то военные сдавались».

«Двери подъездов по обе стороны главных ворот были распахнуты настежь, — писал Джон Рид, успевший и к этому историческому событию. — Оттуда лился свет, но из огромного здания не доносилось ни звука.

Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату — подвал восточного крыла, откуда расходился лабиринт коридоров и лестниц. Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку. Но как только начался грабеж, кто-то закричал: “Товарищи! Ничего не трогайте! Не берите ничего! Это народное достояние!” Его сразу поддержало не меньше двадцати голосов: “Стой! Клади всё назад! Ничего не брать! Народное достояние!” По коридорам и лестницам все глуше и глуше были слышны замирающие в отдалении крики: “Революционная дисциплина! Народное достояние!”

Мы пошли к левому входу, т. е. к западному крылу дворца. Здесь тоже уже был восстановлен порядок. “Очистить дворец! — кричали красногвардейцы, высовываясь из внутренних дверей. — Идемте, товарищи, пусть все знают, что мы не воры и не бандиты! Все вон из дворца, кроме комиссаров! Поставить часовых!”…»

Штурм, впрочем, не ограничивался лобовой атакой на дворец через площадь. Отдельные группы и агитаторы проникали во дворец через боковые двери и «калитки». Министр путей сообщения Александр Ливеровский записал в дневнике, что еще около 11 часов вечера он встретил юнкеров, которые конвоировали группу арестованных ими «лазутчиков». Но постепенно «лазутчиков» становилось все больше и больше, и в итоге они разоружили самих юнкеров. Со стороны Невы двери в Зимний попросту забыли запереть. Через них, а также через окна во дворец тоже проникали агитаторы, красногвардейцы и просто мародеры. Одну из запертых дверей взломали, позаимствовав для этого топор в соседней с площадью лавке.

«А знаете, как был взят Зимний дворец? — рассказывал Джону Риду один из матросов. — Часов в одиннадцать мы увидели, что со стороны Невы не осталось ни одного юнкера. Тогда мы ворвались в двери и полезли вверх по лестницам, кто в одиночку, а кто маленькими группами. На верхней площадке юнкера задерживали всех и отнимали винтовки. Но наши ребята всё подходили да подходили, пока нас не стало больше. Тогда мы кинулись на юнкеров и отобрали винтовки у них…»

Юнкер Константин де Гайлеш вспоминал, что баррикады на площади еще держались, а большевики уже заняли верхние этажи дворца, пробравшись туда со стороны Эрмитажа или внутреннего двора — с черного хода. «Теперь никто не знает, где нападающие и где защитники, — писал он. — Хаос невообразимый. В одной зале защитники разоружают нападавших, в другой — нападающие разоружают — защитников».

На кухне дворца обнаружили человека, который прятался в большом медном котле. Оказалось, что это еще один из царских поваров. Его не тронули, но потребовали дать что-нибудь поесть. Он открыл какую-то кладовую, в котором оказалась колбаса. В других помещениях встретили раненых солдат в больничных халатах (тогда в части Зимнего размещался военный госпиталь). «Главное, чтобы войне был конец», — говорили они.

Постепенно защита концентрировалась в нижних залах, где находились и министры. Слышались выстрелы и разрывы фанат. Ливеровский услышал феск в соседней комнате. «Оказалось, в коридор с верхней галереи была брошена бомба мафосами, пробравшимися по черным внутренним ходам через лазарет», — писал он. Кстати, мафосов арестовали. Но ненадолго.

«Объявляю вас арестованными…»

Антонов писал, что со своим офядом они проплутали в Зимнем около часа — искали правительство. Это правда — даже далеко не все из защитников дворца знали, где находятся министры. А они с какой-то покорностью и безразличием ожидали развязки в Малой столовой. Они даже точно не знали, в чьих руках дворец.

Около двух часов ночи штурмующие во главе с Антоновым натолкнулись на шеренгу неподвижно стоявших юнкеров с винтовками, «последней гвардии Временного правительства». «“Здесь Временное правительство?” — “Здесь, здесь!” — заюлил какой-то юнкер. — “Я ваш”, — шепнул он мне», — вспоминал Антонов. По словам Антонова, наступавших попытался остановить еще руководитель обороны дворца инженер Петр Пальчинский. Он говорил, что «наши уже договорились с вашими». Но Чудновский схватил его за грудь и объявил арестованным, у юнкеров отобрали винтовки и бросились к двери, за которой сидели министры.

У этой исторической сцены были, впрочем, и другие очевидцы, которые оставили о ней свои воспоминания. Поручик Александр Синегуб, служивший тогда в Школе прапорщиков инженерных войск и участвовавший в обороне Зимнего, писал: «Вот в дверях Пальчинский. Затем маленькая фигурка с острым лицом в темной пиджачной паре и с широкой, как у художников, старой шляпчонке на голове.

А еще несколько дальше звериные рожи скуластых, худых, длинных и плоских, круглых, удивительно глупых лиц. Рожи замерли в созерцании открывшегося их блуждающим, диким взглядам ряда величественных Царей Русского народа, скованных золотом рам…

Мимо прошел Пальчинский, направляясь в кабинет…

Снова вышел Пальчинский и махнул рукой. Шляпенка засеменила к дверям. Толпа ринулась за ним.

“Стой! — кричал Пальчинский, — если будете так напирать, то юнкера откроют огонь!” Упоминание об юнкерах опять сдержало зверье…

“Ну и поиздеваются они над вами, мои дорогие”, — неслось в голове, смотря, как юнкера твердо держали винтовки, готовые по малейшему знаку открыть огонь.

Шляпенка, прокричав еще раз призыв к революционной дисциплине, направилась к нашей нише и совместно с министром через нее прошла в кабинет».

Министр юстиции Временного правительства Павел Малянтович: «И вдруг возник шум где-то и сразу стал расти, шириться и приближаться… Стало вдруг сразу ясно, что это идет конец…

Дверь распахнулась… Вскочил юнкер. Вытянулся во фронт, руки под козырек, лицо взволнованное, но решительное:

— Как прикажет Временное правительство! Защищаться до последнего человека? Мы готовы, если прикажет Временное правительство.

— Этого не надо! Это бесцельно! Это же ясно! Не надо крови! Надо сдаваться, — закричали мы все, не сговариваясь… — Идите скорей! Идите и скажите это! Мы не хотим крови! Мы сдаемся!..

Юнкер вышел… Вся сцена длилась, я думаю, не больше минуты…»

Еще через несколько минут дверь снова распахнулась, и в кабинет влетел «маленький человечек» под напором толпы. «Человечек был в распахнутом пальто, в широкой фетровой шляпе, сдвинутой на затылок, на рыжеватых длинных волосах. В очках. С короткими подстриженными рыжими усиками и небольшой бородкой. Короткая верхняя губа подымалась к носу, когда он говорил. Бесцветные глаза, утомленное лицо…

Почему-то его манишка и воротник особенно привлекли мое внимание и запомнились. Крахмальный, двойной, очень высокий воротник подпирал ему подбородок. Мягкая грудь рубашки вместе с длинным галстуком лезла кверху из жилета к воротнику. И воротничок, и рубашка, и манжеты, и руки были у человечка очень грязны.

Человечек влетел и закричал резким назойливым голоском:

— Где здесь члены Временного правительства?

Мы сидели за столом. Стража уже окружила нас кольцом.

— Временное правительство здесь, — сказал Коновалов[7], продолжая сидеть. — Что вам угодно?

— Объявляю вам, всем вам, членам Временного правительства, что вы арестованы. Я председатель Военно-революционного комитета Антонов[8].

— Члены Временного правительства подчиняются насилию и сдаются, чтобы избежать кровопролития, — сказал Коновалов».

Поручик Александр Синегуб: «Я пропустил войти в дверь шляпенку, а за ним еще несколько человек, за которыми уже и протиснулся в кабинет и остановился у письменного стола перед окном и стал наблюдать.

“Историческая минута!” — мелькнуло в голове.

“Не думай — смотри!” — перебило сознание работу мысли.

И я смотрел.

С величественным спокойствием, какое может быть лишь у отмеченных судьбой сыновей жизни, смотрели частью сидящие, частью стоящие члены Временного правительства на злорадно торжествующую шляпенку, нервно оборачивающуюся то к вошедшим товарищам, то к хранящим мертвенное, пренебрежительное спокойствие членам Временного правительства.

“А это что?..” — поднялся Терещенко[9] и говорил, протянув руку, сжатую в кулак. “Что он говорит?” — и я сделал шаг вперед.

“Сними шляпу”… но его перебивает другой голос: — “Антонов, я вас знаю давно; не издевайтесь, вы этим только выдаете себя, свою невоспитанность! Смотрите, чтобы не пришлось пожалеть; мы не сдались, а лишь подчинились силе, и не забывайте, что ваше преступное дело еще не увенчано окончательным успехом”».

Несмотря на различные акценты в описании этой сцены, вряд ли стоит сомневаться в том, что Антонов-Овсеенко сыграл решающую роль в том, что члены Временного правительства остались целыми и невредимыми. Разгоряченные солдаты, матросы и красногвардейцы кричали, что их надо «прикончить», «приколоть», «расстрелять». А когда поняли, что среди них нет Керенского, то разозлились еще больше. Антонову пришлось прилагать усилия, чтобы успокоить их и призвать «к революционной дисциплине». Когда все немного успокоились, он сел за стол и переписал фамилии министров. Военные сдали револьверы, штатские заявили, что у них оружия нет. «В Зимнем дворце все было кончено, — писал Подвойский. — Я взглянул на часы: четверть третьего».

Где-то после двух часов ночи городской голова Петрограда Григорий Шрейдер позвонил в Зимний дворец. Грубый голос осведомился, кто звонит и «што надо». «Из городской управы, хочу узнать, что у вас делается», — сказал Шрейдер и услышал в ответ: «Я часовой, ничего у нас не делается».

Тем временем министров под конвоем повели в Петропавловскую крепость. Этот не очень долгий путь тоже оказался не самым спокойным. Ворота и подходы ко дворцу были забиты вооруженными участниками захвата Зимнего, и Антонову пришлось стрелять в воздух, чтобы им освободили дорогу. В суматохе шесть человек из министров оказались в толпе, и их чуть не растерзали. Антонов вскочил на баррикаду и потребовал прекратить самосуд. Вокруг «временных» образовали живое кольцо, а каждого министра вели под руки два матроса. Несмотря на это, недавним министром еще пришлось выслушивать в свой адрес угрозы и оскорбления: «В воду их, в воду! Переколоть и в воду!», «Чего там в крепость! Оторвать головы и в воду!»

На этом их «приключения» не закончились. Из какого-то проезжавшего броневика вдруг открыли пулеметный огонь, и Антонов закричал министрам: «Ложись!»- Все попадали на землю. Конвой открыл ответный огонь. Подвойский сообщает в мемуарах, по его словам, о «трагикомическом случае» с министром иностранных дел Михаилом Терещенко. Когда началась стрельба, «конвойные повалили бывшего министра на мостовую и сами спрятались за него, полагая, что он, как человек очень толстый, защитит их от пули. Этот эпизод, крайне возмутивший бывшего министра, окончился, однако, для него без всякого вреда».

Что же, понять возмущение бывшего министра можно. Если все было именно так, поступок конвоиров выглядит не очень достойно.

Но всё действительно обошлось.

Интересно, что по дороге пять человек все же «потерялись». Они сами попросили доставить их в крепость, потому что считали, что там безопаснее.

В крепости министров снова переписали. «Составляю список, — вспоминал Антонов. — “Подпишитесь!” Отказываются. “Для истории!” Подписываются». До нас дошли обрывки разговоров, которые шли в тот момент между «временными» и революционерами. Министр почт и телеграфа Алексей Никитин передал Антонову бумаги: «Это получено от Украинской Центральной Рады, — сказал он. — Теперь это уже вам придется распутывать». «Распутаем», — ответил Антонов. Через месяц он действительно отправится на юг, в том числе и для того, чтобы «распутывать» отношения с Украиной.

«На лице у него, — писал Малянтович, — было какое-то парение. Видимо, душа просилась из тесных оков. Взор был устремлен вдаль. Он не мог себя сдержать.

— Да! — продолжал он в том же тоне, — да! Это будет интересный социальный опыт…

Короткая пауза…

— А Ленин! Если бы вы знали, как он был прекрасен! Впервые он сбросил с себя свой желтый парик и как он говорил. Как он был хорош!

Я с любопытством рассматривал эту курьезную фигурку».

А министр иностранных дел Михаил Терещенко допытывался у матроса с «Авроры»: «Ну и что же вы будете делать дальше?! Как управитесь без интеллигенции?» «Ладно уж, управимся, — отвечал матрос. — Только бы вы не мешали».

Затем министров отвели в камеры. «Это против наших убеждений, — заявил им Антонов. — Мы считаем, что эта крепость не годится для заключения, но делать пока нечего… Во всяком случае, вы будете иметь все, что только возможно в этих условиях. Можете пользоваться своею пищей, читать газеты. Предлагаю каждому сказать, что ему нужно. Я немедленно распоряжусь — все будет доставлено…»

«Глухо хлопает за ними тяжелая дверь Трубецкого бастиона, — вспоминал комиссар крепости Благонравов. — “Туда вам и дорога”, — слышу я возглас одного из товарищей. История, подумал я, скажет то же. Весело прощаюсь с Антоновым и спешу в помещение, чтобы впервые после бессонных ночей соснуть несколько часов».

Штурм Зимнего сразу же оброс мифами. Говорили, что большевики его полностью разграбили, что, конечно, не было правдой. Сами большевики не скрывали, что дворец во время штурма действительно пострадал от мародеров. Однако обвинять их в потворстве грабежам было бы несправедливо. Они пытались пресечь разграбление. Джон Рид описывал такую сцену: «Двое красногвардейцев — солдат и офицер — стояли с револьверами в руках. Позади них за столом сидел другой солдат, вооруженный пером и бумагой… Самочинный комитет останавливал каждого выходящего, выворачивал карманы и ощупывал одежду. Все, что явно не могло быть собственностью обыскиваемого, отбиралось, причем солдат, сидевший за столом, записывал отобранные вещи, а другие сносили их в соседнюю комнату. Здесь были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресс-папье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла…

Виновные либо мрачно молчали, либо оправдывались, как дети. Члены комитета в один голос объясняли, что воровство недостойно народных бойцов. Многие из обличенных сами помогали обыскивать остальных товарищей».

Но, конечно, многое было утрачено навсегда. На Дворцовой площади потом спекулянты продавали украденные из Зимнего вещи. Кстати, кое-что стащили и защитники дворца.

Тогдашние газеты писали, что большевики зверски расправлялись с его защитниками: расстреливали юнкеров, убивали и насиловали женщин из «батальона смерти». Говорили, например, о пятистах убитых женщинах, которых якобы выбрасывали из окон дворца, а многие потом, не в силах пережить позор, сводили счеты с жизнью. Начальник школы прапорщиков Северного фронта полковник Освальд фон Прюссинг писал, к примеру, что на Дворцовой площади лежали «груды убитых большевиков», высотой почти в баррикаду, а большинство из женщин-ударниц были «раздеты, изнасилованы и при посредстве воткнутых в них штыков посажены вертикально на баррикады». Еще говорили, что юнкеров (то ли уже расстрелянных, то ли еще живых) сбрасывали в Неву с мостов.

Большинство из этих слухов потом не подтвердились. Комиссия городской думы провела собственное расследование и 3 ноября огласила результаты. В частности, сообщалось, что из окон Зимнего дворца не было выброшено ни одной женщины, в тот день в Петрограде были изнасилованы трое, а самоубийством покончила одна, причем из-за того, что «разочаровалась в своих идеалах».

Малянтович вспоминал, как уже в Петропавловке к Антонову подошел какой-то солдат и начал что-то шептать. «Антонов поднял голову и сказал ему отрывисто, почти что выкрикнул:

— Нет, не надо задерживать! Отпустить! Снять погоны и отпустить!.. Подождите, товарищ!..

И потом, обращаясь ко всем:

— Вот в чем дело, товарищи, слушайте! Арестованы в Зимнем дворце двадцать три юнкера. Они просидели все время в нашем броневике и никакого участия не принимали… Испугались и просидели. Это наши товарищи подтверждали. Они тут. Так я распорядился отпустить их. Снять с них погоны и отпустить.

— Чего же их отпускать! Судить бы надо! — послышался голос.

— Что вы, товарищ! За что тут судить?! Мы должны быть великодушны! Не надо мстить! Пускай идут!.. Отпустить их!

— Пускай идут! — раздались голоса».

«Я не знаю в истории примеров революционного движения, где замешаны были бы такие огромные массы и которые прошли бы так бескровно», — говорил Троцкий. Он отмечал, что никаких расстрелов «по настроению обеих сторон в тот период быть не могло», и, в общем-то, несмотря на отдельные эксцессы, с ним можно согласиться. В Петрограде количество погибших во время переворота оценивается по различным данным в 6—11 человек. Расстрелы и настоящее кровопролитие начались через несколько дней после взятия Зимнего.

Примерно в 3.10 ночи на II съезде Советов в Смольном было объявлено о падении Зимнего дворца и аресте Временного правительства. Как писал в мемуарах Антонов-Овсеенко, написанное им донесение огласил «в полной тишине председательствующий». Этим «председательствующим» был Лев Каменев, сам еще недавно выступавший против восстания.

Впрочем, у Антонова был «заочный конкурент», который тоже утверждал, что он принес в Смольный новость о падении дворца — Николай Подвойский. Если верить его мемуарам, он сделал это еще раньше, и самому Ленину. «По дороге в Смольный, обдумывая, как я буду докладывать Владимиру Ильичу об огромном количестве невероятно важных событий дня, я предвкушал, с каким восторгом будет слушать меня Ленин, — вспоминал он. — Но когда я почти вбежал в комнату, где находился Владимир Ильич, то застал его чрезвычайно сосредоточенным… Ленин был настолько углублен в работу, что не заметил моего появления. Он готовил декрет о земле. Выслушав мой рассказ, который я закончил словами: “Теперь, Владимир Ильич, все уже кончено”, Ленин продолжал работать».

Далее Подвойский с чувством вспоминал, как «осторожно обняв Владимира Ильича и крепко пожав ему руку», он тихо вышел из комнаты. И тут только понял, что еще ничего не кончено, а всё только еще начиналось.

«Спета ваша песенка, господин народный комиссар!»

Утром 25-го состоялось заседание ЦК партии большевиков. На нем и было придумано название новым министрам, министерствам и всему правительству — народные комиссары, народные комиссариаты и, соответственно, Совет народных комиссаров.

На II съезде Советов помимо знаменитых Декретов о мире и земле был также принят Декрет «Об образовании Рабочего и Крестьянского правительства». Согласно этому документу Совет народных комиссаров именовался «Временным рабочим и крестьянским правительством» и избирался до созыва Учредительного собрания. Об этой любопытной детали потом как-то не вспоминали — ведь Совнарком должен был сдать власть Учредительному собранию. Сдать-то ее сдали, но только через 74 года и совсем не по своей воле.

В новое правительство входили только большевики (левым эсерам предлагали, но они отказались). Председателем Совнаркома стал, разумеется, Ленин. Троцкий занял пост наркома иностранных дел, Сталин возглавил Наркомат по делам национальностей. А вот Наркомата обороны тогда еще не было. Сначала при Совнаркоме существовал Комитет по военным и морским делам (буквально через день его переименовали в Совет народных комиссаров по военным и морским делам). Им управляла «тройка» — прапорщик Николай Крыленко, матрос Павел Дыбенко и подпоручик (его последний чин в армии) Владимир Антонов-Овсеенко. Генералов в распоряжении большевиков тогда не было.

Забегая вперед надо сказать, что идея «коллективного руководства» новым «военным министерством» полностью провалилась. Да и сам Антонов признавал это. «Печален оказался опыт руководства втроем», — отмечал он в мемуарах. 23 ноября появится Народный комиссариат по военным делам, а наркомом станет Николай Подвойский.

Легкость, с которой большевики взяли власть в Петрограде, вовсе не означала их полную победу. Первые «огоньки» Гражданской войны начали разгораться уже 26—27 октября. Керенский двинул на столицу казаков корпуса генерала Краснова. Правда, всего около семисот человек, к которым позже присоединилось около девятисот юнкеров, но слухи о том, что «армия идет на столицу», имели тогда не меньшее значение, чем численность войск. К тому же вечером 26 октября казаки заняли Гатчину, а 28-го — Царское Село. До Питера оставалось совсем мало. В тот же день газета правых эсеров «Дело народа» поместила приказ Краснова, в котором он объявлял о своем походе на Петроград и призывал гарнизон подчиниться Временному правительству.

Руководителем всей обороны Петрограда сначала был назначен Подвойский. (28 октября начальником обороны Петрограда, а потом главнокомандующим войсками Петроградского военного округа и командующим войсками, действовавшими против войск Керенского—Краснова, стал Михаил Муравьев — подполковник, заявлявший о своей поддержке левых эсеров.)

Дыбенко получил под свое командование левый фланг обороны, а Антонов — правый. 27 октября они выехали на фронт. С ними отправились Джон Рид и его коллеги — американские журналисты. «Перед дверью Смольного стоял автомобиль, — писал Рид. — К его крылу прислонился худой человек в толстых очках, под которыми его покрасневшие глаза казались еще больше. Засунув руки в карманы потертого пальто, он через силу произносил какие-то слова. Тут же беспокойно похаживал взад и вперед рослый бородатый матрос с ясными молодыми глазами. На ходу он рассеянно поигрывал неразлучным огромным револьвером синей стали. Это были Антонов и Дыбенко».

Вскоре у их автомобиля лопнула шина. В мемуарах Антонов утверждал, что тогда они реквизировали шикарный автомобиль «Рено», в котором ехал греческий консул. Тот пытался возражать: «Во имя греческого короля…», но получил ответ: «Во имя греческого пролетариата!»

У Джона Рида эта сцена выглядит по-другому: сначала Антонов остановил автомобиль, за рулем которого сидел какой-то солдат. Отдавать машину он категорически отказался. Дальше последовал такой разговор:

«Да вы знаете, кто я такой?» — и Антонов показал бумагу, в которой значилось, что он назначен главнокомандующим всеми армиями Российской республики и что все и каждый обязаны повиноваться ему без всяких разговоров.

«Хоть бы вы были сам дьявол, мне все равно! — с жаром ответил солдат. — Эта машина принадлежит первому пулеметному полку, и мы везем в ней боеприпасы. Не видать вам этой машины…»

В это-то время и появился «Рено». Правда, Рид описывает его как «старое и разбитое [авто] под итальянским флагом». Из него высадили толстого «гражданина в роскошной шубе, и высшее командование поехало дальше».

На фронте Антонов пробыл недолго — вскоре он вернулся в Петроград, где по заданию Ленина организовывал оборону города. Утром 29-го он ехал в Петропавловскую крепость. По дороге задремал. Проснулся от резкого толчка и криков — машину окружили юнкера с револьверами и винтовками. Его узнали: «А, народный комиссар! Очень приятно!» Затем отвели в здание телефонной станции, которая была захвачена ими. Теперь уже сам Антонов испытал то, что чувствовали три дня назад министры Временного правительства в Зимнем дворце. Юнкера кричали: «Кокнуть его! Пристрелить, и готово! Спета ваша песенка, господин народный комиссар!» Но один из их командиров распорядился: «Не трогать его!»

Что же произошло? 29 октября в Петрограде поднял восстание Комитет спасения Родины и революции. Он был создан еще 25—26 октября, и в него входили представители различных партий, организаций, профсоюзов и общественные деятели, не поддержавшие выступление большевиков. Председателем комитета стал правый эсер Абрам Гоц, а командующим «войсками спасения», которые состояли в основном из юнкеров, — смещенный большевиками командующий войсками Петроградского военного округа полковник Георгий Полковников.

Воззвания комитета с призывами не исполнять приказы ВРК, воссоздать Временное правительство и встать «на защиту Родины и революции» появились в Петрограде уже 26 октября. А 29-го началось восстание. «Петроград, — писал Джон Рид, — был разбужен треском ружейной перестрелки и громким топотом марширующих людей. Под серым небом дул холодный ветер, предвещая снег. На рассвете сильные отряды юнкеров заняли военную гостиницу и телеграф, но после кровопролитного боя были выбиты. Телефонная станция была осаждена матросами, которые залегли за баррикадами, построенными из бочек, ящиков и листов жести посреди Морской, или укрылись на углу Гороховой и Исаакиевской площади, обстреливая всех проходящих и проезжающих».

«Войска спасения» добились некоторых успехов — они захватили телефонную станцию, отключили Смольный, арестовали нескольких комиссаров и разоружили красногвардейцев. Однако перевес был не на их стороне. Основная масса войск в Петрограде комитет не поддержала, а сторонники ВРК начали контрнаступление. Они осадили юнкерские училища — главные центры сопротивления восставших. Начались бои. По описанию штурма Владимирского училища в книге Джона Рида, который однозначно симпатизировал большевикам, можно понять, насколько ожесточенными они были: «В половине двенадцатого прибыли три полевых орудия. Юнкерам снова предложили сдаться, но вместо ответа они открыли стрельбу и убили двух советских делегатов, шедших под белым флагом. Тогда началась настоящая бомбардировка. В стенах училища были пробиты огромные бреши. Юнкера отчаянно защищались; шумные волны красногвардейцев, шедших в атаку, разбивались ожесточенным огнем…

Советские силы, доведенные до бешенства неудачами и потерями, заливали разбитое здание морем стали и огня. Сами их предводители не могли остановить ужасной бомбардировки. Комиссар Смольного, по фамилии Кириллов, попытался сделать это, но ему пригрозили самосудом. Красногвардейцев ничто не могло остановить.

В половине третьего юнкера подняли белый флаг: они готовы сдаться, если им гарантируют безопасность. Обещание было дано. Тысячи солдат и красногвардейцев с криком и шумом ворвались во все окна, двери и бреши в стенах. Прежде чем удалось остановить их, пять юнкеров были заколоты насмерть. Остальных, около двухсот, под конвоем отправили в Петропавловскую крепость группами по нескольку человек, чтобы не привлекать внимания толпы. Однако по дороге толпа набросилась на одну из таких групп и растерзала еще восемь юнкеров…»

Число погибших в боях, расстрелянных и убитых на улицах Петрограда в тот день, и сегодня точно не известно. По некоторым данным, оно составляет около двухсот человек. Это, по существу, был один из первых кровавых актов надвигающейся Гражданской войны.

Антонову тогда повезло — арестованного члена нового правительства юнкера точно так же могли расстрелять. Времени для этого у них было достаточно — Антонов находился в их руках почти сутки. По версии Джона Рида, спасло его то, что его коллега — американский журналист-социалист Альберт Вильямс предложил юнкерам свое посредничество. На условиях — они выпустят Антонова, а им сохранят жизнь.

Вильямса привели к Антонову, и тот согласился на обмен. Вскоре в здание ворвалась вооруженная толпа. Момент был критическим — юнкеров явно собирались перебить на месте. Антонову и Вильямсу с трудом удавалось их удерживать. Вероятно, в состоянии стресса Вильямс неожиданно для самого себя начал читать стихи по-английски. Этим он на несколько минут отвлек толпу. Антонов под конвоем начал выводить юнкеров на улицу. «Но некоторые из них, перепугавшись, пытались бежать по крыше или спрятаться на чердаке, — писал Джон Рид. — Их переловили и выбросили на улицу».

В последующие дни еще выходившие в Петрограде оппозиционные большевикам газеты сообщали о расстрелах юнкеров, проводившихся, в частности, в Петропавловской крепости. Писали, что расстрелы проводились и по приказу Антонова. Насколько это соответствует действительности — сказать трудно. Подтверждений этим рассказам нет, но и вряд ли стоить игнорировать их полностью.

В тот же день Троцкий заявил: «Мы хотели избежать кровопролития. Но теперь, когда кровь уже пролита, есть только один путь — беспощадная борьба. Думать, что мы можем победить какими-либо другими средствами, — ребячество… Наши споры теперь разрешаются на улицах. Решительный шаг сделан. Мы все и, в частности, лично я берем на себя ответственность за все происходящее… За каждого убитого революционера мы убьем пять контрреволюционеров».

Освободившись из-под ареста, Антонов предложил новому главнокомандующему Муравьеву использовать его в борьбе с наступающими частями Краснова—Керенского. В июле 1918 года Муравьев поднимет восстание против большевиков и будет убит, так что не удивительна та весьма противоречивая характеристика, которую дал ему Антонов в мемуарах: «Пафос Дон-Кихота и тот же рыцарь печального образа по политической беспомощности и самопреклонению».

Антонов стал заместителем Муравьева по политической части. Он признавал, что командующий проявил на своем посту способности и большую энергию. Главное — он одним из первых революционных руководителей сумел убедить вернуться к своим непосредственным обязанностям многих офицеров. Но, конечно, не только этим можно объяснить успехи большевиков и их союзников под Петроградом. Они сумели направить на фронт более десяти тысяч человек — солдат, матросов, красногвардейцев, рабочих. 30 октября они отбили атаку сил Краснова в районе Пулковских высот и сами перешли в наступление. Вскоре было взято Царское Село. В Гатчину для переговоров с казаками отправилась делегация во главе с Дыбенко.

Во время переговоров Дыбенко в шутку предложил казакам «обменять Керенского на Ленина». Керенский, переодевшись матросом, бежал на автомобиле. Воевать большинство казаков не хотели — большевики обещали отпустить их домой, и они не понимали, почему должны умирать за Керенского, которого многие из них терпеть не могли и который к тому же еще и сбежал. В общем, уже 1 ноября Гатчина была занята отрядами сил ВРК. Казаков отпустили. Генерал Краснов был арестован. По советской версии, его потом освободили под «честное слово офицера, что он не будет более бороться против Советской власти». По другой версии, генерал бежал. Он уехал на Дон, где в марте 1918 года снова начал борьбу с большевиками[10].

30 октября Муравьев разослал телеграмму:

«Всем Советам рабочих и солдатских депутатов.

30 октября, в ожесточенном бою под Царским Селом, революционная армия наголову разбила контрреволюционные войска Керенского и Краснова.

Именем революционного правительства призываю все вверенные полки дать отпор врагам революционной демократии и принять все меры к захвату Керенского, а также к недопущению подобных авантюр, грозящих завоеваниям революции и торжеству пролетариата.

Да здравствует революционная армия!»

Первого ноября в Гатчину приехали Муравьев и Антонов. Ходили слухи, что Керенский еще здесь — они тут же распорядились начать его поиски в подвалах гатчинского дворца. «Со свечами в руках шарим с пестрой толпой в их глубине, — вспоминал Антонов. — Трах-тах! Кто-то выпа

лил в промелькнувшую тень. Померещилось… Нет Керенского. Сгинул. Говорят, сбежал, переодевшись девицей… Так бесславно окончился авантюрный роман ваш, Александр Федорович!»

Знал бы тогда Антонов, как закончится его собственный, революционный роман…

Война и оппозиция

Октябрьские дни 1917 года были «пиком» революционно-политической карьеры Антонова-Овсеенко. Не то чтобы сразу после них она резко пошла вниз, но, несмотря на то, что судьба отпустила ему еще двадцать лет жизни, никогда больше Антонов не находился так близко от самого эпицентра исторических событий и никогда больше так сильно не мог лично влиять на их ход. Тем не менее бурных событий в его жизни хватало.

С конца 1917-го по 1921 год он на различных фронтах Гражданской войны. Потом Антонов напишет обстоятельные мемуары, так и названные — «Записки о Гражданской войне». В четырех томах — более тысячи страниц. Воспоминания выходили в свет на протяжении девяти лет с 1924 по 1933 год, а потом не переиздавались 80—90 лет. И понятно почему — Антонов (особенно в первых томах) часто упоминал Троцкого, Муравьева и других деятелей, ставших потом «врагами народа». Да и он сам оказался в их числе.

Девятого ноября 1917 года Антонов-Овсеенко сменил Михаила Муравьева на посту командующего войсками Петроградского военного округа. Но уже через месяц он отправился в Харьков для организации борьбы с начавшимся на Дону выступлением под руководством атамана Войска Донского генерала Алексея Каледина. К тому же на Дону формировалась белая Добровольческая армия во главе с генералами Лавром Корниловым, Михаилом Алексеевым и Антоном Деникиным. А украинская Центральная рада[11] в Киеве отказывалась пропускать революционные войска на Дон.

Гражданская война разгоралась — она была ожесточенной с обеих сторон. Репрессии, расстрелы, аресты, самочинные реквизиции становились обычными реалиями того времени. Признавал это и Антонов. С одной стороны, он отмечал, что пытался всячески бороться с этими явлениями, с другой — в мемуарах он упоминал о случаях, когда сам отдавал приказы о расстрелах. Расстреляли, например, одного красногвардейца, которого уличили в «весьма скверных поступках». Были также расстреляны двое белогвардейцев, которые выдавали себя за рабочих. «Вот и все случаи моей бессудной расправы за этот период», — утверждал он.

Известен и следующий эпизод в Харькове: местные рабочие попросили Антонова-Овсеенко помочь им получить заработную плату, которую владельцы харьковских предприятий отказались выплатить, протестуя против введения восьмичасового рабочего дня. Антонов собрал этих владельцев, угостил их чаем и потребовал миллион рублей немедленно. Когда же те отказались выполнить это требование, посадил их в вагон и предупредил, что отправит их в рудники. После этого деньги сразу же собрали.

«Решительность» Антонова очень понравилась Ленину. Он приветствовал ее «от всей души», а особенно — «арест миллионеров-саботажников». «Советую отправить их на полгода на принудительные работы в рудники», — писал Ильич.

Но действия Антонова привели к бурной дискуссии в Совнаркоме. Их осудили левые эсеры, вошедшие в декабре 1917 года в СНК. Ленин, как следует из протоколов заседаний Совнаркома, выступал по этому вопросу семь раз, отстаивая право на репрессии. 1 января 1918 года СНК все же одобрил действия Антонова-Овсеенко и предоставил ему право применять репрессии против контрреволюционеров и саботажников.

В области «решительных мер» на Украине особенно отличился тот самый Михаил Муравьев, который недавно командовал обороной Петрограда. Сначала Ан тонов сделал его начальником своего штаба, потом по его рекомендации он был назначен командующим советскими войсками при наступлении на Киев. Это, кстати, был один из первых случаев, когда командование такой крупной группировкой доверили бывшему офицеру царской армии.

В мемуарах Антонов посвятил Муравьеву целую главу, отметив положительные и отрицательные черты его характера. Из последних: фанфаронство, самовлюбленность, «политическое недомыслие» и жестокость, которой, по словам Антонова, он любил кичиться. Действительно, взяв Киев 26 января (8 февраля) 1918 года, Муравьев начал в городе настоящий террор, который остался в истории под названием «муравьевского». Перед штурмом Киева он приказал своим войскам «беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и врагов революции».

«Я приказал артиллерии бить по высотным и богатым дворцам, по церквям и попам…» — докладывал он Ленину и Антонову-Овсеенко о взятии Киева. «Я занял город, бил по дворцам и церквям… бил, никому не давая пощады! — писал он в одном из воззваний. — 28 января Дума (Киева) просила перемирия. В ответ я приказал душить их газами. Сотни генералов, а может, и тысячи были безжалостно убиты… Так мы мстили».

Заняв город, Муравьев наложил на киевскую буржуазию контрибуцию в 10 миллионов рублей на содержание советских войск, организацию работ для безработных рабочих и помощи семьям погибших революционеров. При этом он тоже жаловался Ленину на самочинные реквизиции и грабежи, которые проводили в Киеве его солдаты. Действия Муравьева, утверждал Антонов, взволновали «нашу партийную организацию и советские власти». Тем более что в глазах киевлян он был «оккупантом» — пришельцем с советского севера. Вскоре его убрали из Киева, но террор продолжался — по некоторым данным, к началу марта 1918 года, когда после подписания Брестского мира советские войска оставили Киев, в городе было убито до пяти тысяч человек.

После Киева Муравьев был назначен командующим войсками на Румынском фронте, командовал он и войсками Одесской советской республики, возникшей в январе 1918 года. Здесь он сразу «прославился» тем же — террором. Муравьев потребовал от местной буржуазии «положить в Государственный банк десять миллионов на мое имя», иначе, заявлял он: «Черноморский флот мною сосредоточен, и я вам говорю, что от ваших дворцов ничего не останется, если вы не придете мне на помощь! С камнем на шее я утоплю вас в воде и отдам семьи ваши на растерзание… Дайте немного денег… Я знаю этот город. Деньги есть»..

«Русская революция, подобно Христу, появилась с Востока, — писал Муравьев. — На нее смотрит весь мир. Мы — Мессия, мы — Христос, от которого ждет спасения мировой пролетариат. Я Одессу ни за что не отдам! Я не оставлю камня на камне в этом прекрасном городе. В пепелище я превращу это великолепное здание театра… Да здравствует всеобщий бунт, всеобщий мятеж!» Впрочем, Одессу он, к счастью, не разрушил, но и защитить ее не смог — 11—12 марта в нее вступили австро-венгерские и немецкие войска. Антонов потом отмечал, что город сдали «самым подлым образом».

Впрочем, после падения Одессы он не оставил Муравьева, предложив ему вновь стать своим начальником штаба. Однако вскоре Муравьев уехал в Москву, там был арестован по обвинению в злоупотреблении властью и связях с анархистами, но вскоре выпущен. По инициативе Антонова-Овсеенко Ленин предложил ему пост командующего Кавказской советской армией, однако кавказские большевики категорически возражали против его кандидатуры. Потом был назначен командующим Восточным фронтом и 10 июля поднял восстание в Симбирске, объявив о разрыве Брестского мира с Германией и провозгласив себя «главкомом армии, действовавшей против Германии»». Предлагал создать «Поволжскую советскую республику» во главе с лидерами левых эсеров.

Одиннадцатого июля 1918 года Муравьев был убит на заседании исполкома губернского Совета в Симбирске. Эти события Антонов назвал в мемуарах «трагическим выступлением». Он считал, что его «протеже» Муравьев пошел на это из-за уязвленного самолюбия, недовольный тем, что ему не доверяли, и из-за желания «играть независимую роль» и вырваться из-под «опеки» большевиков и комиссаров.

«Вперед, в Европу!»

С марта по май 1918 года Антонов-Овсеенко — Верховный главнокомандующий советскими войсками Юга России, в состав которых входили вооруженные отряды Украинской, Одесской, Донецко-Криворожской и Таврической советских республик.

В сентябре—октябре 1918 года он уже на Восточном фронте.

В ноябре недолго командовал группой войск Курского направления.

В декабре 1918-го — январе 1919 года — 2-й Украинской советской армией, действовавшей против немцев[12] и войск украинской Директории («петлюровцев»),

В январе—мае 1919 года был командующим Украинским фронтом.

В мае—июне 1919 года — командующим всеми вооруженными силами Украинской ССР.

В этот отрезок времени в его биографии можно найти немало крайне любопытных страниц. Одна из них — планы прорыва в Европу, Румынию и Венгрию. «Поход против Румынии, — писал Антонов, — стал представляться нам не только как поддержка изнывающих братьев оккупированной румынами Бессарабии, но как задача развязывания европейской революции, задача прорыва в Европу». По сути именно он, Антонов-Овсеенко, мог стать летом 1919 года первым красным полководцем, прорвавшимся в Европу.

Двадцать первого марта к власти в Венгрии пришли социал-демократы и коммунисты. Они объединились в одну партию и провозгласили Венгерскую советскую республику. Таким образом, революция в Венгрии совершилась почти мирным путем. В Венгрии начались преобразования по образцу Советской России. Позже, в июне, Венгрию провозгласили социалистической федеративной советской республикой (ВСФСР), была принята конституция, разработанная по образцу Конституции РСФСР. Новости о создании в Венгрии советской республики Антонов-Овсеенко назвал «бодрящей и вместе с тем призывной вестью». «Венгрия, — писал он, — наш авангард, продвинутый вглубь Западной Европы».

Шестого апреля 1919 года Красная армия взяла Одессу. Точнее, Одессу взяла 1-я Заднепровская бригада (позже развернутая в дивизию) под командованием Никифора Григорьева. Он же был назначен и комендантом города. Григорьев — один из ярких представителей так называемой «атаманщины» времен Гражданской войны. Штабс-капитан царской армии, подполковник армии Украинской Народной Республики, потом — командир крупного партизанского соединения, с которым воевал против немцев и австрийцев и подчинялся Петлюре. В феврале 1919 года Григорьев согласился присоединиться к Красной армии Украины, его отряд стал именоваться бригадой, а он сам — комбригом.

После занятия Одессы Григорьева представили к награждению орденом Красного Знамени за то, что он «лично показал пример мужества в боях на передовых линиях, под ним было убито два коня и одежда прострелена в нескольких местах». 25 апреля приказом Антонова-Овсеенко Григорьев был назначен начальником 6-й Украинской стрелковой дивизии. Именно его дивизия и должна была стать главной ударной силой прорыва в Европу. В конце апреля ее решили сосредоточить на границе с Румынией с целью освобождения Бессарабии и дальнейшего похода на помощь Советской Венгрии.

На Григорьева возлагали большие надежды. Председатель Совнаркома Украины Христиан Раковский призывал: «Перед победителями под Одессой открываются новые перспективы: к нам взывают о помощи восставшие рабочие и крестьяне Бессарабии, Буковины и Галиции. Им через Карпаты протягивает руки Красная армия Венгерской Советской Социалистической Республики… Да здравствует Красная армия Всемирной Советской республики! Да здравствует мировая революция!»

Рассчитывал на Григорьева и Антонов-Овсеенко. Сохранилась фотография, на которой они сняты вместе. Антонов называл его «красным маршалом» и «освободителем Европы», хотя к нему уже поступали сообщения о ненадежности атамана-комдива и жалобы на поведение бойцов его дивизии: грабежи, расстрелы, реквизиции. Григорьев возмущался. Он утверждал, что является жертвой провокаций. «Провокациям нет предела, — жаловался он Антонову. — Мое имя треплют, как хотят…»

В мемуарах Антонов приводит стенограммы длительных телеграфных переговоров с Григорьевым, в которых он до последней возможности уговаривал его не выступать против советской власти даже тогда, когда Григорьев уже решил поднять мятеж. 1 мая правительства РСФСР и Украины предъявили Румынии ультиматум — за 24 часа очистить от своих войск Бессарабию. 3 мая Украина предъявила такой же ультиматум в отношении Буковины. Румыны оставили их без ответа, но уже 4 мая ЦИК Украины торжественно пообещал прийти на помощь Венгрии. 7 мая Антонов-Овсеенко приказал 3-й Украинской армии, в состав которой входила и дивизия Григорьева, наступать на Румынию «для освобождения угнетенной Бессарабии и помощи Венгерской революции». Казалось бы, «красный прорыв в Европу» действительно начнется со дня на день.

Венгрия оказалась в сложном положении. 16 апреля против нее начала наступление румынская армия, а 27-го — чехословацкая. Впрочем, Венгерская Красная армия остановила их продвижение. Более того, она перешла в контрнаступление. Чехословацкие войска были отброшены к Карпатам, а в результате похода венгров в Словакию там была провозглашена Словацкая советская республика. Момент для прорыва через Карпаты и Бессарабию украинской Красной армии действительно был удобным. Венгерское революционное правительство периодически обращалось за помощью к Москве и Харькову (тогда столице УССР). Однако помощь Венгрии запаздывала. На этот раз обстоятельства складывались не в пользу «похода в Европу».

В начале мая резко обострились отношения Григорьева с командованием 3-й Украинской советской армии, которое требовало от него навести порядок в дивизии. Григорьева даже попытались арестовать, но он расстрелял посланных для этого к нему чекистов. 8 мая Григорьев объявил о разрыве с украинским советским правительством «авантюриста Раковского», призвал создавать повстанческие отряды и «вольные Советы». Он двинул свою дивизию на Екатеринослав, Полтаву и Киев. 11—12 мая его войска взяли Екатеринослав. На сторону Григорьева переходили и части Красной армии. Восстания против большевиков начались в Белой Церкви, Херсоне, Очакове, Лубнах, Павлограде, Николаеве, Бердичеве.

В первые дни восстания Антонов еще надеялся, что сможет уладить дело миром, «принудив Григорьева идти в Бессарабию». Тем более что тот сам считал Антонова одним из немногих «честных людей из коммунистов». 10 мая они долго вели переговоры по телеграфу, но ни к чему так и не пришли. Интересная деталь — как следует из стенограммы переговоров, Антонов обещал, что употребит все свое влияние, чтобы уладить дело без кровопролития. Но в мемуарах, в примечании к этим словам, он объясняет, что уже во время разговора с Григорьевым давал распоряжения к подавлению его восстания. Для этих мер нужно было выиграть хотя бы несколько часов, отсюда, по его словам, все это его «дипломатичанье».

Подавление восстания заняло весь май. К концу месяца все города, занятые Григорьевым, были очищены от его войск. Сам он с оставшимися людьми объединился с повстанцами Нестора Махно, который в тот момент тоже воевал против большевиков. Однако между ними существовали серьезные противоречия, и 27 июля Григорьев был убит махновцами, которые обвиняли его в связях с белыми и погромах.

«Бунт Григорьева, — писал Антонов, — сорвал уже вполне подготовленную военную операцию против Румынии». Однако, по его словам, подготовка к «походу в Европу» не прекращалась. Для него были сформированы две дивизии — Бессарабская и Интернациональная. Антонов сообщал Ленину, что все равно рассчитывает осуществить поход против Румынии. Однако обстоятельства и далее складывались не в его пользу. 2 июня в Киев приехал Троцкий. Он заявил, что главная опасность для Республики складывается на Южном фронте, где перешли в наступление белые войска Вооруженных сил Юга России под общим командованием генерала Антона Деникина. Все силы на Украине, сказал Троцкий, необходимо подчинить задаче содействия Южному фронту. Еще через несколько дней было принято решение о ликвидации Украинского фронта. Часть его войск передали Западному, а часть — Южному фронтам. 16 июня Антонов подписал свой последний приказ в качестве командующего Украинским фронтом. «Новые задачи, стоящие перед украинскими армиями, сливаются с задачами армий Российского фронта и требуют упрощения командования и сосредоточения военной воли», — отмечал он.

«Сосредоточение военной воли» привело к тому, что «красный прорыв в Европу» в 1919 году так и не состоялся. Советская Венгрия вынуждена была вести борьбу одна. 4 августа в Будапешт вошли румынские войска, венгерская республика пала. Антонову-Овсеенко так и не суждено было стать первым красным полководцем, который бы осуществил «революционный прорыв в Европу». Да и вообще его военная часть биографии заканчивалась не очень весело. На других фронтах места для него не нашлось, и когда через год с небольшим Красная армия одержит победу в европейской части России (в Сибири и на Дальнем Востоке война продлится еще два года), он будет уже на совсем другой работе, в тылу. Больше к «полководческой» работе он не вернется, хотя с боевыми действиями ему еще предстоит столкнуться не раз. Как и многим из тех, кто прошел фронты Гражданской войны.

«Расстреливать на месте без суда»

Почти полтора года Антонов работал на разных должностях. Обычное дело для партийного функционера. Главное — политическая преданность, а характер конкретной работы может быть разнообразным.

Сначала он — уполномоченный ВЦИК по продразверстке в Витебской губернии. Другими словами, ему нужно было обеспечить изъятие хлеба для государства у крестьян. А уж кого ненавидели деревенские мужики больше всего, так это советские продотряды… Затем его перебросили в Тамбовскую губернию — сначала тоже уполномоченным ВЦИК, а потом и председателем Тамбовского губкома партии и губисполкома. Авторы советских биографий Антонова особо подчеркивали, что он не был сторонником «голого администрирования», а всегда пытался убеждать крестьян в правильности политики, которую проводили большевики. Но что-то подсказывает, что если и так, то убедить ему тамбовских крестьян до конца не удалось, и в августе

1920 года — как раз после его пребывания в губернии — там началось одно из крупнейших крестьянских восстаний в Советской России. Тогда Антонова-Овсеенко снова направили в Тамбов — подавлять его.

Правда, до возвращения в Тамбов он еще успел поработать на других должностях. С апреля 1920 года — заместителем председателя Главкомтруда и членом Коллегии Наркомтруда (занимался, в частности, проведением мобилизаций в «трудовые армии»), С ноября 1920-го по январь

1921 года — членом Коллегии Наркомата внутренних дел и заместителем председателя Малого Совнаркома, потом, до февраля 1921 года — уполномоченным ВЦИК по Пермской губернии (председателем Совета, губкома и губполитпросвета). Наконец, в середине февраля 1921 года его назначают председателем Полномочной комиссии ВЦИК по борьбе с бандитизмом в Тамбовской губернии. К тому времени там уже вовсю полыхала настоящая крестьянская война.

В 1920 году Тамбовскую губернию поразила засуха, и хлеба было собрано всего 12 миллионов пудов. Однако продразверстка не была уменьшена, составив 11,5 миллиона пудов.

Восстание началось 15 августа 1920 года в селе Хитрово, где местные крестьяне разоружили продотряд. Через четыре дня еще в нескольких селах были разоружены или уничтожены продотряды. Восстание быстро распространялось, причем повстанцы ликвидировали органы советской власти и брали ее в свои руки. Попытки подавить его с помощью карательных экспедиций терпели крах. 14 ноября 1920 года повстанцы создали Объединенную партизанскую армию Тамбовского края, которую возглавил бывший поручик Петр Токмаков. Главным оперативным штабом восстания руководил 32-летний эсер Александр Антонов (собственно, по его фамилии восстание в Тамбовской области и начали называть «антоновщиной»). Повстанцы создали собственные органы власти и собственную политическую организацию — Союз трудового крестьянства. Они провозгласили необходимость свержения режима большевиков, выступили за созыв Учредительного собрания, восстановление политических и экономических свобод.

Повстанческая армия достигла численности в 50 тысяч человек. К весне 1921 года она контролировала почти всю Тамбовскую губернию (советская власть сохранялась только в городах). 20 мая 1921 года было провозглашено создание Временной демократической республики Тамбовского партизанского края.

С февраля 1921-го подавлением восстания занялись всерьез. Во многом это объяснялось тем, что война на юге и западе России практически закончилась, и появилась возможность перебросить части Красной армии против тамбовских повстанцев. Впрочем, советская власть действовала не только кнутом, но и пряником. В начале года, особенно после мартовского восстания моряков в Кронштадте, которое проходило почти под такими же лозунгами, как и крестьянская война на Тамбовщине, Ленин уже отчетливо понимал необходимость изменения политического курса. 12 февраля на территории Тамбовской губернии было остановлено выполнение продовольственной разверстки, а в марте 1921 года X съезд РКП(б) принял решение вообще отменить продовольственную разверстку, вместо которой вводили фиксированный продовольственный налог.

В самой Тамбовской губернии власти начали мощную пропагандистскую операцию. Было широко объявлено о том, что проводится «двухнедельник» добровольной явки с повинной. С участием Антонова-Овсеенко было составлено обращение «Ко всем участникам бандитских шаек» — в нем гарантировали полное прощение всем, кто «явятся добровольно и с оружием в штаб Красных Войск». При этом дезертиров из Красной армии обещали снова направить на службу без всякого наказания, а крестьян распустить по домам «под честное слово». Руководителям же повстанцев обещали «гласный суд», но «без применения высшей меры наказания».

Обращение и другие пропагандистские материалы печатались в виде листовок, которые разбрасывались с самолетов над лесами. Нужно отметить, что эту сторону операции на Тамбовщине Антонов-Овсеенко организовывал не только по долгу службы, но и, так сказать, по велению души. Журналистика, публицистика, газетное дело никогда не оставляли его равнодушным. Сохранились воспоминания тамбовского писателя Семена Евгенова, который в 1921 году работал в газете «Известия Тамбовского Совета рабочих и солдатских депутатов». По его словам, Антонов-Овсеенко заходил в редакцию почти ежедневно. «Журналистика, — писал Евгенов, — несомненно, была его любимым делом… Он и нам подсказывал множество тем. А как он просматривал только что сверстанную и оттиснутую, еще сырую газетную полосу, с каким удовольствием вдыхал самый запах типографской краски!»

Пропаганда и отмена продразверстки дали определенные результаты. Некоторые из повстанцев действительно складывали оружие. К 12 апреля 1921 года с оружием «добровольно явились» около семи тысяч человек. Правда, в основном это были мобилизованные повстанцами крестьяне.

Однако крестьянская война в целом не затихала. Да и отношение крестьян к советской власти оставалось вполне враждебным. Нужно отдать должное Антонову-Овсеенко — он очень точно заметил, что причина этого не только в продразверстке, которую уже отменили, но и в насильственном насаждении в деревне новых способов землевладения — колхозов и совхозов. Об этом он писал Ленину еще в июле 1921 года, когда до сталинской «сплошной коллективизации» в стране еще оставалось почти десять лет. «Отношение к совхозам (через них и к Советской власти), — отмечал он, — почти повсеместно у крестьян враждебное. Столь же враждебное отношение встречают в большинстве своем и усердно насаждавшиеся до последнего времени колхозы: по коллективизации Тамб[овская] губ[ерния] идет впереди других».

Двадцать седьмого апреля Политбюро ЦК РКП(б) назначило командующим войсками Тамбовской губернии Михаила Тухачевского (всего лишь за месяц до этого он успешно подавил восстание в Кронштадте). На Тамбовщину стягивались войска и техника — сюда были, в частности, переброшены отборная кавалерийская бригада Григория Котовского, московские и орловские курсанты, слушатели Военной академии РККА, коммунисты и рабочие. К 1 мая численность советских войск достигла сорока тысяч человек при 63 орудиях, четырех бронепоездах, девяти броневиках и двух авиаотрядах (они назывались Военно-воздушными силами войск Тамбовской губернии). С повстанцами начали воевать по всем правилам.

Несмотря на то что Красная армия нанесла антоновцам несколько тяжелых поражений, кампания шла тяжело. Местное население в основном поддерживало восставших, укрывало их бойцов и командиров, помогало им продовольствием. Или, например, отказывались называть свои фамилии чекистам, чтобы не дать им возможности составить списки скрывающихся повстанцев. Тогда полномочная комиссия ВЦИК объявила о начале репрессий против тех, кто будет оказывать содействие «участникам бандитских шаек» в любой форме. Приказы комиссии на этот счет подписаны Антоновым-Овсеенко и Тухачевским. Долгое время они не публиковались, и это не случайно — и тогда, и тем более сейчас они выглядели и выглядят, мягко говоря, жутковатыми.

Приказ № 171 от 11 июня 1921 года: «Начиная с 1 июня решительная борьба с бандитизмом дает быстрое успокоение края. Советская власть последовательно восстанавливается, и трудовое крестьянство переходит к мирному и спокойному труду.

Банда Антонова решительными действиями наших войск разбита, рассеяна и вылавливается поодиночке.

Дабы окончательно искоренить эсеро-бандитские корни и в дополнение к ранее отданным распоряжениям Полномочная комиссия ВЦИК приказывает:

1. Граждан, отказывающихся называть свое имя, расстреливать на месте без суда.

2. Селениям, в которых скрывается оружие… объявлять приговор об изъятии заложников и расстреливать таковых в случае несдачи оружия.

3. В случае нахождения спрятанного оружия расстреливать на месте без суда старшего работника в семье.

4. Семья, в доме которой укрылся бандит, подлежит аресту и высылке из губернии, имущество ее конфискуется, старший работник в этой семье расстреливается без суда.

5. Семьи, укрывающие членов семьи или имущество бандитов, рассматривать как бандитов, и старшего работника этой семьи расстреливать на месте без суда.

6. В случае бегства семьи бандита имущество таковой распределять между верными Советской власти крестьянами, а оставленные дома сжигать или разбирать.

7. Настоящий приказ проводить в жизнь сурово и беспощадно.

Председатель Полномочной комиссии ВЦИК Антонов-Овсеенко

Командующий войсками Тухачевский».

Приказ № 116 от 23 июня 1921 года: «Опыт первого боеучастка показывает большую пригодность для быстрого очищения от бандитизма известных районов по следующему способу чистки.

Намечаются наиболее бандитски настроенные волости, и туда выезжают представители политкомиссии, особотделения, отделения реввоентрибунала и командования, вместе с частями, назначенными для проведения чистки. По прибытии на место волость оцепляется, берутся 60—100 наиболее видных заложников и вводится осадное положение. Выезд и въезд из волости должны быть на время операции запрещены. После этого созывается полный волостной сход, на коем прочитываются приказы Полномочной Комиссии ВЦИК № 130 и 171 и написанный приговор для этой волости. Жителям дается два часа срока на выдачу бандитов и оружия, а также бандитских семей, и население ставится в известность, что в случае отказа дать упомянутые сведения взятые заложники через два часа будут расстреляны.

Если население бандитов и оружие не указало по истечении 2-часового срока, сход собирается вторично, и взятые заложники на глазах у населения расстреливаются, после чего берутся новые заложники и собравшимся на сход вторично предлагается выдать бандитов и оружие. Желающие это исполнить становятся отдельно, разбиваются на сотни, и каждая сотня пропускается для опроса через опросную комиссию из представителей особотдела и реввоентрибу- нала. Каждый должен дать показания, не отговариваясь незнанием. В случае упорства производятся новые расстрелы и т. д. По разработке материала, добытого из опросов, создаются экспедиционные отряды с обязательным участием в них лиц, давших сведения, и других местных жителей, которые направляются на ловлю бандитов. По окончании чистки осадное положение снимается, водворяется ревком и насаждается милиция…

Председатель Полномочной комиссии ВЦИК Антонов-Овсеенко

Командующий войсками Тухачевский Предгубисполкома Лавров».

Приказ № 189 от 9 июля 1921 года: «Разгромленные банды прячутся в лесах и вымещают свою бессильную злобу на местном населении, сжигая мосты, портя плотины и прочее народное достояние. В целях охранения мостов Полнком ВЦИК приказывает:

1. Немедленно взять из населения деревень, вблизи которых расположены важные мосты, не менее пяти заложников, коих в случае порчи моста надлежит немедленно расстреливать.

2. Местным жителям организовывать под руководством ревкомов оборону мостов от бандитских налетов, а также вменить населению в обязанность исправление разрушенных мостов не позднее, чем в 24-часовой срок.

3. Настоящий приказ широко распространить по всем деревням и селам.

Председатель Полномочной комиссии ВЦИК Антонов-Овсеенко

Командвойск Тухачевский

Предгубисполкома Лавров».

На территории губернии создали сеть концлагерей для заложников, в которых наряду со взрослыми содержались и дети. 12 июня Тухачевский издал секретный приказ № 0116, в котором требовал «леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами» и «точно рассчитать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью и по всему лесу, уничтожая все, что в нем пряталось». Знал ли об этом приказе Антонов-Овсеенко? Конечно, знал. И не только он. 19 июня он участвовал в заседании Центральной межведомственной комиссии по борьбе с бандитизмом в Москве, которое вел заместитель председателя Реввоенсовета Республики Эфраим Склянский. Одно из его решений гласило: «Предложить Тамбовскому командованию к газовым атакам прибегать с величайшей осторожностью, с достаточной технической подготовкой и только в случаях полной обеспеченности успеха».

Двадцатого июня первый помощник начальника Штаба Красной армии Борис Шапошников (будущий Маршал Советского Союза) сообщал Тухачевскому о том, что в Тамбов будет направлено пять химических команд с «соответствующим количеством баллонов с газами для обслуживания боевых участков». Известно о нескольких случаях применения химического оружия против повстанцев. Впрочем, по другим данным, оно не привело к большим жертвам среди повстанцев и местного населения — просто потому, что в Красной армии не умели его использовать правильно. Газовыми снарядами стреляли, к примеру, в болотистой местности, где они сразу же шли на дно.

К середине июля 1921 года в войне на Тамбовщине произошел перелом. Многие повстанцы действительно сдавались. Другие были уничтожены. По официальным данным, в разрозненных отрядах повстанцев к 15 июля насчитывалось всего лишь около 1200 человек. 16 июля Тухачевский, а 20 июля Антонов-Овсеенко доложили в Москву, что «крестьянское восстание в Тамбовской губернии ликвидировано». Но если Антонов-Овсеенко писал, что «бандиты массами сдаются, выдавая главарей», а «само крестьянство окончательно отшатнулось от эсеро-кулацкого предательства», то Тухачевский предупреждал, что крестьяне не верят обещаниям советской власти и надеются на возобновление восстания. Он предлагал не выводить из губернии войска еще в течение года, а «оккупационное командование» оставить как минимум до зимы.

Двадцать первого июня на территории губернии был отменен приказ № 171. К концу сентября ликвидировали все более или менее организованные отряды повстанцев. Ну а самого Александра Антонова ловили еще долго. 24 июля 1922 года в селе Нижний Шибряй братья Александр и Дмитрий Антоновы погибли после двухчасового боя с чекистами.

Задумывался ли Антонов-Овсеенко когда-нибудь над тем, что в Тамбове, да и раньше, еще на Украине, он воевал против тех самых крестьян, ради которых в том числе он и брал Зимний в октябре 1917-го? И ради которых большевики принимали свои знаменитые декреты о мире и земле? Возможно, что и задумывался… Но, видимо, считал, что по-другому нельзя, что к счастью народ действительно можно привести только «железной рукой». И что в этом деле не следует церемониться с «врагами», даже если их тысячи, и они по своему происхождению совсем даже не «классово чуждый элемент». Не случайно же он с гордостью вспоминал, что из-за идейных соображений даже с родителями порвал в 17 лет.

Кстати, о семье. В эти тяжелые времена его семейная жизнь складывалась вполне счастливо. В феврале 1920 года у них с Розалией Канцельсон родился сын Антон, в июле 1921-го — дочь Галина. Когда в 1938 году «Машина Революции», которую создавал и сам Антонов-Овсеенко, уничтожит и его самого, детям придется нелегко. Антон Антонов-Овсеенко за 93 года своей жизни арестовывался четыре раза, провел в лагерях и тюрьмах, по его собственным словам, 13 лет. Он стал автором многочисленных книг и публикаций о Сталине и его окружении, а под псевдонимом «Антон Ракитин» еще в советское время написал биографию своего отца. К судьбе Галины мы еще вернемся.

«Успокоив» одну часть народа в Тамбовской губернии, Антонов-Овсеенко начал так же энергично спасать другую его часть. Теперь уже в Поволжье, где свирепствовал страшный голод. В октябре 1921 года его назначили председателем Самарского губисполкома, и он возглавил борьбу с голодом в губернии. А в августе 1922-го Антонов-Овсеенко вернулся на военную службу, став начальником Политуправления (ПУР) Реввоенсовета Республики.

Троцкист и дипломат

На должность начальника ПУРа Антонов был назначен 22 августа 1922 года — приказом РВСР № 175. Его непосредственным начальником теперь был Лев Троцкий — нарком по военным и морским делам и председатель РВСР.

Троцкий тогда находился на пике своего политического могущества. Сотрудник аппарата Коминтерна Виктор Серж писал о нем: «В сорок один год — на вершине власти популярности и славы, трибун Петрограда во время двух революций, создатель Красной Армии, которую он, по словам Ленина, буквально “вытащил из небытия”, внесший непосредственный вклад в победу во многих решающих битвах, признанный организатор победы в гражданской войне…» Сам Троцкий позже вспоминал, что в его руках «сосредотачивалась власть, которую практически можно назвать беспредельной».

В советских учреждениях тогда, как правило, висели два портрета — Ленина и Троцкого. В 1920-х годах в стране появилось два города с названием Троцк: нынешняя Гатчина[13] под Санкт-Петербургом и нынешний Чапаевск[14] в Самарской области. Школьные тетрадки выпускались с его портретами и цитатами вроде: «Грызите молодыми зубами гранит науки».

Революционной молодежи Троцкий очень импонировал — яркий, энергичный, романтический «демон революции». Наверное, именно с Троцким — больше, чем с Лениным — у нее ассоциировалось будущее «мировой революции». И если Ильича называли «машинистом», то Троцкому досталось не менее многозначительное звание «кочегара революции».

Судя по протоколам РВСР, Антонов-Овсеенко начал принимать участие в заседаниях Реввоенсовета с 16 сентября 1922 года. На них обсуждались десятки самых разных вопросов — от сокращения РККА, планов развития армии на ближайшие пять лет и дислокации конницы до проблем дезертирства, обеспечения красноармейцев обувью и др. Например, 16 октября 1923 года по запросу Антонова было ассигновано «на ближайшие две недели» 25 тысяч рублей на издательскую работу «в целях информации и воспитания армии в соответствии с нынешней обстановкой». Предусматривалось издание «популярных, объяснительного, делового характера брошюрок в 8—15 страничек».

Троцкий, как и Антонов-Овсеенко, не был равнодушен к издательскому делу, журналистике и прекрасно понимал важность того, что сегодня бы назвали пиаром. Так что в этом вопросе они легко находили общий язык. 23 февраля 1923 года открылась, к примеру, большая художественная выставка «Пять лет Красной Армии». На ней было представлено 260 полотен, рисунков, изделий из фарфора и т. д. Центральным ее экспонатом был огромный портрет Льва Троцкого работы Юрия Анненкова.

В 1923 году вышла одна из первых книг по истории создания и обобщению опыта боевых действий Красной армии. Она называлась «Строительство Красной армии в революции», а ее автором был Антонов-Овсеенко. Потом книга не переиздавалась, что и не удивительно — в ней было слишком много цитат из статей и выступлений Троцкого.

Двадцать второго марта 1923 года Антонов-Овсеенко был награжден орденом Красного Знамени. В постановлении ЦИК СССР о награждении указывалось: «Принимая во внимание заслуги… В. А. Антонова-Овсеенко в деле организации, формирования и беспрерывной работы в Красной Армии в течение тяжелых пяти лет, наградить товарища В. А. Антонова-Овсеенко орденом Красного Знамени».

Антонов-Овсеенко был одним из инициаторов создания газеты «Красная звезда» — центрального печатного органа Наркомата по военным и морским делам. Решение о ее издании было принято Политбюро ЦК РКП(б) от 29 ноября 1923 года, первый номер газеты вышел 1 января 1924 года.

«Уберечь от травли тов. Троцкого»

Позже Антонов-Овсеенко говорил: «Никогда, хотя меня пытались упрекнуть в этом, я не был троцкистом, и во многих случаях восставал против Троцкого. Я никогда не кривил душой перед партией, не был фракционером. У меня было достаточно мужества признать свои ошибки». Ошибки потом он действительно признавал, но вот что касается того, что он никогда не был троцкистом, тут Антонов как раз и покривил душой. Кстати, в 1936 году он и сам каялся в газете «Известия»: «Глубокий стыд наполняет меня, потому что в 1923—1927 году я оказывал Троцкому поддержку, несмотря на то, что слышал четкий предупреждающий голос. Я не внял этому предостережению».

Новый, 1923 год начался с того, что уже тяжело болеющий Ленин решил надиктовать свое знаменитое «Письмо к съезду», которое потом назовут его «Политическим завещанием». Точнее сказать, диктовать записки он начал еще в декабре 1922 года, а закончил письмом в январе 1923-го. В «завещании» явно ощущается ленинское опасение раскола партии после его смерти — письмо буквально пронизано этим предчувствием. Ленин безошибочно сумел предугадать двух главных героев будущей драмы партии и государства — Троцкого и Сталина.

Десятого марта 1923 года у Ленина случился тяжелый инсульт, который положил конец его политической деятельности. После этого борьба за ленинское наследство сторонников Троцкого со сторонниками «тройки» временных союзников Зиновьева, Каменева и Сталина начала нарастать. Весной 1923 года казалось, что Троцкий переиграет своих соперников. Но Сталин — Зиновьев — Каменев вели «тихую» работу по распространению своего влияния на партийный аппарат. Первые успехи проявились в июле, когда контролируемое «тройкой» большинство членов ЦК организовали комиссию по проверке положения дел в Красной армии — главной «цитадели» Троцкого.

Поскольку ПУР Реввоенсовета контролировал политическую работу в армии и на флоте, то должность Антонова-Овсеенко в условиях начавшейся подковерной борьбы за власть в партии и государстве представляла огромную важность для обеих сторон. Еще в июне 1923 года Сталин попытался договориться с Антоновым, предложив ему поехать полпредом СССР в Италию, а на его место назначить «своего» человека. Но тогда «сделка» не состоялась.

Вскоре Троцкий написал письмо в ЦК, в котором указывал, что причинами тяжелого положения в стране и в партии являются «секретарская иерархия» и «бездушные партийные бюрократы, которые каменными задами душат всякое проявление свободной инициативы и творчества трудящихся масс». Его поддержали 46 известных партийцев, выпустивших так называемое «Заявление 46-ти». Среди тех, кто его подписал, был и Антонов-Овсеенко.

В ответ Троцкого обвинили во фракционной деятельности и стремлении к личной диктатуре. 25—27 октября состоялось заседание объединенного пленума ЦК и Центральной контрольной комиссии (ЦКК), который признал выступление Троцкого «глубокой политической ошибкой… грозящей нанести удар единству партии и создающей кризис партии». Но и это был еще не конец борьбы за власть в партии и государстве.

«Привлечь к ответу зарвавшихся вождей»

Свое политическое молчание Троцкий прервал в декабре 1923 года. В «Правде» начали печататься его статьи, которые чуть позже, в январе 1924-го, он издал отдельной брошюрой под общим названием «Новый курс»-. «Новый курс, — писал Троцкий, — должен начаться с того, чтобы в аппарате все почувствовали, снизу доверху, что никто не смеет терроризировать партию». Он призывал заменить бюрократов «свежими силами» и больше внимания обращать на учащуюся молодежь, о которой писал, что она «вернейший барометр партии — резче всего реагирует на партийный бюрократизм».

Троцкому ответили Каменев, Зиновьев, Бухарин и др. В партии снова началась дискуссия. Особую тревогу у сторонников «тройки» вызывали настроения среди военных. 20 декабря, например, собрание партийных ячеек Военной академии РККА поддержало позицию Троцкого. А резолюция общего партсобрания штаба политуправления, штаба частей особого назначения и управления военных сообщений Московского военного округа от 14 декабря 1923 года гласила, что «политика партаппарата до сего времени была неправильной и что дальнейшее продолжение прежней внутрипартийной линии грозит партии тягчайшими последствиями, вплоть до разложения… Опасность для проведения нового курса внутрипартийной линии заключает в себе обюрократившийся и закостеневший партийный аппарат, являющийся значительной консервативной силой, тормозящей дальнейшее развитие партии». Часто на собраниях в частях, штабах и военных вузах раздавались призывы «уберечь от травли тов. Троцкого».

Двадцать четвертого декабря Антонов-Овсеенко издал циркуляр № 200 о применении принципов внутрипартийной демократии в Красной армии, согласно которому в ячейках официально вводился принцип выборности секретарей, а они сами освобождались «от мелочной опеки военкомов и политорганов». Предписывалось также «допускать свободную дискуссию… и критику деятельности руководящих военно-политических и партийных организаций». Эти идеи в духе «нового курса», которые не могли не понравиться военной молодежи, вызвали настоящий переполох в партийном аппарате. А 27 декабря Антонов направил в Президиум ЦКК и Политбюро ЦК РКП(б) письмо, в котором, как показалось некоторым, содержалась скрытая угроза троцкистов в адрес ЦК.

Дискуссия в партии, писал Антонов, принимает характер, все более тревожащий многих, «особенно работающих в армии, товарищей». Партийное руководство, по его словам, проводит кампанию против Троцкого, «смысл которой мобилизовать вслепую поддержку линии большинства Политбюро, все силы “старой гвардии большевиков”, все лучшие традиции и ^сквернейшие предрассудки, вынесенные большевиками из старой дореволюционной борьбы, — дабы изолировать т. Троцкого от старых большевиков, лишить его серьезной партийной опоры в проведении его взглядов…

Всеми силами стараются сделать Троцкого знаменем всего “не ленинского” в нашей партии и, злоупотребляя громадным авторитетом ленинизма, подавить всякую критику политической линии нынешнего большинства ЦК».

«Знаю, — отмечал Антонов-Овсеенко, — что этот мой предостерегающий голос на тех, кто застыл в сознании своей непогрешимости историей отобранных вождей, не произведет ни малейшего впечатления.

Но знайте — этот голос симптоматичен. Он выражает возмущение тех, кто всей своей жизнью доказал свою беззаветную преданность интересам партии в целом, интересам коммунистической революции… Они никогда не будут “молчалиными”, царедворцами партийных иерархов. И их голос когда-нибудь призовет к порядку зарвавшихся “вождей” так, что они его услышат, даже несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту».

Начало 1924 года было, пожалуй, самым острым моментом в борьбе за власть ленинских наследников. До такой степени, что по Москве даже ходили слухи о возможном военном перевороте, который якобы готовы осуществить троцкисты.

Трудно сказать, имели ли эти слухи под собой какое-нибудь основание, но сторонники «тройки» оперативно нанесли упреждающий удар. 11 января 1924 года был смещен верный оруженосец Троцкого заместитель председателя РВС Эфраим Склянский (его заменил Михаил Фрунзе, через год сменивший и самого Троцкого). 14 января Политбюро освободило Антонова-Овсеенко от должности начальника ПУРа и вывело его из состава РВС (на его место был назначен Андрей Бубнов). Был также отменен циркуляр № 200.

В январе 1924 года XIII партконференция обвинила Троцкого в организации фракционной деятельности и заклеймила «троцкизм» как «мелкобуржуазный уклон». Зиновьев обвинял Троцкого в подготовке «бонапартистского» военного переворота и даже требовал его ареста. Сам Троцкий в конференции не участвовал. Еще осенью, во время охоты, он провалился в болото и сильно простудился. 8 января 1924 года «Правда» поместила сообщение о том, что ему предоставлен отпуск по болезни «не менее чем на два месяца». 18 января 1924 года он отбыл на лечение в Сухум.

Возможно, если бы Троцкий смог преодолеть себя и остался в Москве, судьба страны могла бы сложиться по-другому. Однако вольно или невольно Троцкий оставил поле битвы своим противникам. Через три дня после отъезда Троцкого на юг, под Москвой, в Горках, умер Ленин. Потом Лев Давидович будет возмущаться — его якобы специально неправильно информировали о дате похорон вождя, чтобы он не успел приехать из Сухума. Однако было уже поздно. Троцкисты потерпели поражение. Многих из них тогда предпочли спровадить из страны на работу за границей. В феврале 1924 года назначение в «почетную ссылку» получил и Антонов-Овсеенко. Его перевели на дипломатическую работу.

«Вплоть до расстрела их как явных контрреволюционеров»

Сначала Антонов отправился в Китай. Там он вел весьма сложные переговоры по вопросу о юрисдикции Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). 31 мая 1924 года между СССР и Китаем было подписано «Соглашение об общих принципах для урегулирования вопросов между СССР и Китайской республикой», по которому страны восстанавливали между собой дипломатические отношения.

В июне 1924 года его назначили полпредом СССР в Чехословакии. Там он проработал до 1928 года. Затем он занимал такой же пост в Литве — в 1928—1929 годах. В январе 1930 года его перевели в Варшаву. В Польше на жизнь Антонова-Овсеенко готовили покушение: 26 апреля дворник соседнего с полпредством здания заметил какой-то странный провод, потом он обнаружил, что провод шел к устройству с часовым механизмом, которое находилось в сарае. На всякий случай дворник вызвал полицию. Полицейские обнаружили, что в дымоход, рядом с квартирой Антонова-Овсеенко, заложена взрывчатка. Взрыв должен был произойти в субботу, 27 апреля, в 8 часов вечера. В Польше Антонов-Овсеенко проработал до 1934 года.

Пока Антонов представлял интересы СССР за границей, в самом «первом в мире государстве рабочих и крестьян» обстановка изменилась радикальным образом. От бурных 20-х с их НЭПом, внутрипартийными дискуссиями, борьбой за власть между «наследниками Ленина», надеждами на «мировую революцию», смелыми экспериментами в области литературы и общественной жизни, не осталось и следа. У власти оказались Сталин и его окружение. С конца 20-х — начала 30-х годов регулярно проводились показательные политические процессы против «врагов», «вредителей», «подрывных элементов» и т. д. Сталин постепенно превращался в «вождя» и «великого руководителя». Достаточно почитать воспоминания Антонова-Овсеенко «В Семнадцатом году», вышедшие в 1934 году. Имя Сталина упоминается в нем часто, с хвалебными эпитетами — «железный Сталин», «проницательный шаг товарища Сталина», «пророчески заметил товарищ Сталин» и др.

Оппозиция в партии была полностью разгромлена. Сначала отстранили от власти Троцкого — в январе 1925 года его сняли с постов наркомвоенмора и председателя Реввоенсовета. Новым наркомом стал Михаил Фрунзе, а его заместителем — Климент Ворошилов. Троцкий получил ряд второстепенных хозяйственных постов: председатель Главного комитета по концессиям (Главконцесском), председатель Особого совещания при ВСНХ по качеству продукции, председатель Электротехнического комитета.

Однако, разгромив Троцкого, «тройка» Сталин — Зиновьев — Каменев и сама распалась. Зиновьев и Каменев выступили против Сталина, организовав так называемую «новую оппозицию». На XIV съезде партии в декабре 1925 года она потерпела поражение. Зиновьева сняли с должности председателя Исполкома Коминтерна, а Каменева — с постов заместителя председателя Совнаркома, председателя Совета Труда и Обороны и председателя Исполкома Моссовета. Он был назначен наркомом внешней и внутренней торговли.

В 1926—1927 годах оппозиционеры попробовали совместными силами дать бой Сталину. «Объединенная оппозиция» состояла из Троцкого и его сторонников, Зиновьева и Каменева, остатков разгромленной ранее «рабочей оппозиции» Александра Шляпникова. На Июльском и Октябрьском пленумах ЦК 1926 года Троцкого, Зиновьева и Каменева вывели из состава Политбюро. Кульминацией этой борьбы стала попытка оппозиции провести к 10-летию Октябрьской революции, 7 ноября 1927 года, «параллельные» демонстрации своих сторонников в Москве и Ленинграде. Но их участники были атакованы толпами, забрасывавшими их «льдинами, картофелем и дровами» и выкрикивавшими лозунги: «Бей оппозицию!», «Долой жидов-оппозиционеров!» и т. д.

Организация оппозиционерами нелегальной типографии и манифестации стала поводом для исключения Троцкого и Зиновьева из партии в ноябре 1927 года на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК. Со 2 по 19 декабря были исключены еще 75 видных оппозиционеров, включая Каменева. Троцкого выселили из служебной квартиры в Кремле, и он перебрался на «временный постой» к одному из своих сотрудников. 18 января 1928 года Троцкого силой доставили на Ярославский вокзал Москвы и выслали в Алма-Ату, причем сотрудникам ОГПУ пришлось нести его на руках, так как идти он отказался. 18 января 1929 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ постановило выслать Троцкого за пределы СССР. 10 февраля его с семьей посадили в Одессе на пароход «Ильич» и отправили в Турцию.

В разные города страны выслали и других оппозиционеров. Впрочем, многие из них вскоре начали каяться и признавать свои ошибки. В 1928 году в партии восстановили Зиновьева и Каменева, в 1930-м — Ивара Смилгу, Евгения Преображенского, Леонида Серебрякова и Карла Радека. Последний особенно долго и изобретательно каялся в газетах и восхвалял Сталина.

Что же касается Антонова-Овсеенко, то он тоже поспешил покаяться, хотя активного участия в действиях оппозиции в последнее время уже не принимал. Однако в «Известиях» от 24 августа 1936 года он признавался, что только после попыток проведения «параллельных» демонстраций понял всю «сущность оппозиции». «И только после 7-го ноября 1927 года, когда троцкистско-зиновьевский антипартийный блок предпринял свою антисоветскую демонстрацию, — каялся Антонов, — я признал полностью правильной организационную политику ЦК. Тогда я писал т. Кагановичу, что в отношении оппозиционеров выполнил бы любое поручение партии. Было ясно — да, вплоть до расстрела их как явных контрреволюционеров».

Его «покаяние» сказалось и на отношениях в семье. Жена Антонова Розалия Канцельсон был убежденной сторонницей Троцкого и дружила с его семьей. Конфликты между ними на политической почве начали происходить еще во время их пребывания в Чехословакии. Дочь Антонова-Овсеенко Галина уже на склоне своих дней вспоминала, как однажды она гуляла с няней в саду полпредовской виллы и вдруг услышала громкие взволнованные голоса отца и матери.

Вскоре раздался звон стекла и что-то пролетело над самой ее головой. Через минуту из двери выбежала ее мама, подняла упавший на землю предмет и начала осторожно разглаживать его ладонью. Галина запомнила, что это был портрет человека с большой кудрявой шевелюрой темных волос и острой бородкой — портрет Троцкого. Оказалось, что Антонов в ярости выбросил его из окна своей квартиры.

«Дома постоянно вспыхивали скандалы, — вспоминала Галина Антонова-Овсеенко, — духовные узы между папой и мамой распались. Началось отчуждение. А оба были молоды. Папа полюбил другую женщину. Некоторые из его биографов в этом и видят причину распада семьи. Но я думаю, что та женщина… оказалась, скорее, следствием, чем причиной разрыва». С Розалией Канцельсон он разошелся. Ее судьба сложилась трагически. Как и судьба другой женщины, которую полюбил Антонов. Но об этом чуть позже.

Последние годы

Весной 1934 года Антонова неожиданно отозвали из Варшавы. Только в Москве он узнал причину этого — его ожидало новое назначение. Причем весьма неожиданное: 25 мая 1934 года Антонов-Овсеенко был назначен прокурором РСФСР. Объяснить его перемещение с дипломатической службы на юридическую сложно. Сам Антонов никогда не был юристом. Впрочем, и дипломатом тоже. Но Сталин по каким-то собственным соображениям решил вернуть его в Москву.

На посту прокурора Антонов запомнился коллегам простым и доступным человеком. Потом, уже после смерти Сталина, говорили, что он старался тщательно разбираться с каждым делом и соблюдать социалистическую законность. Но если и так, то возможностей для того, чтобы поставить работу прокуратуры на исключительно правовые рельсы, у него было мало. Разумеется, она определялась прежде всего политической целесообразностью, «революционной законностью». Вряд ли у него самого были какие-то иллюзии на этот счет — страна уже вступила на финишную прямую к большому террору и большим показательным процессам. Остается, впрочем, загадкой — считал ли Антонов, что все-таки сумеет остаться в таких условиях принципиальным коммунистом или он уже был окончательно сломлен и был готов стать частью государственной машины. Это уже не узнать никогда.

Как потом выяснилось, находились и особо бдительные товарищи, которые внимательно следили за его работой. Тогда таких было много, и доносы могли написать на кого угодно. Писали их и на Антонова. Его, например, обвиняли в «троцкистских высказываниях» (за то, что он в одном из выступлений заявил, что колхозы «еше не являются вполне социалистической формой хозяйства»). Но пока этим доносам не давали особого хода.

В 1936 году он женился в третий раз. Его женой стала Софья Левина (по мужу Тиханова). Она была младше его на 15 (по другим данным, на 11) лет и работала секретарем полпредства в Чехословакии. У нее была маленькая дочь Валентина. Ради Антонова она развелась с мужем, дипломатическим работником. «В отношениях» с Софьей Тихановой он находился уже почти десять лет, но только в 1936 году они оформили брак официально.

Дети от его прежней жены — Вера, Антон и Галина — воспитывались в детских домах. Как вспоминала Галина Антонова-Овсеенко, он навещал их два раза в год. Именно тогда, в 1936 году, он, в ответ на просьбу Галины рассказать, где ее мать, написал записку: «Я не знаю и не хочу знать адреса твоей матери. Это чуждый и вредный советской власти человек. Ты не права, Галя, когда пишешь: “А все же она мне мать”. Не всякую мать можно добром поминать». Уже потом Галина узнала, что Розалия Канцельсон пыталась уехать из СССР, но ее не выпустили. Тогда она попробовала бежать морем, вместе с контрабандистами. Но их поймали, и Розалия оказалась в тюрьме и лагере. Там, по словам Галины, она покончила с собой. Случилось это в том же 1936 году. Знал ли о судьбе Розалии Антонов? И если знал, что чувствовал при этом?

Прокурором РСФСР Антонов-Овсеенко оставался чуть более двух лет. С 19 по 24 августа 1936 года в Москве проходил процесс по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» — первый из «больших» московских показательных процессов. Главными подсудимыми были Зиновьев и Каменев, а также другие видные деятели бывшей «объединенной оппозиции». Их обвиняли в том, что по приказу Троцкого они организовали террористический центр, подготовили и провели убийство 1 декабря 1934 года руководителя Ленинградской парторганизации, члена Политбюро, Оргбюро и секретаря ЦК ВКП(б) Сергея Кирова, собирались убить Сталина, Ворошилова, Кагановича и др.

Накануне и во время процесса газеты заполнились письмами, статьями и резолюциями с осуждениями «троцкистско-зиновьевской банды». Их заголовки: «Стереть с лица земли!», «К расстрелу!», «Раздавить гадину!», «Уничтожить подлых убийц!» говорили сами за себя. Отметился в этой кампании и Антонов-Овсеенко. 24 августа, в последний день суда, «Известия» поместили его статью «Добить до конца», в которой он требовал расправы над своими недавними товарищами. «Тpoцкистcкo-зиноиьеисвая банда, — писал Антонов, — особый отряд фашистских диверсантов с особо злодейским заданием, особо подлой маскировкой. Вдвойне опасный отряд классового врага. Их надо стереть с лица земли». А дальше каялся сам — за свои былые отношения с Троцким.

Все 16 подсудимых были расстреляны.

«Больший каталонец, чем сами каталонцы»

В сентябре 1936 года Антонов был назначен генеральным консулом в Барселоне. Это была весьма важная должность. В Испании в июле 1936 года началась гражданская война. Против левого республиканского правительства подняли мятеж военные во главе с генералом Франсиско Франко. Франкистам начали помогать Италия и Германия. Советский Союз — республиканцам. На помощь к ним ехали также добровольцы-интернационалисты из различных стран.

Барселона (столица автономной провинции Каталония) была ключевым пунктом для этой помощи — через нее проходило большинство военных грузов из СССР, сюда же прибывали многие интербригадовцы. И вообще Каталония считалась одной из главных «крепостей» Республики. Но, вероятно, была и другая причина, по которой Сталин отправил в Барселону именно Антонова. Троцкий в издававшемся за границей «Бюллетене оппозиции» ехидно писал: «Бывший революционер Антонов-Овсеенко, покаявшийся в 1927 году в своих оппозиционных грехах, заявил о полной готовности “собственными руками душить троцкистов”. Этого субъекта немедленно отправили под маской консула в Барселону и указали, кого именно душить. Такие ответственные поручения вершатся не иначе, как по прямому поручению “генерального секретаря”».

Дело в том, что на стороне Республики сражались разные люди — от либералов до анархистов. Но именно в Каталонии, еще в 1934 году объявившей себя «независимым штатом Федеральной Испанской республики» с собственным правительством, сложилась наиболее любопытная ситуация. Огромное влияние на нее оказывали местные анархисты и «левые коммунисты» из Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ). В Москве ее считали троцкистской, хотя с Троцким у партии было немало разногласий.

Анархисты (под их руководством находилась одна из крупнейших профсоюзных организаций — Национальная конфедерация труда, СНТ) пытались устроить в Каталонии «свободный коммунизм»: предприятия передавались непосредственно в руки рабочих, организовывались коммуны в деревне, отменялись деньги. При этом они, как и члены ПОУМ, резко критиковали порядки в СССР и самого Сталина, что вызывало возмущение коммунистов. Один из наиболее известных анархистов Буэнавентура Дурутти, погибший потом под Мадридом, открыто высказывался против ориентации на «фашистское варварство Сталина», а многие из них не могли забыть большевикам Кронштадт, ликвидацию армии Махно и вообще анархистского движения. «Вы произвели свой эксперимент, дайте теперь нам произвести свой опыт, мы покажем вам, что мы установим анархический коммунизм, не пойдя путем России», — говорили они коммунистам.

Влияние анархистов и их «альтернативный коммунизм» совсем не нравились Сталину, хотя он понимал, что игнорировать такое мощное антифашистское движение (или бороться с ним) пока невозможно. Отношения испанских коммунистов с анархистами и ПОУМ тоже складывались напряженно, но пока и те и другие воздерживались от прямых столкновений, понимая важность единства антифашистских сил.

Прибывший в Барселону Антонов-Овсеенко сразу же столкнулся с этими проблемами. Как и с натянутыми отношениями между республиканским правительством Испании и руководством Каталонии. Однако ситуацию в

Каталонии в своих донесениях в Москву он описывал иначе, чем официальная коминтерновская пропаганда, которая часто описывала ее как торжество «испанской махновщины». Например, 6 октября 1936 года он докладывал советскому послу в Испании Михаилу Розенбергу: «Представление об анархии в Каталонии неправильно… Правительство действительно хочет заниматься и вплотную занимается организацией обороны… Сомнения нет, что вожди этого правительства понимают связанность судьбы прогрессивной и республиканской Каталонии с судьбой Мадрида. Понимают они и экономическую связанность Каталонии с остальной Испанией. Вполне, по стратегическому положению, возможно для них, выполняя каталонское дело, играть тем самым роль спасителя республиканской Испании».

Антонов не был готов сразу «душить» анархистов. Он проводил по отношению к ним политику «переубеждения». Антонов-Овсеенко, пишет в книге «Великая испанская революция» доктор исторических наук Александр Шубин, делал в отношении анархистов ту же самую ошибку, которую он делал по отношению к Махно в 1919 году. «Антонов, — отмечает Шубин, — убеждал себя, что Махно был без пяти минут большевик, и только грубость командования оттолкнула его от красных, а вот осторожный педагогический подход Антонова сделал бы из Махно красного комдива… Он и в Каталонии продолжал свою линию 1919 года, надеясь взять реванш за неудачу с Махно. Вот-вот, и анархисты, отказавшись от экстремизма, придут в ряды коммунистов, как пришли уже многие их отдельные активисты».

Он считал, что стоит анархистам только столкнуться с практикой, и они поймут, что их взгляды ошибочны, и потянутся к коммунистам. Признать же более глубокую основу конфликта коммунистов и анархистов Антонов-Овсеенко не хотел, да и не мог. Он развернул среди анархистов пропагандистскую работу. По его просьбе писатель Илья Эренбург, представлявший в Испании газету «Известия», ездил в анархистские отряды на фронте, развозил листовки, газеты и показывал советские фильмы «Мы из Кронштадта» и «Чапаев». Часто во время просмотра «Чапаева» анархисты кричали «Долой комиссара!». Так они протестовали против комиссарского контроля над действиями легендарного народного командира. «Умеренные анархосиндикалистские элементы, — сообщал Антонов 8 февраля 1937 года, — на практике убедившиеся в несостоятельности анархистских теорий, проявляют все более растущую склонность к отказу от этих теорий».

Что же касается «троцкистов» из ПОУМ, то они считались более опасным врагом для коммунистов и СССР, чем анархисты. Ведь они тоже называли себя коммунистами и марксистами-ленинцами, но при этом беспощадно критиковали Сталина и советские порядки. В Москве были сильно озабочены слухами о том, что и сам Троцкий может появиться в Испании и провозгласить здесь создание своего Интернационала.

Испанские «троцкисты», ругавшие Сталина, мешали и многим в испанском республиканском правительстве — ведь основную помощь оно получало от СССР. Однако премьер-министр, левый социалист Ларго Кабальеро был против запрета ПОУМ. Антонов же считал, что именно поумовцы «подстрекают» анархистов, пытаясь «вовлечь в орбиту своей провокационной деятельности значительные слои СНТ». «Лишь политический разгром ПОУМа создаст условия для длительного сотрудничества между Коммунистической партией и СНТ и ФАИ[15]», — писал он в Москву.

Сложные отношения между коммунистами, социалистами, анархистами, поумовцами привели к вооруженным столкновениям между анархо-синдикалистами и коммунистами в Барселоне в мае 1937 года (все началось с попытки отряда коммунистов захватить телефонную станцию, которую контролировали анархисты). В город пришлось вводить армейские части. 8 мая анархисты и поддержавшие их поумовцы капитулировали, в боях погибло более 500 человек.

Бои в Барселоне открыли дорогу репрессиям против их организаций и руководителей. Испанские противники ПОУМ и анархистов называли эти действия «анархо-троцкистским путчем». Такого же мнения придерживались и в Москве. Интересно, что даже в биографии Антонова-Овсеенко, написанной его сыном (под псевдонимом Антон Ракитин) и вышедшей в 1975 году, об этих событиях говорится так: «Спланированный в штабе Франко, этот контрреволюционный путч должен был подорвать истощенные силы республики накануне фашистского наступления на Север».

Четырнадцатого мая большинство министров потребовали от Ларго Кабальеро роспуска и запрета ПОУМ, разоружения тылового населения и т. д. Премьер отказался выполнить эти требования и подал в отставку. Новым премьер-министром 16 мая 1937 года стал умеренный социалист Хуан Негрин (министр финансов в прежнем кабинете). Негрин считался более «просоветским» политиком и пользовался поддержкой коммунистов. Именно с его одобрения в Каталонии начались аресты руководителей ПОУМ (арестовали 250 человек и 30 иностранцев, причем ареста чудом избежал воевавший в составе поумовцев Джордж Оруэлл, написавший позже свои знаменитые романы — антиутопии), которых обвиняли в сговоре с франкистами. Советскими агентами НКВД был похищен, а затем и убит лидер ПОУМ Андреу Нин.

Над арестованными «троцкистами» хотели устроить такой же процесс, как в Москве, но сделать этого не успели — буквально перед самым падением Республики их все-таки выпустили из тюрем. Были также арестованы около 1500 анархистов и несколько сотен вызвавших подозрение «неортодоксальных» марксистов, в том числе и бойцов интербригад. Другими словами, «левая оппозиция» в Испании была разгромлена почти так же, как большевики в России во время своей Гражданской войны разгромили своих «левых» противников — махновцев, левых эсеров и др.

Эти события и назначение премьером Негрина отразились и на судьбе Антонова-Овсеенко. С Негрином у него сложились непростые отношения. Еще 7 февраля 1937 года во время обеда в советском торгпредстве в Барселоне между ними произошел конфликт. Антонов начал говорить о том, что не следует подавлять стремление к автономии в Каталонии или Стране Басков. В ответ Негрин заявил, что советский консул еще «больший каталонец, чем сами каталонцы», и что-то добавил о его бюрократизме. Антонов возмутился и резко ответил, что «он революционер, а не бюрократ».

Негрин расценил слова Антонова как недоверие к нему со стороны Москвы и сказал, что он в таком случае уходит в отставку. Впрочем, в советском посольстве ему дали понять, что линию генерального консула в Барселоне разделяют далеко не все «советские товарищи» в Испании и что не следует расценивать его слова как позицию СССР. Об этом инциденте стало известно и в Москве, и Антонов-Овсеенко получил выговор. Негрин же и после жаловался советским дипломатам на Антонова. Он говорил, что тот покровительствовал анархистам и что для него «вообще существовала одна Каталония».

Антонов-Овсеенко был уверен, что его линию поддерживают в Москве, но она все больше и больше расходилась с представлением Сталина о том, что надо делать в Испании. К тому же после назначения премьером Негрина было ясно, что вряд ли они сработаются с советским консулом. Все эти события во многом предопределили дальнейшую судьбу Антонова.

«Не поминайте лихом!»

В августе 1937 года его отозвали из Барселоны в СССР. 15 сентября он получил новое назначение и снова по юридической части — наркомом юстиции РСФСР. Но, в сущности, на этом посту Антонов поработать толком уже не успел.

Знал ли он, что над ним сгущаются тучи? Трудно сказать. Но наверняка предчувствовал что-то. Обстановка была такая, что никто из советской номенклатуры не мог ощущать себя в полной безопасности. «Враги народа» внезапно возникали и там и сям, показательные процессы шли один за другим. Особенно много появилось вдруг уже вроде бы давно разгромленных троцкистов. В июне 1937 года по делу «Антисоветской троцкистской военной организации» были осуждены и расстреляны видные советские военачальники во главе с маршалом Михаилом Тухачевским — командармы 1-го ранга Иона Якир, Иероним Уборевич, командарм 2-го ранга Август Корк, комкоры Виталий Примаков, Витовт Путна, Борис Фельдман, Роберт Эйдеман, покончил с собой командарм 1-го ранга Ян Гамарник.

Интересно, что за неделю до суда, 2 июня 1937 года, Сталин, заявив на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны СССР о том, что «такая уйма показаний самих преступников и наблюдения со стороны товарищей, которые работают на местах, такая масса их, что несомненно здесь имеет место военно-политический заговор против Советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами», добавил еще, что этот «заговор» похож на то, что произошло в 1936 году в Испании. Антонову, который прекрасно знал всех расстрелянных, работал в Испании и был когда-то сторонником Троцкого, все это ничего хорошего не сулило.

В конце сентября 1937 года его жена уехала в Сухуми на лечение. В одном из писем к ней от 1 октября 1937 года Антонов писал: «Чувствую напряженность борьбы». По версии Антона Антонова-Овсеенко, его отец в это время консультировал создателей фильма «Ленин в Октябре», который режиссер Михаил Ромм снимал поистине ударными темпами — картина должна была выйти на экраны к 20-летию Октября. Правда, показывать разрешено было только Ленина, Сталина, Дзержинского и Свердлова — такова воля самого Сталина, и Антонов-Овсеенко знал об этом. Его самого в фильме заменил некий рабочий Матвеев, Эйно Рахья — некий рабочий Васильев, Троцкого, Каменева и Зиновьева только ругали, и то заочно. Даже министров Временного правительства с Керенским показали, а большевиков — почти нет. Ну и Горького еще. Так вот, по рассказу Антона Антонова-Овсеенко, 11 октября его отец до позднего вечера консультировал создателей фильма. А когда ночью пришел домой, то вскоре был арестован.

Он сидел на Лубянке, в Лефортове, в Бутырках, снова в Лефортове. Сначала он отрицал все обвинения против него, утверждал, что допущена ошибка, и требовал от следователя предоставить ему «уличающие материалы». Но затем вдруг написал письмо на имя наркома внутренних дел Ежова, в котором признавался в своей «антисоветской деятельности».

«Контрреволюционный троцкизм должен быть разоблачен и уничтожен до конца, — писал он. — И я, оруженосец Троцкого, раскаиваясь во всем совершенном против партии и Советской власти, готов дать чистосердечные признания. Надо прямо сказать, что обвинение меня врагом народа правильно. Я на деле не порвал с контрреволюционным троцкизмом… Эта контрреволюционная организация ставила себе целью противодействие социалистическому строительству, содействие реставрации капитализма, что ее смыкало по существу с фашизмом… Я готов дать развернутые показания следствию о своей антисоветской, контрреволюционной работе, которую осуществлял и в 1937 году».

Нет сомнений, что эти «признания» он дал под физическим или моральным давлением следователей. Вполне возможно, ему пригрозили уничтожением его семьи. Жену Антонова, кстати, арестовали уже 12 октября в Сухуми и привезли в Москву. Не исключено, что ему сообщили об этом, чтобы усугубить его мучения. Как вспоминал потом сын советского партийного и профсоюзного деятеля Михаила Томского Юрий[16], в феврале 1938 года он оказался в одной камере с Антоновым. «Он был нездоров, с опухшими ногами, но держался удивительно бодро, — писал он. — Во второй половине дня вокруг него обычно собирались все обитатели камеры, и Владимир Александрович рассказывал о своих встречах с Лениным, об Октябрьской революции, о борьбе испанского народа против фашизма. О себе он говорил очень скупо.

Владимир Александрович ничего не подписал на “следствии” …С негодованием вспоминал следователя, который предупредил его о предстоящей казни. Помнится один эпизод, рассказанный Владимиром Александровичем. Во время одного из допросов в кабинете следователя не был выключен радиорепродуктор. Следователь, озлобленный упорным отказом арестованного подписать клеветнические материалы, назвал старого революционера врагом народа.

— Ты сам враг народа, ты настоящий фашист, — ответил ему Владимир Александрович.

В этот момент по радио передавали какой-то митинг.

— Слышите, — сказал следователь, — слышите, как нас приветствует народ? Он нам доверяет во всем, а вы будете уничтожены. Я вот за вас орден получил!»

Обвинительное заключение по его делу было утверждено 5 февраля 1938 года. Антонов обвинялся в том, что еще в 1923 году, работая начальником ПУРа, совместно с Троцким разрабатывал план вооруженного выступления против советской власти, а затем, занимая должность полпреда в Чехословакии, Литве и Польше, вел «троцкистскую деятельность в пользу польской и германской военных разведок». Припомнили и Испанию, не забыв его «покровительство» анархистам. Обвинения сводились к тому, что Антонов-Овсеенко вошел в организационную связь с германским генеральным консулом и фактически руководил троцкистской организацией в Барселоне в «борьбе против Испанской республики».

Жена Антонова обвинялась в том, что была связана с польской разведкой и что была осведомлена о шпионской связи своего мужа, а также о деятельности троцкистской террористической организации.

Сохранился рассказ Юрия Томского о том, как Антонова-Овсеенко уводили из камеры. «Владимир Александрович, — вспоминал Томский, — начал прощаться с нами, потом достал черное драповое пальто, снял пиджак, ботинки, раздал почти всю свою одежду и встал полураздетый посреди камеры.

— Я прошу того, кто доживет до свободы, передать людям, что Антонов-Овсеенко был большевиком и остался большевиком до последнего дня.

Мы стояли молча, потрясенные. Дверь камеры открылась вновь. Антонов-Овсеенко направился к выходу. У самого порога он остановился, обнял товарищей, стоявших рядом.

— Прощайте, товарищи, не поминайте лихом!»

Иногда этот рассказ называют описанием последних часов Антонова-Овсеенко перед казнью. Но вряд ли это правильно. Дело происходило в Бутырской тюрьме, а после этого Антонов еще некоторое время сидел в Лефортове. Оттуда его и увезли на так называемый «суд».

Восьмого февраля 1937 года Военная коллегия Верховного суда СССР под председательством Василия Ульриха рассмотрела дела Антонова-Овсеенко и его жены. Происходило это в закрытом режиме, без участия обвинения, защиты и без вызова свидетелей.

Сначала слушали дело Софьи Антоновой-Овсеенко. Она заявила, что виновной себя не признает, с польской разведкой связана не была и ничего не знала о том, что ее муж является шпионом. Приговор — расстрел. Он был приведен в исполнение в тот же день.

В 22 часа 40 минут, когда, скорее всего, его жены уже не было в живых, в зал заседаний привели самого Антонова-Овсеенко. Он тоже заявил, что виновным себя не признает, а показания, данные на предварительном следствии, не подтверждает, так как дал их ложно. Шпионажем он не занимался и троцкистом никогда не был. Он был только примиренцем. В последнем слове Антонов просил провести дополнительное расследование, так как он оговорил себя. Однако все заседание продолжалось всего 20 минут.

Судьям хватило этого времени, чтобы вынести такой же приговор — расстрел с конфискацией имущества.

Он прожил еще сутки. О том, как он их провел — ничего не известно. Владимир Антонов-Овсеенко был расстрелян 10 февраля 1938 года. В 1956 году Военная коллегия Верховного суда СССР полностью реабилитировала и его, и его жену.

Его судьба была довольно типичной для большевиков «раннего призыва». Многие из них, кто не погиб на многочисленных фронтах Гражданской войны и дожил до 30-х годов, разделили такую же незавидную участь.

Они были решительными и мужественными в подпольной революционной борьбе, «железными» и беспощадными к себе и к другим во время войны с «классовым врагом» и «международной буржуазией», они сами пролили немало чужой крови и достигли высоких постов в государстве, но оказались совершенно беспомощными перед лицом «своего» террора. Они были морально раздавлены и сломлены: каялись, поносили в газетах своих бывших уже убитых Сталиным товарищей, приписывали им и себе какие-то чудовищные замыслы и при этом смиренно ждали, пока придут и за ними, не думая даже о сопротивлении или хотя бы о побеге.

Что стояло за всем этим? Желание выжить? Или настолько сильная преданность «красной идее», что даже собственное уничтожение руками своих же единомышленников могло показаться им полезным «делу революции»? Или, наоборот, полное разочарование в революции, которое лишило их последних сил к борьбе? Кто знает. Наверное, и то, и другое, и третье. Но некоторые все же еще находили в себе силы достойно встретить свои последние минуты.


[1] До 1918 года даты приводятся по юлианскому календарю (по старому стилю), который тогда использовался в России. Даты, связанные с событиями за границей, — по григорианскому календарю. С начала XX века юлианский календарь «отстает» от григорианского на 13 дней. В случае необходимости используются двойные даты.

[2] Имеется в виду хранящаяся в Лувре картина Леонардо да Винчи «Портрет госпожи Лизы дель Джокондо» (1503—1505 годы). — Примеч. ред.

[3] В 1924 году чекисты под предлогом встречи с руководителями якобы действовавшей в СССР подпольной контрреволюционной организации убедили Савинкова нелегально приехать в страну из-за границы, арестовали и судили. Савинкова приговорили к смертной казни, но заменили ему приговор на десять лет заключения. По официальной версии, 7 мая 1925 года он покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна кабинета в здании ОГПУ на Лубянке.

[4] Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт) был создан 29—30 апреля 1917 года как орган по координации деятельности судовых комитетов. Он объявлялся «высшей инстанцией всех флотских комитетов Балтийского флота, без одобрения которой ни один приказ, касающийся жизни Балтийского флота, не может иметь силы», и имел право контроля деятельности командования, за исключением оперативных и технических вопросов.

[5] Николай Семенович Чхеидзе (1864—1926), меньшевик, депутат 4-й Государственной думы, с 27 февраля (12 марта) по 6 (19) сентября 1917 года — председатель Исполкома Петроградского совета. С 1921 года в эмиграции. — Примеч. ред.

[6] Подробнее об этом совещании см. в очерке о Л. Б. Каменеве.

[7] Александр Иванович Коновалов (1875—19*49), член 4-й Государственной думы. В марте—мае и сентябре—октябре 1917 года — министр торговли и промышленности Временного правительства. С 1918 года в эмиграции. — Примеч. ред.

[8] Любопытно, что П. Н. Малянтович, как и В. В. Маяковский, тоже «повысил в звании» Антонова-Овсеенко, изобразив его как председателя ВРК. Хотя возможно, что Антонов и сам так представился для большей солидности.

[9] Михаил Иванович Терещенко (1886—1956), в марте—мае 1917-го — министр финансов, в мае—октябре — министр иностранных дел Временного правительства. С 1918 года в эмиграции. — Примеч. ред.

[10] Шестнадцатого мая 1918 года генерал П. Н. Краснов был избран атаманом Всевеликого Войска Донского, был известен как сторонник сотрудничества с Германией. После поражения Германии в Первой мировой войне был вынужден принять решение об объединении с Добровольческой армией генерала Деникина, однако вскоре ушел в отставку и уехал в эмиграцию. Жил во Франции, Германии, писал романы и повести. 22 июня 1941 года обратился к казакам с воззванием: «Я прошу передать всем казакам, что эта война не против России, но против коммунистов, жидов и их приспешников, торгующих Русской кровью. Да поможет Господь немецкому оружию и Хитлеру!» С сентября 1943 года занимал пост начальника Главного управления казачьих войск Имперского министерства восточных оккупированных территорий Германии. В мае 1945 года был захвачен англичанами и передан советским властям. 16 января 1947 года, после судебного процесса, продолжавшегося всего сутки, был повешен в Лефортовской тюрьме.

[11] Самочинно созданная Центральная рада объявила себя высшим законодательным органом Украины в апреле 1917 года. После 25 октября 1917 года Рада провозгласила создание Украинской народной республики, связанной с Россией федеративными отношениями, но после разгона Учредительного собрания объявила Украину независимым государством.

[12] Согласно Брестскому мирному договору между Советской Россией и Германией, а также ее союзниками (подписан 3 марта 1918 года в Брест-Литовске) Германия аннексировала Польшу, Прибалтику, часть Белоруссии и Закавказья, Кроме того, Россия обязывалась признать независимость Украины в лице Центральной рады, Чуть раньше, 27 февраля, представители Рады тоже подписали в Брест-Литовске мирный договор с Германией и ее союзниками, а через несколько дней обратились к Германии с просьбой ввести войска на Украину для помощи «в борьбе с большевизмом», и уже в марте немецкие войска заняли Киев.

[13] Гатчина была переименована в Троцк в 1923 году. С августа 1929 года она стала носить название Красногвардейск, но в январе 1944-го ей было возвращено историческое название. — Примеч. ред.

[14] В декабре 1918 года поселок Иващенково был переименован в Троцк, который в 1927 году получил статус города. В 1929 году он приобрел свое современное название — Чапаевск. — Примеч. ред.

[15] Федерация анархистов Иберии.

[16] Михаил Томский покончил с собой после того, как на процессе «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра» в августе 1936 года Зиновьев и Каменев начали давать показания о причастности М. П. Томского, А. И. Рыкова, Н. И. Бухарина к «контрреволюционной деятельности». «Правда» 23 августа 1936 года сообщала: «ЦК ВКП(б) извещает, что кандидат в члены ЦК ВКП(б) М. П. Томский, запутавшийся в своих связях с контрреволюционными и троцкистско-зиновьевскими террористами, 22 августа на своей даче в Болшеве покончил жизнь самоубийством». Его сын пятнадцатилетний Юрий получил десять лет заключения и девять лет ссылки.

Если Вам попался запороленный архив, а пароль я не указал, то на всякий случай сообщаю, что пароль у всех архивов одинаковый - это домен сайта - shamardanov.ru

Связь с владельцем сайта возможна через электронную почту.

ВНИМАНИЕ! Если какое-то конкретное видео не показывается, или какая-нибудь книга (музыка) не скачиватеся, сообщите мне, пожалуйста! Я ОБЯЗАТЕЛЬНО ПЕРЕЗАЛЬЮ!

© Портал Дамира Шамарданова. 2010-2022.

Подробнее в История, Публикации
Анатолий Георгиевич Алексин – Когда герой переступает страницы…

Индексная страница раздела «Сталинские и другие премии»

Лауреаты Государственной премии Украинской ССР в области науки и техники

Закрыть